Шестое чувство

У камина

Наплывала тень… Догорал камин,Руки на груди, он стоял один,Неподвижный взор устремляя вдаль,Горько говоря про свою печаль:«Я пробрался в глубь неизвестных стран,Восемьдесят дней шел мой караван.Цепи грозных гор, лес, а иногдаСтранные в дали чьи-то города.И не раз из них в тишине ночнойВ лагерь долетал непонятный вой.Мы рубили лес, мы копали рвы,Вечерами к нам подходили львы.Но трусливых душ не было меж нас,Мы стреляли в них, целясь между глаз.Древний я отрыл храм из-под песка,Именем моим названа река,И в стране озер пять больших племенСлушались меня, чтили мой закон.Но теперь я слаб, как во власти сна,И больна душа, тягостно больна.Я узнал, узнал, что такое страх,Погребенный здесь в четырех стенах.Даже блеск ружья, даже плеск волныЭту цепь порвать ныне не вольны…»И, тая в глазах злое торжество,Женщина в углу слушала его.

Оборванец

Я пойду по гулким шпаламДумать и следитьВ небе желтом, в небе аломРельс бегущих нить.В залы пасмурные станцийЗабреду, дрожа,Коль не сгонят оборванцаС криком сторожа.А потом мечтой упрямойВспомню в сотый разБыстрый взгляд красивой дамы,Севшей в первый класс.Что ей, гордой и далекой,Вся моя любовь?Но такой голубоокойМне не видеть вновь!Расскажу я тайну другу,Подтруню над ним,В теплый час, когда по лугуВечер стелет дым.И с улыбкой безобразнойОн ответит: «Ишь!Начитался дряни разной,Вот и говоришь».

На берегу моря

Уронила луна из ручек —Так рассеянна до сих пор —Веер самых розовых тучекНа морской голубой ковер.Наклонилась… достать мечтаетСеребристой тонкой рукой,Но напрасно! Он уплывает,Уносимый быстрой волной.Я б достать его взялся… смело,Луна, я б прыгнул в поток,Если б ты спуститься хотелаИль подняться к тебе я мог.

Искусство

Созданье тем прекрасней,Чем взятый материалБесстрастней —Стих, мрамор иль металл.О светлая подруга,Стеснения гони,Но тугоКотурны затяни.Прочь легкие приемы,Башмак по всем ногам,ЗнакомыйИ нищим, и богам.Скульптор, не мни покорнойИ вялой глины ком,УпорноМечтая о другом.С паросским иль каррарскимБорись обломком ты,Как с царскимЖилищем красоты.Прекрасная темница!Сквозь бронзу СиракузГлядитсяНадменный облик муз.Рукою нежной братаОчерчивай уклонАгата,И выйдет Аполлон.Художник! АкварелиТебе не будет жаль!В купелиРасплавь свою эмаль.Твори сирен зеленыхС усмешкой на губах,СклоненныхЧудовищ на гербах.В трехъярусном сияньеМадонну и Христа,ПыланьеЛатинского креста.Все прах. – Одно, ликуя,Искусство не умрет.СтатуяПереживет народ.И на простой медали,Открытой средь камней,ВидалиНеведомых царей.И сами боги тленны,Но стих не кончит петь,Надменный,Властительней, чем медь.Чеканить, гнуть, бороться, —И зыбкий сон мечтыВольетсяВ бессмертные черты.

Гиппопотам

Гиппопотам с огромным брюхомЖивет в яванских тростниках,Где в каждой яме стонут глухоЧудовища, как в страшных снах.Свистит боа, скользя над кручей,Тигр угрожающе рычитИ буйвол фыркает могучий,А он пасется или спит.Ни стрел, ни острых ассагаев, —Он не боится ничего,И пули меткие сипаевСкользят по панцирю его.И я в родне гиппопотама:Одет в броню моих святынь.Иду торжественно и прямоБез страха посреди пустынь.

Открытие Америки

Поэма

Песнь первая

Свежим ветром снова сердце пьяно,Тайный голос шепчет: «Все покинь!»Перед дверью над кустом бурьянаНебосклон безоблачен и синь,В каждой луже запах океана,В каждом камне веянье пустынь.Мы с тобою, Муза, быстроноги,Любим ивы вдоль степной дороги,Мерный скрип колес и вдалекеБелый парус на большой реке.Этот мир, такой святой и строгий,Что нет места в нем пустой тоске.Ах, в одном божественном движенье,Косным, нам дано преображенье,В нем и мы – не только отраженье,В нем живым становится, кто жил…О пути земные, сетью жил,Розой вен вас бог расположил!И струится, и поет по венамРадостно бушующая кровь.Нет конца обетам и изменам,Нет конца веселым переменам,И отсталых подгоняют вновьПлетью боли Голод и Любовь.Дикий зверь бежит из пущей в пущи,Краб ползет на берег при луне,И блуждает ястреб в вышине, —Голодом и Страстью всемогущейВсе больны, – летящий и бегущий,Плавающий в черной глубине.Веселы, нежданны и кровавыРадости, печали и забавыДикой и пленительной земли.Но всего прекрасней жажда славы,Для нее родятся короли,В океанах ходят корабли.Что же, Муза, нам с тобою мало,Хоть нежны мы, быть всегда вдвоем!Скорбь о высшем в голосе твоем:Хочешь, мы с тобою уплывемВ страны нарда, золота, кораллаВ первой каравелле адмирала?Видишь? Город… веянье знамен…Светит солнце, яркое, как в детстве,С колоколен раздается звон,Провозвестник радости, не бедствий,И над портом, словно тяжкий стон,Слышен гул восторга и приветствий.Где ж Колумб? Прохожий, укажи!В келье разбирает чертежиС нашим старым приором Хуаном.В этих прежних картах столько лжи,А шутить не должно с океаномДаже самым смелым капитанам.Сыплется в узорное окноЗолото и пурпур повечерий,Словно в зачарованной пещере,Сон и явь сливаются в одно,Время тихо, как веретеноФеи-сказки дедовских поверий.В дорогой кольчуге Христофор,Старый приор в праздничном убранстве,А за ними поднимает взорТа, чей дух – крылатый метеор,Та, чей мир в святом непостоянстве,Чье названье Муза Дальних Странствий.Странны и горды обрывки фраз:«Путь на юг? Там был уже Диас…»– Да, но кто слыхал его рассказ?.. —«…У страны Великого МоголаОстрова…» – Но где же? Море голо.Путь на юг… – «Сеньор! А Марко Поло?»Вот взвился над старой башней флаг,Постучали в дверь – условный знак, —Но друзья не слышат. В жарком споре —Что для них отлив, растущий в море!..Столько не разобрано бумаг,Столько не досказано историй!Лишь когда в сады спустилась мгла,Стало тихо и прохладно стало,Муза тайный долг свой угадала,Подошла и властно адмирала,Как ребенка, к славе увелаОт его рабочего стола.

Песнь вторая

Двадцать дней, как плыли каравеллы,Встречных волн проламывая грудь.Двадцать дней, как компасные стрелыВместо карт указывали путь,И как самый бодрый, самый смелыйБез тревожных снов не мог заснуть.И никто на корабле, бегущемК дивным странам, заповедным кущам,Не дерзал подумать о грядущем.В мыслях было пусто и темно.Хмуро измеряли лотом дно,Парусов чинили полотно.Астрологи в вечер их отплытьяВысчитали звездные событья,Их слова гласили: «Все обман».Ветер слева вспенил океан,И пугали ужасом наитьяТемные пророчества гитан.И напрасно с кафедры прелатыСтолько обещали им наград,Обещали рыцарские латы,Царства обещали вместо платы,И про золотой индийский садСтолько станц гремело и баллад…Все прошло, как сон! А в настоящем —Смутное предчувствие беды,Вместо славы – тяжкие трудыИ под вечер – призраком горящим,Злобно ждущим и жестоко мстящим —Солнце в бездне огненной воды.Хозе помешался и сначалаС топором пошел на адмирала,А потом забился в дальний трюмИ рыдал… Команда не внимала,И несчастный помутневший умБыл один во власти страшных дум.По ночам садились на канатыИ шептались – а хотелось выть:«Если долго вслед за солнцем плыть,То беды кровавой не избыть:Солнце в бездне моется проклятой,Солнцу ненавистен соглядатай!»Но Колумб забыл бунтовщиков,Он молчит о лени их и пьянстве.Целый день на мостике готов,Как влюбленный, грезить о пространстве.В шуме волн он слышит сладкий зов,Уверенья Музы Дальних Странствий.И пред ним смирялись моряки:Так над кручей злобные быкиТопчутся, их гонит пастырь горный,В их сердцах отчаянье тоски,В их мозгу гнездится ужас черный,Взор свиреп… и все ж они покорны!Но не в город и не под копьеСмуглым и жестоким пикадорамАдмирал холодным гонит взоромСтадо оробелое свое,А туда, в иное бытие,К новым, лучшим травам и озерам.Если светел мудрый астролог,Увидав безвестную комету,Если, новый отыскав цветок,Мальчик под собой не чует ног,Если выше счастья нет поэту,Чем придать нежданный блеск сонету,Если, как подарок, нам данаМыслей неоткрытых глубина,Своего не знающая дна,Старше солнц и вечно молодая…Если смертный видит отсвет рая,Только неустанно открывая:– То Колумб светлее, чем женихНа пороге радостей ночных,Чудо он духовным видит оком,Целый мир, неведомый пророкам,Что залег в пучинах голубых,Там, где запад сходится с востоком.Эти воды богом прокляты!Этим страшным рифам нет названья!Но навстречу жадного мечтаньяУж плывут, плывут, как обещанья,В море ветви, травы и цветы,В небе птицы странной красоты.

Песнь третья

«Берег, берег!..» И чинивший знамяЗамер, прикусив зубами нить,А державший голову рукамиСразу не посмел их опустить.Вольный ветер веял парусами,Каравеллы продолжали плыть.Кто он был, тот первый, светлоокий,Что, завидев с палубы высокойВ диком море остров одинокий,Закричал, как коршуны кричат?Старый кормщик, рыцарь иль пират,Ныне он Колумбу – младший брат!Что один исчислил по таблицам,Чертежам и выцветшим страницам,Ночью угадал по вещим снам, —То увидел в яркий полдень самТот, другой, подобный зорким птицам,Только птицам, Муза, им и нам.Словно дети, прыгают матросы,Я так счастлив… нет, я не могу…Вон журавль смешной и длинноносыйПолетел на белые утесы,В синем небе описав дугу,Вот и берег… мы на берегу.Престарелый, в полном облаченье,Патер совершил богослуженье,Он молил: «О боже, не покиньГрешных нас…» – кругом звучало пенье,Медленная, медная латыньПороднилась с шумами пустынь.И казалось, эти же поляныНам не раз мерещились в бреду…Так же на змеистые лианыС криками взбегали обезьяны.Цвел волчец. Как грешники в аду,Звонко верещали какаду…Так же сладко лился в наши грудиАромат невиданных цветов,Каждый шаг был так же странно нов,Те же выходили из кустов,Улыбаясь и крича о чуде,Красные, как медь, нагие люди.Ах! Не грезил с нами лишь один,Лишь один хранил в душе тревогу,Хоть сперва, склонясь, как паладинНабожный, и он молился богу,Хоть теперь целует прах долин,Стебли трав и пыльную дорогу.Как у всех матросов, грудь нага,В левом ухе медная серьгаИ на смуглой шее нить коралла,Но уста (их тайна так строга),Взор, где мысль гореть не перестала,Выдали нам, Муза, адмирала.Он печален, этот человек,По морю прошедший, как по суше,Словно шашки, двигающий душиОт родных селений, мирных негК диким устьям безымянных рек…Что он шепчет!.. Муза, слушай, слушай!«Мой высокий подвиг я свершил,Но томится дух, как в темном склепе.О великий боже, боже сил,Если я награду заслужил,Вместо славы и великолепийДай позор мне, вышний, дай мне цепи!Крепкий мех так горд своим вином,Но когда вина не стало в нем,Пусть хозяин бросит жалкий ком!Раковина я, но без жемчужин,Я поток, который был запружен, —Спущенный, теперь уже не нужен».Да! Пробудит в черни площаднойТолько смех бессмысленно-тупой,Злость в монахах, ненависть в дворянствеГений, обвиненный в шарлатанстве!Как любовник, для игры инойОн покинут Музой Дальних Странствий…Я молчал, закрыв глаза плащом.Как струна, натянутая туго,Сердце билось быстро и упруго,Как сквозь сон я слышал, что подругаМне шепнула: «Не скорби о том,Кто Колумбом назван… Отойдем!»

Памяти Анненского

К таким нежданным и певучим бреднямЗовя с собой умы людей,Был Иннокентий Анненский последнимИз царскосельских лебедей.Я помню дни: я, робкий, торопливый,Входил в высокий кабинет,Где ждал меня спокойный и учтивый,Слегка седеющий поэт.Десяток фраз, пленительных и странных,Как бы случайно уроня,Он вбрасывал в пространства безымянныхМечтаний – слабого меня.О, в сумрак отступающие вещи,И еле слышные духи,И этот голос, нежный и зловещий,Уже читающий стихи!В них плакала какая-то обида,Звенела медь и шла гроза,А там, над шкафом, профиль ЕврипидаСлепил горящие глаза.…Скамью я знаю в парке. Мне сказали,Что он любил сидеть на ней,Задумчиво смотря, как сини далиВ червонном золоте аллей.Там вечером и страшно, и красиво,В тумане светит мрамор плит,И женщина, как серна боязлива,Во тьме к прохожему спешит.Она глядит, она поет и плачет,И снова плачет и поет,Не понимая, что все это значит,Но только чувствуя – не тот.Журчит вода, протачивая шлюзы,Сырой травою пахнет мгла,И жалок голос одинокой музы,Последней – Царского Села.

Венеция

Поздно. Гиганты на башнеГулко ударили три.Сердце ночами бесстрашней.Путник, молчи и смотри.Город, как голос наяды,В призрачно-светлом былом,Кружев узорней – аркады,Воды застыли стеклом.Верно, скрывают колдунийЗавесы черных гондолТам, где огни на лагуне —Тысячи огненных пчел.Лев на колонне, и яркоЛьвиные очи горят,Держит евангелье Марка,Как серафимы, крылат.А на высотах собора,Где от мозаики блеск,Чу, голубиного хораВздох, воркованье и плеск.Может быть, это лишь шуткаСкал и воды колдовство.Марево? Путнику жутко,Вдруг… никого, ничего?Крикнул. Его не слыхали,Он, оборвавшись, упалВ зыбкие, бледные далиВенецианских зеркал.

Пятистопные ямбы

М. Л. Лозинскому

Я помню ночь, как черную наяду,В морях под знаком Южного Креста.Я плыл на юг; могучих волн громадуВзрывали мощно лопасти винта,И встречные суда, очей отраду,Брала почти мгновенно темнота.О, как я их жалел, как было странноМне думать, что они идут назадИ не остались в бухте необманной,Что Дон Жуан не встретил Донны Анны,Что гор алмазных не нашел СиндбадИ Вечный жид несчастней во сто крат.Но проходили месяцы, обратноЯ плыл и увозил клыки слонов,Картины абиссинских мастеров,Меха пантер – мне нравились их пятна —И то, что прежде было непонятно,Презренье к миру и усталость снов.Я молод был, был жаден и уверен,Но дух земли молчал, высокомерен,И умерли слепящие мечты,Как умирают птицы и цветы.Теперь мой голос медлен и размерен,Я знаю, жизнь не удалась… и ты.Ты, для кого искал я на ЛевантеНетленный пурпур королевских мантий,Я проиграл тебя, как ДамаянтиКогда-то проиграл безумный Наль.Взлетели кости, звонкие, как сталь,Упали кости – и была печаль.Сказала ты, задумчивая, строго:«Я верила, любила слишком много,А ухожу, не веря, не любя,И пред лицом всевидящего бога,Быть может, самое себя губя,Навек я отрекаюсь от тебя».Твоих волос не смел поцеловать я,Ни даже сжать холодных, тонких рук,Я сам себе был гадок, как паук,Меня пугал и мучил каждый звук,И ты ушла в простом и темном платье,Похожая на древнее распятье.То лето было грозами полно,Жарой и духотою небывалой,Такой, что сразу делалось темноИ сердце биться вдруг переставало,В полях колосья сыпали зерно,И солнце даже в полдень было ало.И в реве человеческой толпы,В гуденье проезжающих орудий,В немолчном зове боевой трубыЯ вдруг услышал песнь моей судьбыИ побежал, куда бежали люди,Покорно повторяя: буди, буди.Солдаты громко пели, и словаНевнятны были, сердце их ловило:«Скорей вперед! Могила, так могила!Нам ложем будет свежая трава,А пологом – зеленая листва,Союзником – архангельская сила».Так сладко эта песнь лилась, маня,Что я пошел, и приняли меняИ дали мне винтовку, и коня,И поле, полное врагов могучих,Гудящих грозно бомб и пуль певучих,И небо в молнийных и рдяных тучах.И счастием душа обожженаС тех самых пор; веселием полнаИ ясностью, и мудростью; о богеСо звездами беседует она,Глас бога слышит в воинской тревогеИ божьими зовет свои дороги.Честнейшую честнейших херувим,Славнейшую славнейших серафим,Земных надежд небесное свершеньеОна величит каждое мгновеньеИ чувствует к простым словам своимВниманье, милость и благоволенье.Есть на море пустынном монастырьИз камня белого, золотоглавый,Он озарен немеркнущею славой.Туда б уйти, покинуть мир лукавый,Смотреть на ширь воды и неба ширь…В тот золотой и белый монастырь!

Пиза

Солнце жжет высокие стены,Крыши, площади и базары.О янтарный мрамор СиеныИ молочно-белый Каррары!Все спокойно под небом ясным.Вот, окончив псалом последний,Возвращаются дети в красномПо домам от поздней обедни.Где ж они, суровые громыЗолотой тосканской равнины,Ненасытная страсть СодомыИ голодный вопль Уголино?Ах, и мукам счет и усладамНе веками ведут – годами!Гибеллины и гвельфы рядомЗадремали в гробах с гербами.Все проходит, как тень, но времяОстается, как прежде, мстящим,И былое, темное бремяПродолжает жить в настоящем.Сатана в нестерпимом блеске,Оторвавшись от старой фрески,Наклонился с тоской всегдашнейНад кривою Пизанской башней.

Юдифь

Какой мудрейшею из мудрых пифийПоведан будет нам нелицемерныйРассказ об иудеянке Юдифи,О вавилонянине Олоферне?Ведь много дней томилась Иудея,Опалена горячими ветрами,Ни спорить, ни покорствовать не смеяПред красными, как зарево, шатрами.Сатрап был мощен и прекрасен телом,Был голос у него, как гул сраженья,И все же девушкой не овладелоТомительное головокруженье.Но, верно, в час блаженный и проклятый,Когда, как омут, приняло их ложе,Поднялся ассирийский бык крылатый,Так странно с ангелом любви несхожий.Иль, может быть, в дыму кадильниц реяИ вскрикивая в грохоте тимпана,Из мрака будущего СаломеяКичилась головой Иоканаана.

Возвращение

Анне Ахматовой

Я из дому вышел, когда все спали,Мой спутник скрывался у рва в кустах,Наверно, наутро меня искали,Но было поздно, мы шли в полях.Мой спутник был желтый, худой, раскосый,О, как я безумно его любил,Под пестрой хламидой он прятал косу,Глазами гадюки смотрел и ныл.О старом, о странном, о безбольном,О вечном слагалось его нытье,Звучало мне звоном колокольным,Ввергало в истому, в забытье.Мы видели горы, лес и воды,Мы спали в кибитках чужих равнин.Порою казалось – идем мы годы,Казалось порою – лишь день один.Когда ж мы достигли стены Китая,Мой спутник сказал мне: «Теперь прощай.Нам разны дороги: твоя – святая,А мне, мне сеять мой рис и чай».На белом пригорке, над полем чайным,У пагоды ветхой сидел Будда.Пред ним я склонился в восторге тайном,И было сладко, как никогда.Так тихо, так тихо над миром дольным,С глазами гадюки, он пел и пелО старом, о странном, о безбольном,О вечном, и воздух вокруг светлел.

Солнце духа

Как могли мы прежде жить в покоеИ не ждать ни радостей, ни бед,Не мечтать об огнезарном бое,О рокочущей трубе побед.Как могли мы… но еще не поздно,Солнце духа наклонилось к нам,Солнце духа благостно и грозноРазлилось по нашим небесам.Расцветает дух, как роза мая,Как огонь, он разрывает тьму,Тело, ничего не понимая,Слепо повинуется ему.В дикой прелести степных раздолий,В тихом таинстве лесной глушиНичего нет трудного для волиИ мучительного для души.Чувствую, что скоро осень будет,Солнечные кончатся трудыИ от древа духа снимут людиЗолотые, зрелые плоды.

Падуанский собор

Да, этот храм и дивен, и печален,Он – искушенье, радость и гроза,Горят в окошечках исповедаленЖеланьем истомленные глаза.Растет и падает напев органаИ вновь растет полнее и страшней,Как будто кровь, бунтующая пьяноВ гранитных венах сумрачных церквей.От пурпура, от мучеников томных,От белизны их обнаженных тел,Бежать бы из-под этих сводов темных,Пока соблазн душой не овладел.В глухой таверне старого кварталаСесть на террасе и спросить вина,Там от воды приморского каналаСовсем зеленой кажется стена.Скорей! Одно последнее усилье!Но вдруг слабеешь, выходя на двор, —Готические башни, словно крылья,Католицизм в лазури распростер.

Отъезжающему

Нет, я не в том тебе завидуюС такой мучительной обидою,Что уезжаешь ты и вскореНа Средиземном будешь море.И Рим увидишь, и Сицилию,Места, любезные Виргилию,В благоухающей, лимоннойТрущобе сложишь стих влюбленный.Я это сам не раз испытывал,Я солью моря грудь пропитывал,Над Арно, Данта чтя обычай,Слагал сонеты Беатриче.Что до природы мне, до древности,Когда я полон жгучей ревности,Ведь ты во всем ее убранствеУвидел Музу Дальних Странствий.Ведь для тебя в руках изменницыВ хрустальном кубке нектар пенится,И огнедышащей беседыТы знаешь молнии и бреды.А я, как некими гигантами,Торжественными фолиантамиОт вольной жизни заперт в нишу,Ее не вижу и не слышу.

Снова море

Я сегодня опять услышал,Как тяжелый якорь ползет,И я видел, как в море вышелПятипалубный пароход,Оттого-то и солнце дышит,А земля говорит, поет.Неужель хоть одна есть крысаВ грязной кухне иль червь в норе,Хоть один беззубый и лысыйИ помешанный на добре,Что не слышат песен Улисса,Призывающего к игре?Ах, к игре с трезубцем Нептуна,С косами диких нереидВ час, когда буруны, как струны,Звонко лопаются и дрожитПена в них или груди юной,Самой нежной из Афродит.Вот и я выхожу из домаПовстречаться с иной судьбой,Целый мир, чужой и знакомый,Породниться готов со мной:Берегов изгибы, изломы,И вода, и ветер морской.Солнце духа, ах, беззакатно,Не земле его побороть,Никогда не вернусь обратно,Усмирю усталую плоть,Если лето благоприятно,Если любит меня господь.

«Я вежлив с жизнью современною…»

Я вежлив с жизнью современною,Но между нами есть преграда.Все, что смешит ее, надменную,Моя единая отрада.Победа, слава, подвиг – бледныеСлова, затерянные ныне,Гремят в душе, как громы медные,Как голос господа в пустыне.Всегда ненужно и непрошеноВ мой дом спокойствие входило:Я клялся быть стрелою, брошеннойРукой Немврода иль Ахилла.Но нет, я не герой трагический,Я ироничнее и суше,Я здесь, как идол металлическийСреди фарфоровых игрушек.Он помнит головы курчавые,Склоненные к его подножью,Жрецов молитвы величавые,Грозу в лесах, объятых дрожью.И видит, горестно-смеющийся,Всегда недвижные качели.Где даме с грудью выдающейсяПастух играет на свирели.

Восьмистишие

Ни шороха полночных далей,Ни песен, что певала мать,Мы никогда не понималиТого, что стоило понять.И, символ горнего величья,Как некий благостный завет,Высокое косноязычьеТебе даруется, поэт.

Вечер

Как этот ветер грузен, не крылат!С надтреснутою дыней схож закат,И хочется подталкивать слегкаКатящиеся вяло облака.В такие медленные вечераКоней карьером гонят кучера,Сильней веслом рвут воду рыбаки,Ожесточенней рубят лесникиОгромные, кудрявые дубы…А те, кому доверены судьбыВселенского движения и в комВсех ритмов бывших и небывших дом,Слагают окрыленные стихи,Расковывая косный сон стихий.

Болонья

Нет воды вкуснее, чем в Романье,Нет прекрасней женщин, чем в Болонье,В лунной мгле разносятся признанья,От цветов струится благовонье.Лишь фонарь идущего вельможиНа мгновенье выхватит из мракаМежду кружев розоватость кожи,Длинный ус, что крутит забияка.И его скорей проносят мимо,А любовь глядит и торжествует.О, как пахнут волосы любимой,Как дрожит она, когда целует.Но вино, чем слаще, тем хмельнее,Дама, чем красивей, тем лукавей,Вот уже уходят ротозеиВ тишине мечтать о высшей славе.И они придут, придут до светаС мудрой думой о ЮстинианеК темной двери университета,Векового логовища знаний.Старый доктор сгорблен в красной тоге,Он законов ищет в беззаконьи,Но и он порой волочит ногиПо веселым улицам Болоньи.

Деревья

Я знаю, что деревьям, а не нам,Дано величье совершенной жизни.На ласковой земле, сестре звездам,Мы – на чужбине, а они – в отчизне.Глубокой осенью в полях пустыхЗакаты медно-красные, восходыЯнтарные окраске учат их, —Свободные, зеленые народы.Есть Моисеи посреди дубов,Марии между пальм… Их души, верно,Друг другу посылают тихий зовС водой, струящейся во тьме безмерной.И в глубине земли, точа алмаз,Дробя гранит, ключи лепечут скоро,Ключи поют, кричат – где сломан вяз,Где листьями оделась сикомора.О, если бы и мне найти страну,В которой мог не плакать и не петь я,Безмолвно поднимаясь в вышинуНеисчислимые тысячелетья!

Андрей Рублев

Я твердо, я так сладко знаю,С искусством иноков знаком,Что лик жены подобен раю,Обетованному творцом.Hoc – это древа ствол высокий;Две тонкие дуги бровейНад ним раскинулись, широки,Изгибом пальмовых ветвей.Два вещих сирина, два глаза,Под ними сладостно поют,Велеречивостью рассказаВсе тайны духа выдают.Открытый лоб – как свод небесный,И кудри – облака над ним;Их, верно, с робостью прелестнойКасался нежный серафим.И тут же, у подножья древа,Уста – как некий райский цвет,Из-за какого матерь ЕваБлагой нарушила завет.Все это кистью достохвальнойАндрей Рублев мне начертал,И этой жизни труд печальныйБлагословеньем божьим стал.

Я и вы

Да, я знаю, я вам не пара,Я пришел из иной страны,И мне нравится не гитара,А дикарский напев зурны.Не по залам и по салонамТемным платьям и пиджакам —Я читаю стихи драконам,Водопадам и облакам.Я люблю – как араб в пустынеПрипадает к воде и пьет,А не рыцарем на картине,Что на звезды смотрит и ждет.И умру я не на постели,При нотариусе и враче,А в какой-нибудь дикой щели,Утонувшей в густом плюще,Чтоб войти не во всем открытый,Протестантский, прибранный рай,А туда, где разбойник, мытарьИ блудница крикнут: вставай!

Мужик

В чащах, в болотах огромных,У оловянной реки,В срубах мохнатых и темныхСтранные есть мужики.Выйдет такой в бездорожье,Где разбежался ковыль,Слушает крики стрибожьи,Чуя старинную быль.С остановившимся взглядомЗдесь проходил печенег…Сыростью пахнет и гадомВозле мелеющих рек.Вот уже он и с котомкой,Путь оглашая леснойПесней протяжной, негромкой,Но озорной, озорной.Путь этот – светы и мраки,Посвист разбойный в полях,Ссоры, кровавые дракиВ страшных, как сны, кабаках.В гордую нашу столицуВходит он – боже, спаси! —Обворожает царицуНеобозримой РусиВзглядом, улыбкою детской,Речью такой озорной, —И на груди молодецкойКрест просиял золотой.Как не погнулись – о, горе! —Как не покинули местКрест на Казанском собореИ на Исакии крест?Над потрясенной столицейВыстрелы, крики, набат.Город ощерился львицей,Обороняющей львят.«Что ж, православные, жгитеТруп мой на темном мосту,Пепел по ветру пустите…Кто защитит сироту?В диком краю и убогомМного таких мужиков,Слышен по вашим дорогамРадостный гул их шагов».

Рабочий

Он стоит пред раскаленным горном,Невысокий старый человек.Взгляд спокойный кажется покорнымОт миганья красноватых век.Все товарищи его заснули,Только он один еще не спит:Все он занят отливаньем пули,Что меня с землею разлучит.Кончил, и глаза повеселели.Возвращается. Блестит луна.Дома ждет его в большой постелиСонная и теплая жена.Пуля, им отлитая, просвищетНад седою, вспененной Двиной,Пуля, им отлитая, отыщетГрудь мою, она пришла за мной.Упаду, смертельно затоскую,Прошлое увижу наяву,Кровь ключом захлещет на сухую,Пыльную и мятую траву.И господь воздаст мне полной меройЗа недолгий мой и горький век.Это сделал, в блузе светло-серой,Невысокий старый человек.