Щедрый дар

Грейси не была в камере хранения два года. И теперь, собравшись с духом, была готова к тому, что все покрылось плесенью. И пылью. И ржавчиной. К счастью, они с Гаррисоном были одеты соответственно. Каждый вооружился канцелярским ножом, прихватив несколько коробок на случай, если Гаррисон захочет увезти что-то из вещей.

Она нарочно оставила хранилище на последний день путешествия, ведь там находилось все, что осталось от души и сердца Гарри Сагаловски. Накануне после игры они посетили приют и больницу, где он служил волонтером, и очень многие помнили их с Грейси. Потом они поужинали в их любимой закусочной-барбекю, владелец и шеф-повар которой поделился историями о том, как они с Гарри вели извечный дружеский спор, чей соус лучше. Шеф признался Гаррисону и Грейси, что все-таки было что-то в соусе чили, который готовил Гарри, а ему так и не удалось повторить, хотя он был почти уверен, что этот секрет как-то связан с тмином.

День завершился в его гостиничном номере, где отдыхали и, заранее взяв напрокат диск, смотрели «Африканскую королеву», любимый фильм Гарри. Это тоже весьма удивило Гаррисона, поскольку фильм в некотором роде посвящен войне, при этом, впрочем, не лишен романтики. А ведь отец считал, что романтические отношения глупы и бесполезны.

Грейси было интересно, как к этому относился Гаррисон. По большей части он казался ничуть не более романтичным, чем отец, согласно его словам. Правда, за последние пару дней и в Нью-Йорке случались моменты, когда она чувствовала, что он смотрит на нее как-то особенно, или говорит нечто такое, или все вокруг вдруг точно замирает и кажется, пожалуй, романтичным. Или нет? Было между ними последние два дня нечто общее, объединяющее, витавшее. Предчувствие романтики.

И сегодняшний вечер наверняка не станет исключением, так как последним пунктом путешествия числилось посещение танцевального зала «Мундроп» – воплощение романтизма старого Голливуда, где Грейс планировала научить Гаррисона танцевать так, как когда-то учил ее Гарри.

Если и после этого Гаррисон по-прежнему будет видеть в отце бесчувственного, холодного, бессердечного типа, для которого не имело значения ничего, кроме денег, это просто безнадежный случай, и что делать дальше Грейси не знала. С другой стороны, она ведь так и не приняла его версию о том, что Гарри был бесчувственным, холодным, бессердечным типом, для которого не имело значения ничего, кроме денег, хотя он настаивал, вероятно, небезосновательно верил в это, а значит, и она тоже безнадежный случай. Что ж, если так, они безнадежны оба.

Ей пришлось повозиться несколько секунд с замком на двери камеры хранения, прежде чем он поддался. Металлическая дверь застонала и зарычала, давно забытое помещение извергло весьма специфический аромат, некую смесь запахов старых книг, старых носков и старого человека. Грейси заглянула в самое сердце их добычи, комнату с серыми стенами из шлакоблока, двадцати футов в ширину и двадцати в глубину, задумавшись, с чего начать.

– Наверное, мне стоило попытаться отыскать семью Гарри, когда его не стало. Но я была искренне уверена, что у него ее нет.

– На похоронах совсем никого не было? – В этом вопросе чувствовалось неравнодушие, а может быть, и печаль.

Возможно, еще жива часть его, способная простить и даже полюбить отца, или хотя бы время от времени думать о нем с теплотой и симпатией. Да, вероятнее всего, он не мог ощутить острое горе от потери человека, которого не видел большую часть своей жизни, даже толком не знал, однако его все-таки начинала привлекать мысль о том, что отец не был таким уж отъявленным негодяем, каким он привык представлять.

Несмотря на его безрадостный тон, Грейси улыбнулась вопросу.

– Что вы, было множество людей. Прощание длилось три дня, чтобы каждый желающий мог выразить соболезнования. Но даже после этого на его похороны пришли сотни людей.

– Но никого от семьи. Ни от одной из его семей.

– В каком-то смысле его семья была здесь. – Грейси надеялась, что Гаррисон не истолкует ее слова превратно, не желая, впрочем, преуменьшать значение родственных связей Гарри с ним и с Вивиан. Она лишь хотела успокоить, дать понять, что его отец не был один, когда умирал, с ним находились любящие люди.

Гаррисон, кажется, и не собирался обижаться.

– И все-таки это не то же самое. Хоть кто-нибудь из его настоящей семьи должен был приехать.

Грейси чуть помедлила в нерешительности и осторожно положила ладонь ему на плечо. Гаррисон обернулся в ответ на прикосновение, его взгляд сначала упал на ее руку, затем на ее лицо, но он не отстранился.

– Ваш отец оставил след во множестве жизней. Изменил судьбы многих людей. И сможет помочь еще большему числу нуждающихся, когда его состояние пойдет на благие цели.

Гаррисон сделал глубокий вдох, выдохнул и, не осознавая, что делает это, положил руку на ее ладонь.

– Не могу понять одного: почему он мог и хотел делать это лишь для чужих людей.

Грейси тоже не понимала. Должна существовать какая-то причина. Но им, возможно, не суждено узнать о ней. Она снова посмотрела внутрь хранилища. Вероятно, стоит искать объяснения именно здесь.

Раскладывая вещи, она старалась тщательно их систематизировать. Мебель слева, коробки справа, одежда и предметы обихода в середине, и два узеньких прохода между ними. Почти половина коробок была занята книгами и коллекцией пластинок, в основном джазовых и оркестровых записей. Многие полны реликвий и сувениров, связанных с его любимой командой «Цинциннати Редс». Грейси хотела в первую очередь открыть коробки, что стояли впереди остальных. Именно в них хранились личные вещи, в том числе фотографии, которые Гаррисон непременно должен увидеть.

Она подошла к ближайшей коробке, легко провела ножом по всей длине клейкой ленты с резким «вжик». Гаррисон сделал несколько шагов внутрь хранилища, когда Грейси уже окончательно распечатала коробку и извлекла оттуда несколько слоев тонкой упаковочной бумаги, источавшей аромат кедра. Первое, на что она наткнулась, оказалась большая пивная кружка, которую они с Гарри привезли с Октоберфеста[5], подняла ее, чтобы показать Гаррисону, и улыбнулась.

– Фидите? – сказала она, имитируя немецкий акцент, который, признаться, ей не особенно удавался. – Ваш папа любить Schwarzbier und leberwurst[6]. Он быть настоящий Feinschmecker[7].

Гаррисон негромко рассмеялся, даже сделал еще несколько шагов навстречу Грейси.

– Хм, Feinschmecker?

– Ja[8].

Затем, оставив притворный акцент, она заговорила своим обычным голосом:

– Честное слово, мне захотелось ударить его, когда он впервые так назвал меня. Немецкий не самый простой для понимания язык.

– Так что же такое Feinschmecker?

– Знаток и ценитель изысканной пищи. Хотя, пожалуй, пиво и ливерную колбасу едва ли можно назвать таковыми. Наверное, достаточно сказать, что ему нравилась Hausmannskost[9].

Гаррисон кивнул. Приблизился еще на несколько шагов.

– Не знал, что отец говорит по-немецки.

– И между прочим, весьма неплохо. Он вырос здесь в одном из немецких районов.

Грейси протянула Гаррисону керамическую кружку с изображением таксы в немецких национальных кожаных штанах, играющей на аккордеоне. Очень осторожно он наконец подошел к ней на расстояние вытянутой руки и взял кружку.

– А еще, Гарри отлично исполнял танец маленьких утят.

– Нет! – категорически отрицал Гаррисон. И взглянул прямо на нее, поймав на себе ее взгляд. Поставил кружку. – Вы никогда не заставите меня поверить, что мой отец мог танцевать танец маленьких утят.

Грейси порылась в коробке в поисках еще какого-то предмета.

– Если когда-нибудь окажетесь в Сиэтле, найдите меня. Покажу вам фотографию в качестве доказательства. О, вы только посмотрите! – воскликнула она, извлекая что-то еще, и не позволила Гаррисону хоть как-то ответить на предложение «если когда-нибудь окажетесь в Сиэтле». И о чем она думала, озвучивая это? – Вот, это я подарила Гарри на Рождество.

Она вытащила пластиковое электронное устройство размером с зубную щетку, которое, если нажать на указанное место, начинало светиться, издавая забавные звуки, и, в целом, довольно раздражающее.

– Что это такое?

– Это же звуковая отвертка, такая же, как у Доктора Кто из сериала.

– Но «Доктор Кто» – научная фантастика. Отец ненавидел научную фантастику.

– Ваш отец обожал научную фантастику. – Она жестом указала на задние ряды коробок. – Там целые тонны книг Рея Брэдбери, Айзека Азимова и Харлана Эллисона. Сами все увидите.

Гаррисон взял звуковую отвертку и начал нажимать кнопки одну за другой, как Гарри в рождественское утро, когда развернул подарок. Он усмехнулся. Так же, как отец.

– Отлично, а вот и то, что я искала.

Фотографии Гарри. Она начала рассортировывать их, что-то выбирая, что-то откладывая, и вдруг, к своему удивлению, обнаружила, что Гаррисон присоединился к ней, взял небольшую стопку, чтобы посмотреть самому.

– Вот, что я хотела вам показать. Здесь ваш отец и его брат, Бенджи.

Она протянула Гаррисону черно-белое фото. Края были потерты, углы согнуты, видимо, сгибали посередине, и теперь двух мальчиков разделяла тонкая белая полоса. Они расположились на ступенях высокого крыльца старого дома из темного камня, где их родители снимали квартиру. Бенджи сидел на квадратной коробке размером почти с него. Гарри стоял рядом и обнимал брата, и оба улыбались чрезвычайно озорно и хитро.

– Ваш отец слева, – подсказала Грейси. – Здесь ему шесть, а Бенджи только три года. В коробке, на которой сидит Бенджи, продавец молока оставил все запасы молока на неделю. Гарри рассказывал, что они так хитро улыбались, потому что запустили в коробку соседского кота и никому об этом не сказали. Бенджи уселся сверху, и бедное животное не могло выбраться.

– Вот это уже больше похоже на моего отца.

– Он уверял, что они отпустили его сразу же после того, как сосед сфотографировал их, и почти клялся, что кот нисколько не пострадал.

Грейси наблюдала, как Гаррисон изучает фотографию, его лицо не выдавало никаких эмоций.

– Да, все верно, это мой отец. И мой дядя. Мог бы им быть, если бы остался жив.

Грейси снова стала перебирать фотографии, пока не нашла еще одну.

– А вот ваши бабушка и дедушка. Вы очень похожи на деда. На этой фотографии он, должно быть, примерно вашего возраста или чуть старше.

Он несколько секунд пристально изучал фото.

– Не могу поверить, что отец не рассказывал мне ничего о том, откуда родом или о маленьком брате и своих родителях. С другой стороны, я никогда и не спрашивал его об этом, ведь так? В детстве никогда не интересовался, откуда он родом. Не приходило в голову, что его история – это и моя история тоже. Я знаю все о семье матери. Они потомственные обитатели Парк-авеню и были богаты еще с тех времен, когда Нью-Йорк был Нью-Амстердамом. Женившись на ней, отец сделал самый удачный и успешный ход в жизни.

– Может быть, он именно поэтому никогда не рассказывал о своем прошлом. Ведь это не соответствовало происхождению Вивиан, и он боялся, что вы будете стыдиться деда-алкоголика и ба бушки, которая оставила своего единственного выжившего ребенка.

– Точно так же он оставил свою семью.

– Да. Наверное, так.

– Я бы не стал стыдиться этого. Напротив, мне было бы горько за него. Если бы я знал, как многого он лишился еще в детстве, как тяжело трудился ради того, чтобы хотя бы попытаться сохранить свою семью. Как бедны они были в то время.

– И что тогда?

– Не знаю. Возможно, это помогло бы мне лучше понять его, разобраться в чем-то.

Гаррисон продолжал просматривать фотографии из жизни семьи отца, его семьи, погруженный в мысли, которыми никогда, ни при каких обстоятельствах не поделится с ней, она в этом уверена. Забавно, несмотря на это какая-то неведомая часть ее все больше хотела, чтобы это произошло.

Солнечный свет проскользнул в помещение длинным лучом послеобеденного золотистого сияния, когда Гаррисон наконец закрыл коробку с вещами, которые захотел взять с собой в Нью-Йорк. Все остальное могло подождать. У матери на чердаке достаточно пространства. Нельзя сказать, что он четко понимал, почему хочет сохранить все это. Среди вещей нет ничего ценного. Мебель старая и потертая. Поношенная одежда. Сувениры и безделушки стары и вычурны. Даже книги и аудиозаписи оказались заурядными и распространенными, при желании он смог бы найти их в сотнях других мест. И все-таки Гаррисон не хотел утратить ни одного предмета, ни одной мелкой вещицы.

Значит, Грейси говорила правду. У Гаррисона Сейджа-младшего действительно был младший брат, а сам он бросил школу, чтобы работать. Они нашли профсоюзную карту, выданную пятнадцатилетнему Гарри. И он действительно потерял родителей при ужасных обстоятельствах. Они нашли дневники бабушки, в которых все это описывалось. Гаррисон пролистал пару из них, но ему хотелось подробно и вдумчиво прочитать от начала и до конца уже в Нью-Йорке. Глядя на коробки и сумки, он пытался понять, как и почему отец прожил жизнь так, как прожил. Как и почему человек, у которого в Нью-Йорке было абсолютно все, предпочел провести последние годы там, где не имел ничего.

В голове Гаррисона вдруг, точно далекое эхо, прозвучали слова Грейс: «На его похороны пришли сотни людей». Многих из них Гаррисон встретил вчера. Детей, которые любили несмешные анекдоты. Ветерана Второй мировой войны, единственным посетителем которого в течение многих недель был Гарри Сагаловски, неизменно приносивший журнал и чашечку кофе и оставался поговорить о бейсболе. Обездоленная мать, которой он помог найти работу на местной фабрике, после чего она и ее дети переехали в собственное жилье, и жизнь ее началась с чистого листа.

Велика важность.

Да, на похоронах отца были бы тысячи людей, если бы он умер в Нью-Йорке. И они по-настоящему знали его и то, чего он на самом деле стоил, могли оценить по достоинству его достижения в сфере бизнеса и в финансовом мире. Они знали, какими компаниями он владел, от каких избавлялся и на какие имел виды. Они знали о его последних наиболее выгодных сделках, его любимый напиток, любимый ресторан и портного. Черт возьми, они знали его любовниц в тот или иной момент бытия и где он их прятал.

А здесь, что здесь? Насколько ценен принесенный кому-то журнал, или помощь в поиске работы, или умение рассмешить детей? Как все могло настолько измениться, если Гарри Сагаловски посвящал часть своего дня другим людям, даря им простые удовольствия и оказывая незамысловатую помощь тем, кто в ней нуждался? Да какое имеет значение время, потраченное на то, чтобы осознать существование прочих людей в этом мире, ну и, быть может, вложение в это немного души? Что такого неординарного в том, чтобы поддерживать связь с другими людьми, позволить им поверить, что для них есть место и они важны? Кто бы хотел, чтобы его запомнили обычным, заурядным человеком, который делал счастливыми обычных заурядных людей, в то время как его могли бы запомнить титаном мира коммерции, который сам заработал миллиарды долларов?

Слава богу, эта речь прозвучала лишь в голове Гаррисона. Произнеси он хотя бы часть вслух, Грейси стала бы читать ему нотации. Вероятно, он даже не осудил бы ее. Возможно, он начинал понимать, почему отец решил провести последние годы жизни здесь. Потому что здесь никто не знал его как миллиардера Гаррисона Сейджа-младшего, и он мог жить, освободившись от этого образа, стать простым парнем по имени Гарри, который совершает добрые поступки ради других людей. Поступки, которые, быть может, не изменили мир, но определенно стали причиной перемен меньшего масштаба. Поступки, которые, возможно, могли бы компенсировать какие-то из деяний, которые миллиардер Гаррисон Сейдж-младший совершил за свою жизнь. Как, например, то, что всегда ставил деньги превыше всего. Или отвернулся от своей семьи.

Не то чтобы Гаррисон полагал, будто то, что делал его отец в Цинциннати, могло бы возместить его прежние проступки. Но теперь он видел, что отец мог так думать.

– Вы взяли все, что хотели?

Гаррисон, кажется, услышал ее вопрос, но не знал, что ответить. Нет, он взял далеко не все, что хотел. Не хватало некоторых ответов на вопросы об отце. Все еще оставалось его состояние. Оставались пятнадцать лет жизни, в течение которых он мог быть частью его жизни, однако не был ею. И наконец, было еще кое-что, чего он хотел и что сводило его с ума больше всего.

Грейс Самнер.

Путешествие в Цинциннати открыло ему глаза на многое из того, что касалось отца, и во многом изменило мнение о ней. Многие ребята из бейсбольной команды выказывали искреннюю привязанность к ней, и даже когда она, набравшись смелости, изображала тренера соперников, покатывались со смеху, несмотря на то что видели эту пародию добрую дюжину раз. Она остановилась купить штук пятьдесят пончиков, когда они отправились навестить ветеранов в госпитале, персонал встретил их с благодарностью и теплой улыбкой. Стало ясно, пока жила здесь, она делала это постоянно. Придя в приют для бездомных, она поздоровалась, дружески ударив кулаками, с полудюжиной мужчин, успела поинтересоваться у каждого, как дела. Более того, с неподдельным интересом выслушала ответ каждого из них.

Сегодня она хотела отвести Гаррисона в место под названием «Мундроп». Что-то подсказывало ему, что и там найдется немало тех, кто ее знает. И они будут так же обожать ее, как и все остальные в этом городе. По крайней мере, так ему казалось.

Он задумался о некоем Девоне, чье имя уже не однажды за сегодняшний день всплывало в разговорах и всегда в негативном свете. Всякий раз, прежде чем поспешно сменить тему разговора, Грейси отвечала одно и то же: «Это в прошлом». Но как это могло быть в прошлом, если все продолжали интересоваться этим?

– Гаррисон?

И только в эту секунду он осознал, что не ответил, все ли он взял, что хотел, из камеры хранения.

– Пока да. За остальным вернусь, как только смогу.

Он обернулся и тотчас увидел, как она пытается поднять коробку, слишком широкую, чтобы могла ее ухватить. Она начала невольно отклоняться назад с грузом в руках, Гаррисон схватил коробку за край, что был ближе к нему. Секунду или две они пытались уравновесить коробку, дружно и слаженно поставили ее на место и оказались в непосредственной близости друг к другу, буквально плечом к плечу, не в силах вымолвить и слова, посмотреть друг другу в глаза. Стоило взглядам встретиться, они в ту же секунду отводили взор.

И если прежде в помещении было слегка душновато, сейчас внезапно возникло ощущение настоящей сауны. Гаррисон подумал, что это сравнение крайне неудачное, ведь вместе с ним появились мысли об обнаженных блестящих каплями пота телах, скрытых лишь полотенцами, которые можно снять легким движением руки, и тем самым обнаружить множество других, гораздо более увлекательных способов заставить обнаженные тела покрыться испариной.

– Еще чуть-чуть и… – Он говорил, пожалуй, не совсем о коробке, но Грейси совсем не обязательно знать это.

– Да уж. – Она переводила дыхание, пожалуй, чересчур сбившееся. Интересно, она тоже говорила не о коробке, и у нее возникли образы, как-то связанные с сауной. Словно воплощая в реальность его предположение, из-за ее уха показалась крохотная капля пота, скатилась по скуле, заскользила вдоль шеи и очутилась в прелестной заманчивой ямочке у основания шеи. Гаррисон следил за капелькой так завороженно и целенаправленно, как, должно быть, гепард следит за антилопой, стремясь внезапно, с неимоверной точностью атаковать, не упустив единственно верного момента. Например, как сейчас. Но Грейси вытерла каплю, не оставив ему шанса. Проклятье!

Однако подняв на нее глаза, он понял, что причина не в капле. Она стерла ее, потому что заметила, как сильно он увлечен ее соблазнительным путешествием. Их взгляды на мгновение соприкоснулись, температура вновь стала неумолимо подниматься. К ее виску пристала прядь влажных светлых волос, ему лишь оставалось держать себя в руках, чтобы не поправить этот локон, а затем, скользнув пальцами по волосам, не прильнуть губами к влажной коже.

– Нам пора, – довольно резко сказала она, и слова, казалось, отозвались где-то в глубине его души. – Нужно привести себя в порядок, прежде чем ехать в «Мундроп». И еще непременно нужно поужинать. Да, поужинать.

«Поужинать», – невольно повторил он про себя. Да, непременно нужно сделать это, прежде чем отправиться танцевать. Но, может быть, позже, если сложатся звезды, а у них обоих все еще будут рождаться мысли, связанные с сауной и наготой, нужно будет сделать кое-что еще. В конце концов, во время танцев тоже появляется испарина.

Глава 8

Грейси взяла с собой платье и аксессуары, которые купила для приема у Дьюиттов, и велела Гаррисону захватить с собой костюм. Поэтому для нее было немалым сюрпризом увидеть его в смокинге. У него даже был белый шелковый шарф, что изящно струился вокруг шеи. Ей пришлось преодолеть волну томительного жара при виде такого стильного и по-голливудски красивого Гаррисона, надо признаться, это чувство для нее не ново, нечто подобное она испытала в камере хранения.

Что, черт возьми, там вообще произошло? В какое-то мгновение она чуть было не уронила коробку себе на ногу, а в следующую секунду Гаррисон уже смотрел на ее шею так, точно хотел отведать на вкус, жадно съесть. Его промокшая насквозь футболка прилипла к телу и, словно вторая кожа, очерчивала каждый мускул. Темные волосы небрежно спадали на лоб, невыносимо голубые глаза горели желанием, и… и… И внезапно она тоже нестерпимо захотела наброситься и с жадностью съесть его, всего без остатка.

– Вы выглядите чудесно, – промямлила она.

– Вы тоже прекрасно смотритесь.

– Благодарю.

Томительный жар внизу живота, казалось, вот-вот поглотит ее всю.

– Во сколько начинается это мероприятие?

Они с Гарри были завсегдатаями «Мундроп», не пропускали ни одной пятницы, когда танцевали фокстрот, время от времени заглядывали по субботам на самбу, а по средам на вальс. И все же ее любимые вечера случались по вторникам, когда танцевали танго. Если удача улыбнется, сегодня будет танго.