Щедрый дар

Он проигрывал, проживал почти каждую минуту, проведенную вместе. Снова видел робкую застенчивую улыбку Грейси в первый день в библиотеке. Ветер играл ее волосами во время завтрака. Она задорно кричала «давай-давай, бэттер, бей, бей, бей!», поддерживая «Рокетс». Он неизменно вспоминал их поцелуй в танцзале, невинный, но безумно интригующий. С каждым днем Гаррисон все больше убеждался, что между ними возникло нечто такое, чего он уже никогда не обретет. А он окончательно и бесповоротно испортил это.

Еще до того, как написал своему детективу, он уже знал, что ошибается насчет Грейси. Особенно после ночи, проведенной вместе. Он был по-настоящему ошеломлен и, пожалуй, напуган стремительностью и силой чувств, что пробудила в нем Грейси. Поэтому стал искать самый быстрый и легкий способ избежать развития. Отчет детектива стал идеальным поводом отстраниться от нее, держать на расстоянии вытянутой руки. Черт возьми, вытянутой руки? Да он буквально отослал ее на другую сторону планеты. А потом он вдруг распереживался, что не сможет подобрать слов или способов, чтобы все исправить. А если и найдет, Грейси, может, никогда не простит и не примет его обратно. Он проведет остаток жизни, думая о том, как счастливы они могли быть. Если бы не поспешный глупый вывод, которым он разрушил абсолютно все.

Гаррисон открыл сообщение детектива и в тот же миг осознал, что оказался первосортным безнадежным тупицей. Грейси и в самом деле рассказала ему всю правду о Девоне Брауне. До последнего слова. Нападение на подругу, заявление в полицию, подкупы Уилсона Брауна. Кроме того, она отказалась от денег, которые тот предлагал.

Гаррисон схватил острый нож, очертя голову бросился в спальню, вонзил его в упаковочную ленту и вспорол одну из коробок. Он не понимал, почему вдруг так внезапно захотелось, показалось жизненно необходимым вновь пересмотреть вещи отца. Возможно, это единственная связующая нить между ним и Грейси, а ему непреодолимо захотелось прикоснуться к чему-то, чего касалась ее рука.

На самом верху лежали пять дневников его бабушки. Первый дневник начинался с того дня, когда дед сделал ей предложение, а заканчивался днем, когда она оставила свою семью. Первые два дневника Гаррисон просмотрел еще в хранилище, поэтому сейчас взялся за третий и стал торопливо перелистывать страницы, сверяясь с датами. В самом конце обнаружил конверт без подписи и не запечатанный, спрятанный между страницами. Внутри лежало письмо, написанное рукой отца и датированное днем, за два года до его смерти. Начиналось оно со слов «Дорогая Вивиан».

Гаррисон прекратил читать, решив передать письмо матери, хотя не был уверен, что она захочет это читать. Однако он должен позволить ей решать самой. Но может быть, имеет смысл убедиться, что содержание не вызовет в ней еще большей обиды и неприязни к отцу?

«Дорогая Вивиан, я надеюсь, у тебя и Гаррисона все в порядке».

«Да, конечно, ты надеешься», – подумал Гаррисон. Отец не участвовал в их жизни уже больше десяти лет, и они не имели ни малейшего понятия, что заставило его уйти, увидятся ли они когда-нибудь. С чего бы им быть в порядке? Он заставил себя читать дальше.

«Полагаю, довольно нелепое лирическое отступление, ведь так? Как можете вы быть в порядке, учитывая ситуацию, которую я вам создал? Прежде всего, прошу простить меня. А теперь позволь мне хотя бы попытаться все объяснить».

Гаррисон никогда не слышал, чтобы отец за что-нибудь извинялся. В любой ситуации, когда был не прав, он неизменно находил отговорки и вообще не считал нужным что-то кому-то объяснять или обосновывать. Гаррисон продолжал читать.

И, к собственному удивлению, узнал очень многое.

Письмо было длинным, последовательно описывало все, что делал отец с того момента, как покинул Нью-Йорк, подробно объясняло мотивы его поступков. Отец почувствовал, будто больше не знает самого себя. В нем не осталось ничего от мальчишки, мечтавшего стать игроком высшей бейсбольной лиги. Прибыв в Нью-Йорк еще подростком, он был твердо намерен заработать достаточно денег, чтобы содержать семью, которая у него непременно появится. И, начав зарабатывать, пал жертвой денежных чар, стал жаждать больше. Еще больше. И еще больше. Это превратилось в навязчивую идею, единственное, что имело значение, когда он принимал те или иные решения, затмило собой все остальное в жизни.

И он решил, что единственный способ избавиться от зависимости, помутнения рассудка, – оградить себя от искушения. Он не собирался так надолго исчезать из семьи. Но с каждой неделей, с каждым месяцем, а потом годом ему становилось все тяжелее представить, как сможет просить прощения и искупить вину за свои поступки. В конце концов он пришел к выводу, что уже слишком поздно пытаться, жена и сын никогда не примут его обратно. К тому времени он уже знал, что Гаррисон построил собственный успешный бизнес и начинал зарабатывать больше, чем отец, а значит, мог позаботиться и о себе, и о матери. А спустя такое долгое время они едва ли смогут или захотят принять Гаррисона Сейджа-младшего.

И он решил оставить все свои деньги Грейси, знал, что Вивиан и Гаррисон не захотят взять ничего после того, как он жестоко оттолкнул их. Зато Грейси распорядится деньгами разумно и благородно, более того, значительную их часть она непременно отдаст Вивиан и Гаррисону. Только так он мог быть уверен, что они примут хотя бы часть его богатства. От Грейси, самого доброго, честного, справедливого и щедрого человека из всех, кого ему приходилось встречать. На самом деле…

На этом письмо обрывалось. Вот так, в середине предложения, позволяя догадываться, что еще хотел сказать отец. Почему не закончил письмо? Более того, почему не отправил?

Ответы крылись здесь же, в послании. Отец был твердо уверен, что Гаррисон и его мать не захотят иметь с ним ничего общего, и он не в состоянии искупить вины за то, что совершил, а значит, не было смысла и пытаться.

Но думать так – безумие. Они с матерью непременно приняли бы его обратно в свою жизнь. Чтобы вернуть все на свои места потребовалось бы время, возможно, советы профессионалов, но, черт возьми, он должен был хотя бы попытаться. Никогда не поздно добиваться прощения, стараться загладить вину, возместить нанесенный ущерб и залечить раны. Никогда не поздно начать все сначала.

Гаррисон буквально замер, вдруг осознав, что большая часть того, о чем отец говорил в письме, отражала его чувства к Грейс. Отец был уверен, что безвозвратно испортил отношения с людьми, которых любил, а потому даже не попытался ничего исправить, и прожил остаток жизни в одиночестве.

Грейси права. В нем действительно много от отца. Вопрос в том, хочет ли он закончить жизнь так же, как отец?

Глава 10

– Этого должно хватить. По крайней мере, на сегодня хватит.

Кассандра Нельсон, финансовый консультант, которого Грейси наняла помогать ей грамотно распорядиться состоянием Гарри, улыбнулась. Она напоминала Вивиан Сейдж с ее всегда безупречно уложенными серебристыми волосами и роскошными, элегантными костюмами. Грейси тоже была в костюме, лавандовом, от Живанши, пятидесятых годов. Оригинальный Живанши, не подделка, – одна из немногих вещей, которую она позволила себе купить на небольшие деньги, которые, по настоянию Гарри, должна была истратить на себя.

Прошло около месяца с тех пор, как она вернулась в Сиэтл, и все это время вестей от Гаррисона не было. Вивиан написала ей, благодарила за то, что она передала им дома, принадлежавшие семье Сейдж, и значительную часть состояния. Надеялась, что Грейси «непременно навестит нас, когда снова будет в Нью-Йорке». «Нас», не «меня». Недвусмысленный намек на приглашение от Гаррисона.

Впрочем, Грейси была уверена, что это не так. Вивиан просто выказывала учтивость. Очевидно, не знала, что ее сын по-прежнему считает ее мошенницей. Даже после передачи столь значительной части денег. Со стороны Вивиан вполне естественно присоединить Гаррисона. Со стороны Грейси вполне естественно отказаться.

Несмотря на то что она все еще думала о нем каждый день и все еще к нему неравнодушна. Ей хватило смелости это признать.

– Благотворительность не для слабых духом, – вещала Кассандра, отвлекая Грейси от горестных мыслей. – Все вокруг думают, что ты бездумно соришь деньгами направо и налево. Между тем это требует кропотливого труда и массы документации. Особенно когда речь идет о таком огромном состоянии.

– Да, мне приходится учиться.

И еще как учиться. И не только тому, что касается денег и их использования, но и тому, как люди реагируют на тебя, получая доступ к таким суммам. Последние несколько недель ее неоднократно приглашали на определенные должности, пополнить ряды миллиардеров. Она успела использовать три миллиарда на благотворительность, начиная с материальной поддержки университетских фондов и заканчивая спасением неудавшегося семейного бизнеса.

– Ну а теперь, не хотите ли вы, наконец, поговорить о своем собственном будущем? Прошу вас.

С самого первого визита Кассандра не давала Грейси покоя вопросом о том, какую часть денег она планирует отложить, обеспечив, таким образом, себя на всю жизнь. Грейси уклонялась от ответа. Безусловно, она хотела жить безбедно, но представление Кассандры об этом расходилось с ее мнением. Та сосредоточилась на чисто финансовых нуждах, а Грейси больше заботилась о духовных, личных, эмоциональных потребностях. Чего не могли гарантировать никакие деньги, сколько бы их ни было. По крайней мере, деньги Гарри уж точно не принесли ей счастья. Наоборот.

До того как стала обладательницей состояния, Грейси хотела работу по душе, верных друзей, уютное жилье и мужчину, который полюбит ее на всю жизнь, как и она его. А чего еще желать?

Но сейчас ее будущее представлялось весьма туманным. Она убеждала себя, что у нее непременно есть определенное предназначение, но не знала, в чем оно состоит. Или с кем связано. Если такой человек вообще найдется.

– Кассандра, обещаю, я определюсь с этим прежде, чем все это кончится, хорошо?

Они назначили дату следующей встречи. Грейси ушла. Она не имела понятия, куда идти. Она оставила работу в кафе, поскольку щедрость Гарри позволяла осенью вернуться к очному обучению, а уже к декабрю получить диплом. А значит, с поиском работы до тех пор можно подождать. Правда, теперь освободилась большая часть лета, и занять себя совершенно нечем. Почти все время с момента возвращения в Сиэтл она искала в Интернете, куда бы пожертвовать деньги Гарри, а также развлекалась чтением и просмотром британских сериалов и телешоу на канале «Нетфликс». И уже начинала подумывать о том, чтобы завести кошку.

Наконец, она решила вернуться домой. Возможно, удастся посмотреть еще одну серию «Вызовите акушерку» или другого фильма. Поднимаясь на свой этаж, она просматривала в телефоне электронную почту и совсем не смотрела, куда идет. Именно поэтому не заметила мужчину, который ждал возле ее входной двери и был вынужден положить руки ей на плечи, чтобы она не врезалась в него. От неожиданного прикосновения Грейси отскочила, вздрогнув всем телом. Гаррисон.

– Прости.

Казалось, он волшебным образом появился, благодаря тому что она отчаянно и бесконечно думала о нем. Несмотря на то, как все закончилось между ними, она была не в состоянии таить на него гнев и горькую обиду. Гаррисон Сейдж Третий продукт того мира, в котором вырос, мира несметных богатств и незначительных чувств, мира, где люди видят друг в друге исключительно возможности и выгодные вложения. Она грустила. Но ее огорчало не только то, как все повернулось, но и то, что он жил в этом самом мире и, судя по всему, не знал, как из него вырваться.

– Что ты здесь делаешь?

Он обвел ее взглядом с ног до головы, точно стараясь освежить в памяти образ.

– Ты подстригла волосы.

– Всего лишь подровняла.

– Мне нравится.

– Спасибо.

Она, в свою очередь, обвела его взглядом и заметила, что в нем тоже что-то изменилось. Нет, дорогие, сшитые на заказ темно-синие джинсы, и свежевыглаженная белая оксфордская рубашка на месте. Но в глазах появилась усталость, которой не было прежде, во взгляде тень неопределенности, неуверенности. С момента первой встречи Грейси успела увидеть в его глазах и поведении многое – от враждебности, неприязни и подозрения до восхищения и нежности, но никогда не наблюдала неуверенности. Это вызывало чувство уверенности в себе.

– И все-таки, что ты здесь делаешь?

– Я наконец перевез в Нью-Йорк все вещи отца.

Хороший знак. И все же она не понимала, зачем он проделал весь этот путь до Сиэтла. Сообщить ей об этом?

– А когда распаковывал и перебирал вещи у матери на чердаке, подумал, вероятно, среди них есть что-то, что ты хотела бы оставить себе. То есть ты никогда не просила ни о чем, но…

Очень приятно слышать. Грейси никогда ни о чем не просила. Ни в камере хранения. Ни какой-то части наследства Гарри. Ни у самого Гаррисона. Хотя было просто чудесно, если бы он отдал ей хоть что-то, совсем немного, например, свое доверие, или признательность, или… любовь.

– Я подумал, что ты захотела бы оставить что-нибудь на память. Что-либо, напоминающее о нем. О том времени, что вы провели вместе.

– Спасибо, но мне не нужно напоминаний. – Она коснулась пальцем лба. – Все, что мне нужно помнить о Гарри, здесь.

– Неужели? Так ты действительно ничего от него не хотела?

– Ничего, кроме дружбы. Спасибо, что наконец заметил. Что ты здесь делаешь, Гаррисон?

– Я приехал за тобой. Если примешь меня.

Она почувствовала мурашки удовольствия, как в тот вечер на приеме у Дьюиттов, когда он сказал дворецкому, что она с ним. На этот раз его слова прозвучали еще более романтично и сокровенно. Впрочем, она промолчала. Теперь она уже не была «с ним».

Казалось, он запаниковал.

– Грейси, прости меня за все, что случилось в Цинциннати.

Удивил!

– Прости, что сомневался в тебе.

Ах вот так. Что ж, неплохое начало.

– Прости, что я думал… заставил тебя чувствовать себя…

– Гадкой, коварной, лживой охотницей за деньгами? – помогла она.

– Да. Прости, что был таким невероятным идиотом.

Уже лучше. Но и это, кажется, еще не все.

– Прости за непростительные выводы после отчета детектива. Да я вообще не должен был читать этот чертов отчет. Особенно после того, как мы…

Он запнулся. Да, он не должен был читать отчет после того, как они провели вместе ту ночь. После всего, что пережили вместе. Должен был просто довериться ей. Но факт оставался фактом: он не поверил ей. С его стороны мило попросить прощения, но…

– Но ты усомнился во мне. Даже после… И ты делал выводы и не отступил от них. И, да, ты был невероятным идиотом.

– Я знаю. Прости меня.

Она не хотела вынуждать его падать ниц и умолять, хотя, может быть, и хотела, но не стала, так поступали люди в его мире, а не в ее.

– Хорошо. Я ценю твои извинения. Спасибо.

– Так ты прощаешь меня?

Она набрала в легкие воздуха и медленно выдохнула. Хитрый ход. Простила ли она его? Несмотря на то что последний месяц не переставала думать о нем, мысль о прощении не приходила в голову. Она вдруг поняла причину. Дело в том, что она уже давно простила его. Неизвестно, когда и почему. Быть может, не хотела таить обиду и злость, жить этими негативными чувствами. Никто не совершенен. Несовершенство – часть человеческой природы.

– Да, я тебя прощаю.

Это вовсе не означает, что между ними снова все хорошо. Она всего лишь готова выслушать.

– Почему ты здесь, Гаррисон? Если хотел принести извинения, мог бы просто написать мне и сэкономить немало денег на билет на самолет. В конце концов, я знаю, как важны для тебя деньги.

– Грейси, все не так… Мне просто… Я хотел сказать… Послушай, мы можем поговорить? Можно я войду?

Про себя она подумала, что обоим нет смысла говорить что-то еще, но он потратил силы, время, в конце концов, деньги, чтобы добраться сюда. Надо хотя бы выслушать его.

– Хорошо, давай поговорим.

Она вошла в квартиру, без слов приглашая Гаррисона. Он вошел очень быстро, словно боялся, что она может вот-вот захлопнуть дверь у него перед носом. Она предложила ему присесть.

Она отчего-то снова вспомнила тот день, когда они впервые встретились на Лонг-Айленде, и подумала, насколько разительно все отличается в ее мире. Ее окна выходили отнюдь не на океан. Библиотека в доме семейства Сейдж была полна дорогих коллекционных изданий, а ее полки уставлены книгами в потрепанных бумажных переплетах. Вместо кожаной мебели диван и единственный стул, обитые английским ситцем с растительным рисунком, давным-давно вышедшим из моды. В качестве кофейного столика старый чемодан, лежащий горизонтально. Вместо пушистых обюссонских ковров сочных оттенков ковер из полиэстера с прорезиненным основанием.

Гаррисон расположился на диване ближе к краю, это и понятно, он оставляет место для нее. Грейси намеренно предпочла стул. Он не нарушил молчания. Поэтому начала Грейси:

– О чем ты хотел поговорить?

Он бросил на нее взгляд, дескать, сама знаешь. Безусловно, она знала. Однако не собиралась облегчать его миссию.

– Ах, я даже не знаю. Может быть, о событиях на Ближнем Востоке? Или о том, почему нам приходится изучать в старших классах тригонометрию, которая никогда не пригодится в реальной жизни? Или о том, что музыка, которую слушает подрастающее поколение, не музыка, а полная ерунда?

Черт возьми, он еще старается быть забавным и обворожительным, как в библиотеке. Необходимо его остановить прежде, чем она поведется на эти чары.

– Я выбираю тригонометрию.

В математике ничего забавного и обворожительного.

– Ладно. Но прежде я хочу поговорить о нас с тобой.

Снова решил перейти к делу. Невозможно оставаться спокойной и равнодушной, когда он старается добраться до сути происходящего? До ее сердца?

– Не существует «нас с тобой».

– Существовали, пока я все не испортил.

Она еще не была готова к тому, что он подойдет к этой теме так стремительно и откровенно. Промолчала, но встретила его взгляд спокойно, подтвердила, что готова слушать дальше.

– Два момента. Во-первых, когда вернулся в Нью-Йорк, я велел детективу заняться информацией по Девону и Уилсону Брауну.

– Потому что все еще не верил мне.

– Именно об этом я сам себе твердил в Цинциннати, но на самом деле, не успел выйти из твоего номера, я уже точно знал, что был не прав, когда не верил тебе. Просто я слишком упрям и слишком глуп, чтобы признаться в этом тебе или себе. Но до этого мы еще доберемся. Я хотел быть уверен, что Брауны получат все, чего заслужили. Мой детектив собрал достаточно сведений об обоих, а они оказались гораздо хуже, чем ты думала. Там и проблемы с законом, и с друзьями, и с работой – все, что пожелаешь. Эти ребята проведут остаток жизни в бесчестье, унижении и позоре, а что еще вероятнее, в тюрьме. Я велел своему человеку передать информацию тому, в ком он уверен и кто сумеет правильно распорядиться этими сведениями.

– Вот это да. Спасибо тебе, Гаррисон.

– Теперь насчет того утра в Цинциннати.

– Утра, когда ты обвинил меня во лжи.

– Есть кое-что, что ты обязательно должна понять, Грейси.

– Что же?