Щедрый дар

На этот раз он не колебался и не медлил.

– Я никогда прежде не встречал таких, как ты.

Сказанное снова очень удивило Грейси.

– Но я совершенно обычный, нормальный человек. На свете еще миллионы таких, как я.

– Во-первых, это не так. Таких, как ты, больше нет. И во-вторых, пока не появилась ты, я был уверен, что все в этом мире подобны мне. Эгоистичные, алчные, жаждущие только брать и получать, те, у кого каждая новая возможность, любой опыт и любое новое знакомство вызывают один и тот же вопрос: какую выгоду я смогу извлечь из этого? И у меня не было повода думать, что ты не такая, как они. В голову не приходило, что в мире есть люди, готовые помогать другим. Такие, как ты и мой отец. Самоотверженность и бескорыстие были мне чужды и непонятны. Проще осознать, что ты обокрала отца, чем поверить, что он или ты готовы отдавать деньги людям, нуждающимся в них.

Она вспомнила, как отец учил его, еще совсем ребенка, что деньги превосходят по значению все остальное. Вспомнила, что он целых тринадцать лет учился в школе, где подчеркивалось, что финансовый успех превыше любого другого. Она знала, что уроки, усвоенные в детстве, остаются глубоко в сознании. Люди могут говорить все, что угодно, о том, как, будучи взрослыми, они сделали неправильный выбор, а потом были вынуждены жить с его последствиями, но никогда не принимают во внимание то, что взрослый выбор основан на пережитом в детстве.

– Вот поэтому, когда ты сказала, что собираешься раздать деньги моего отца, я не поверил тебе. Для меня это было совершенно бессмысленно. По крайней мере, до тех пор, пока ты не отвезла меня в Цинциннати, где я смог увидеть, как много значил мой отец для стольких людей. Только тогда начал понимать, почему ему захотелось вернуть прошлое.

Черт возьми, он снова делал это. Стал милым парнем, в которого так легко влю… который так ей нравился.

– В то утро в Цинциннати, после того, как мы… Я никогда не чувствовал того, что испытал в то утро, Грейси. Никогда. Прежде, проснувшись утром с женщиной, я неизменно хотел сбежать, исчезнуть до того, как она проснется. Но с тобой, – он несмело мечтательно улыбнулся, – вдруг понял, что еще никогда не хотел быть с кем-то вместе.

По ее телу вновь разлилось приятное радостное тепло. Как же хорошо снова ощутить его.

– Думаю, я запаниковал, когда понял, что это означает. Это означает, что у меня родилось к тебе чувство, которого я никогда ни к кому не испытывал. И я снова хотел увидеть тебя. И возможно, хотел бы видеть каждый день, всю жизнь. И это напугало до полусмерти.

Дразнящее тепло усиливалось, сердце забилось громче. И чаще.

– Когда я получил отчет детектива, однобокую искаженную версию, мне было легко поверить и сделать тот вывод, который сделал: это повод отвергнуть желание просыпаться рядом с тобой каждое утро. Это означало, что я больше не должен тебя… Что я не должен быть к тебе небезразличен, хотя именно так и было. Это оправдывало мое намерение уехать и снова стать тем, кем я всегда был. Кому не обязательно испытывать чувства. Жизнь гораздо проще, когда не подвержен чувствам. Эмоции, чувства – это тяжело, изнурительно. И страшно.

«Ах, Гаррисон».

– Когда тебя больше не было рядом, я продолжал чувствовать. Каждый день. Каждую ночь. Не мог перестать думать о тебе. Но даже не представлял, что могу сказать или сделать, чтобы искупить вину за то, что совершил. Я боялся, что ты никогда не захочешь больше видеть меня после того, что случилось. И не мог винить тебя в этом. Я переживал, что бессмысленно просить у тебя прощения или пытаться все исправить. И я начал рисовать в воображении ужасную мучительную жизнь без тебя. А потом нашел это. – Он достал конверт. – Это письмо отца. Я нашел его среди страниц дневника моей бабушки. Он написал его моей матери за два года до смерти, но так и не отправил. Ты тоже должна прочесть его.

– Но если оно адресовано Вивиан…

– Мама уже читала и не против, чтобы я поделился им с тобой. Это важно, Грейси.

Она осторожно взяла письмо и прочитала от начала до конца, а когда снова подняла глаза на Гаррисона, на сердце у нее было тяжело.

– Я не могу поверить, что он не допустил мысли, что ты и Вивиан простите его.

– А я могу. Я думал, что и с тобой будет так же.

– Но ведь это безумие.

– Теперь я знаю это. Но, безусловно, мне многое пришлось узнать о людях. И до сих пор я продолжаю открывать в них что-то новое. Надеюсь, еще не слишком поздно. Не хочу закончить жизнь, как мой отец. За исключением того, что ему довелось провести остаток жизни с тобой.

Это сработало. Ее сердце окончательно оттаяло. Гаррисон, должно быть, понял это, улыбнулся и быстро переместился на другой край дивана, ближе к Грейси, его колено нежно касалось ее бедра. И даже от этого ничтожного, почти невольного прикосновения стало гораздо лучше. Вот уже несколько недель ей не было так хорошо. Четыре недели, один день, три часа и двадцать семь минут, если точнее.

Не то чтобы она специально считала.

Он коснулся ее подбородка. Не в силах бороться с собой, Грейси повернула голову, его пальцы скользнули в ее волосы, она поднесла ладонь к его щеке, с наслаждением ощутив тепло кожи. Сердце забилось чаще, когда она вспомнила, что случилось, когда она вот так же прикасалась к нему. Его зрачки стали шире и темнее, губы приоткрылись, дыхание замерло. Но он не сдвинулся ни на дюйм. Это сделала Грейси. Взяла его за руку и повела в спальню. Едва она обернулась взглянуть на него, он заключил ее в объятия и прильнул к губам. Целовал нежно и страстно, с любовью, долго-долго не отпуская. Грейси прижала ладони к его груди, ей так нравилось чувствовать, как бьется его сердце под ее рукой, так же часто, как ее собственное. Вскоре пальцы переместились к пуговицам рубашки и начали расстегивать их. Он опустил руку к единственной крупной пуговице на ее жакете и расстегнул. Удивился, обнаружив, что под ним только бюстгальтер. Почувствовал прилив возбуждения, оторвался от ее губ и торопливо снял жакет, чтобы полюбоваться на нее. Она, расстегнув молнию на юбке, сбросила ее на пол. Кружевной бюстгальтер и трусики были почти прозрачными, не оставляя шансов воображению. Увидев ее практически обнаженной, Гаррисон глубоко и шумно вдохнул и медленно выдохнул.

– Ты всегда носишь такое под одеждой?

Она кивнула.

– Значит, нечто подобное ты носила в Нью-Йорке и Цинциннати?

– Да. Только иногда на мне были чуть более откровенные вещи.

– А ты, похоже, не просто девушка по соседству, ведь так?

Вопрос привел Грейси в замешательство.

– О чем ты?

– Ни о чем. Просто…

Он запнулся, расстегнул рубашку до конца и, сбросив ее с плеч, снова притянул Грейси к себе, словно в пылком танго, что означало невероятную близость, пьянящую сокровенность и головокружительное возбуждение. Будто танцуя, сделал несколько шагов, подведя ее к постели, развернул и наклонил. Вдыхая запах ее кожи в нежном месте, где шея плавно переходит в плечи, одновременно скользил рукой по ноге, каждую секунду зажигая все новые огоньки страсти. Его ладонь устремилась вверх, минуя сладостные дюймы на пути к горячему, влажному, вожделенному лону.

Грейси буквально замерла в предвкушении прикосновения, у нее перехватило дыхание, едва он дотронулся, уверенно и твердо, до ее плоти через барьер тонкой ткани. Медленно и аккуратно поднял ее и выпрямился сам. Теперь оба стояли, он продолжал ласкать ее сквозь трусики. Она не слишком твердо держалась на ногах. Постепенно, едва заметно направляя ее, он сделал так, что скоро они лежали в постели лицом друг к другу. Он целовал ее, ласкал, пробираясь пальцами под кружево белья. Грейси чудесным образом удалось сохранить достаточно самообладания и расстегнуть его ремень и молнию на джинсах. Она запустила руку внутрь и обхватила его ладонью, медленно двигая рукой вверх-вниз.

Они целовались долго и упоительно, услаждая друг друга прикосновениями рук, действуя языком смело и ловко, как и искусными пальцами. Когда почувствовала приближение оргазма, она отдернула его руку, стараясь замедлить темп. Он, казалось, понял ее намерение и воспользовался моментом, чтобы снять с себя остатки одежды. Грейси последовала его примеру, потом склонилась над кроватью и развернулась. Гаррисон в мгновение ока оказался позади нее, обнаженной и прекрасной, объял ладонями ее груди и двигался членом между ее бедер, готовый ворваться туда, где только что были пальцы. Она громко вздохнула, когда он лаская ее груди и сжимая пальцами соски, вошел в нее умелым движением, медленно и глубоко, и снова, и снова, и снова. В какой-то момент вдруг остановился, не позволив ей или себе дойти до оргазма, уложил ее на кровать.

Лег рядом с ней, она села на него и стала двигаться назад, чтобы он снова мог войти в нее. Он остановил ее, придвигая к себе, выше и выше, пока ее горячая чувственная плоть не оказалась над его головой. Она поняла его намерения, однако не успела подготовиться. Он притянул ее вниз, прильнул ртом, прижимая язык к влажной плоти, которую уже успел довести до крайнего возбуждения. Грейси уносилась в другое измерение, где мысли бесследно испарились, и она могла только чувствовать, остро, неистово, не помня ничего вокруг от сладостной эйфории.

Пока его язык ласкал, дразнил ее, ладони сжали ягодицы, а пальцы заскользили к изящной линии, что разделяла их, и вот уже гладили чувствительную кожу, кончик пальца кружит вокруг нежного ореола между ними. От ощущений, которые охватывали ее всякий раз, когда он оказывался совсем близко к горячему сокровенному месту, все внутри сжималось, сильнее сковывая ее. Когда наконец его палец проскользнул внутрь, а язык одновременно продолжал двигаться в ней, она не сдержалась и вскрикнула. Никогда еще она не испытывала такого взрыва восторга и вожделения. Едва пик возбуждения стал ослабевать, Гаррисон попробовал снова, проникнув немного глубже, потом еще раз, еще глубже, и еще, волны нового несказанного удовольствия накрыли ее второй раз.

Она вновь громко вскрикнула, когда тело содрогнулось от сильных незнакомых ощущений. Гаррисон повернул ее на спину, схватил за лодыжки, развел ноги и положил их себе на плечи. Затем приподнял с кровати, чтобы снова вонзиться глубоко в ее плоть.

Третья, неминуемая волна наслаждения стала нарастать внутри Грейси, когда он, прижимаясь к ней, владея ею, распалялся все сильнее и сильнее, двигался все быстрее и быстрее, пока она не рухнула на постель, обессиленная и объятая блаженством. Гаррисон упал рядом с ней. Когда они пытались отдышаться и подобрать в тумане мыслей хоть что-то вразумительное и подходящее, ей вдруг стало интересно, будет ли с ним так всегда. Настанет ли когда-нибудь время, когда сладостные любовные утехи больше не будут столь пылкими и взрывными, когда они уже не будут чувствовать столь непреодолимого испепеляющего влечения.

Впрочем, подумав об этом, Грейси лишь улыбнулась. Неизвестно откуда, но она точно знала, что у них еще много времени, чтобы снова и снова открывать друг друга, заниматься любовью. И множество чувств. Множество шансов.

Она посмотрела на него. Глаза закрыты, влажные волосы сбились в острые пряди, грудь вздымалась и опускалась от частого неровного дыхания. Шанс, только шанс – вот все, чего она хотела от него. И только это должна дать ему взамен.

– Я люблю тебя, Гаррисон Сейдж.

Он открыл глаза и улыбнулся.

– Я люблю тебя, Грейси Самнер.

Когда дело касается любви, даже четырнадцать миллиардов – да-да, миллиардов, а не миллионов – долларов имеют право на шанс.

Эпилог

В Квинсе, на Рузвельт-авеню шел снег. Крупные узорчатые хлопья кружились в порывистом танце вокруг Грейси, стоящей на краю пустыря, где в скором времени должна была появиться педиатрическая клиника. Ей нравилось смотреть на снег. Было в нем что-то многообещающее, чистое, подлинное и непритворное, внушающее надежду. «Все будет хорошо».

И все действительно сложилось хорошо. Клиника стала последним вложением миллиардов Гарри Сагаловски. За последние десять месяцев она истратила его деньги на сотни различных проектов и тысячи учреждений, призванных изменить жизни миллионов людей. Она путешествовала по стране, принимала участие в церемониях закладки фундамента и открытия с торжествами и разрезанием ленты. Она посещала дошкольные учреждения, школы и колледжи, собрания в церквях и синагогах, храмах и мечетях. Ее даже приглашали на пару свадеб и возведение фермерского хозяйства, которым помогло состояние Гарри.

Она собственными глазами наблюдала за тем, как деньги, направленные в правильное русло, вершат добрые дела. Гарри ошибался, считая, что деньги – корень зла. Это справедливо для жадности. А верно и справедливо потраченные деньги могли создать почти идеальный мир. Она надеялась, что теперь Гарри спокоен, где бы ни находился.

– Не лучшая погода для закладки фундамента, – заметил чрезвычайно элегантно одетый Беннет Тэрент.

Гас Файвер был практически отражением Тэрента, в пальто на несколько тонов светлее. Ренни Твигг, одетая в шерстяное пальто в красно-черную клетку, подхваченное поясом на талии, почти подтвердила первое впечатление Грейси о ней, как о человеке, работающем на свежем воздухе в клетчатой фланелевой рубашке.

На ее фоне Грейси чувствовала бы себя бледной и безликой в кремовом пальто от Диор пятидесятых годов, если бы Гаррисон не смотрел на нее жадно и соблазнительно, как еще сегодня утром, когда она вышла из ванной комнаты, завернувшись лишь в полотенце. Странно, ведь она уже столько раз выходила из ванной в одном полотенце. Что особенного было в сегодняшнем дне?

Гаррисон был еще одной причиной тому, что последние десять месяцев были так прекрасны и одновременно изнурительны. Отношения людей, живущих на разных побережьях, штука непростая. Но Грейси хотела завершить обучение в Сиэтле, а он вести бизнес в Нью-Йорке, приходилось летать через всю страну практически каждые выходные. Иногда он прилетал, чтобы находиться с ней при передаче денег на очередное свершение. Она безмолвно благодарила Гарри за то, что сделал все это возможным. Получив диплом, Грейси не могла найти работу. Безусловно, одна из причин благотворительная деятельность, ставшая более напряженной после окончания учебы. Или она была не слишком нацелена на ра боту в Сиэтле, как, впрочем, и в любом другом месте. Вероятно, в Нью-Йорке возможностей больше.

Отношения с Гаррисоном развивались как нельзя лучше, хотя обоим стоило немало усилий, затрат и переживаний жить за тысячи миль друг от друга, тем не менее тема о переходе на новый уровень, сделать следующий шаг, как, например, жить в одном городе, не затрагивалась.

– Мне нравится снег, – сказала она в ответ на замечание Тэрента. – Он просто чудесный.

– Мне тоже нравится, – подхватила Ренни Твигг. – Словно кто-то заворачивает в торжественную белую бумагу большой прекрасный дар, который Гаррисон Сейдж сделал этому району.

«Бог мой, а в ней есть весьма необычная жилка, – подумала Грейси. – Быть может, ей стоит заняться чем-то, помимо работы на фирме».

– Кажется, начинается, – заметил Беннет Тэрент. – Присоединимся?

Церемония закладки первого камня прошла без сучка без задоринки. Грейси и Гаррисон весело смеялись, вонзая лопаты в землю и стараясь воткнуть глубже, чем на пару дюймов. Грейси от усердия даже встала на свою лопату, кончилось тем, что она пошатнулась и стала клониться назад. К счастью, Гаррисон оказался рядом и не дал ей упасть. Поймал и поставил рядом с собой, вернул лопаты руководителям мероприятия.

Как только все благодарности были высказаны, а прощания завершены, Тэрент, Файвер и Твигг вернулись к большому черному лимузину, который привез их сюда, а Грейси и Гаррисон шли через пустырь. Снег вдруг повалил еще сильнее и гуще, городской пейзаж стал размытым и едва различимым. В этой обстановке у Грейси возникло ощущение, будто нет в мире никого, кроме них двоих. Гаррисон, казалось, почувствовал это, взял ее за руку, их пальцы переплелись.

– Я слышал, ты подала заявление на должность учителя в моей старой школе. Точнее, в детский сад. Хочешь начать осенью?

Черт. Все пропало.

– Ну, понимаешь, мне прислали список вакансий. Я подумала, почему бы нет. Да, я отправляла резюме в разные школы. – Она немного лукавила, ибо не претендовала на должность нигде, кроме Сиэтла и Нью-Йорка. – Впрочем, наверное, я не получу это место, уверена, им нужен человек с опытом. К превеликому сожалению.

– Я говорил о тебе с директором, поскольку вхожу в состав совета директоров и имею определенное влияние.

– Значит, полагаю, я могу наверняка попрощаться с этой должностью, поскольку ввела бы в обязательную программу уроки изобразительного искусства и музыки, а также упразднила школьную форму.

– Вообще-то тебе должны позвонить уже на этой неделе. Надо как следует их встряхнуть. Займись ими, пока они юны, научи тому, что действительно важно. Нет, директору я и словом не обмолвился, лишь сказал, что ты именно тот учитель, который нужен школе. К тому же, не забывай, у тебя свой человек в правлении.

– Спасибо, Гаррисон. Значит, я перееду в Нью-Йорк. Это не проблема для нас с тобой?

Теперь, кажется, он был сбит с толку.

– Да как это может стать проблемой? Мы наконец сможем проводить вместе больше, чем по нескольку дней.

– Я знаю, но мы не…

– Безусловно, жилье на Манхэттене безумно дорогое. Снимать там квартиру на зарплату учителя невозможно.

Ах вот так, значит. Очевидно, разговор о переходе на новый уровень откладывался на неопределенный срок, поскольку, работая в Нью-Йорке, она сможет себе позволить жить в другом штате, Коннектикуте или Нью-Джерси. Ну да, они будут немного ближе друг к другу.

– Я думаю, было бы лучше, если бы ты переехала ко мне.

Значит, все-таки разговор об этом состоится?

– Или мы могли бы подобрать новое жилище вместе.

Ничего себе! Они действительно говорят об этом. По крайней мере, так будет, если Грейси наконец включится в обсуждение. Она, правда, не знала, что сказать. Зато Гаррисон, похоже, точно знал.

– Знаешь, школа, в которой ты будешь работать, весьма консервативных нравов. Во всяком случае, пока. Они могут неодобрительно отнестись к воспитателю детского сада, живущему в грехе.

Они все-таки не станут говорить об этом. Или оставят для перехода на следующий уровень? Не важно.

Гаррисон решился и, вздохнув, сказал:

– Поэтому лучше, если ты выйдешь за меня замуж.

Прежде чем Грейси успела сказать хоть слово, – черт возьми, он пронесся через все уровни! – он извлек из кармана маленькую бархатную коробочку, открыл. Кольцо с бриллиантом. Старинное кольцо с бриллиантом. Невероятно красивое кольцо с бриллиантом. Камень приблизительно три карата, возвышавшийся на изящном филигранном основании белого золота, буквально ослеплял своим блеском.

– Оно принадлежало моей бабушке. Я нашел его в обувной коробке среди вещей отца. Едва увидев, тотчас подумал о тебе.

Грейси наконец заговорила:

– Ты же говорил, что закончил перебирать вещи еще в октябре.

– Да.

– Значит, думал о том, чтобы преподнести его мне, еще с тех пор?

– Его я нашел в августе. Но ты была занята школой и состоянием отца, я не хотел ошеломить тебя еще и этим.

Не хотел ошеломить? Да он сделал это в первую же минуту их первой встречи.

Он неуверенно улыбнулся:

– Что скажешь, Грейси? Ты выйдешь за меня? Или мне следовало спросить тебя об этом раньше?

Возможно, следовало. Но для чего-то подобного никогда не бывает поздно. Кроме того, теперь на нее больше не давит груз ответственности за деньги и через несколько месяцев она приступит к работе. Ах, Гаррисон так великолепен, так мил и романтичен.

– Момент просто идеальный.

«Как и ты», – подумала она.

– Как и ты, – произнес он вслух.

– Как мы с тобой, – поправила она.

Он ответил улыбкой, достал из коробочки кольцо. Грейси стянула перчатку с левой руки. Он надел ей на безымянный палец кольцо. Оно тоже подошло идеально.

– Я люблю тебя, Грейси Самнер, – нежно сказал он, прислонившись лбом к ее лбу.

– Я люблю тебя, Гаррисон Сейдж, – ответила она.

Снег продолжал кружить вокруг них, укрывая белой пеленой. Гаррисон прильнул к ее губам, и в эти мгновения Грейси подумала, как ошибалась, полагая, что клиника, первый камень которой они заложили, стала последним даром, сделанным благодаря Гарри. Нет, самый последний и самый лучший его дар только что получила она. И это часть ее самой.