Ночное солнце

Части «северных» уже на подходе, и, если в ближайшие часы не случится ничего непредвиденного, эти части начнут вскоре переправу на левый берег Ровной.

Генерала Чайковского немного беспокоило донесение майора Зубкова о том, что приток Ровной все сильнее разливается, вода подошла уже к самому совхозу, движется постепенно в сторону моста и даже залила некоторые укрепленные точки.

Впрочем, черт с ней, с водой! Вода не «южные», мост не захватит. Комдив имел данные многолетних наблюдений, случалось, что Ровная валяла дурака, выходила из берегов, однако мост ни разу не пострадал. КШМ командира дивизии двигалась по опушке леса, спускаясь к позициям полковника Круглова. На этот раз кроме машины лейтенанта Рогова за ним следовала машина генерала Мордвинова.

Незадолго до выезда у них состоялся разговор.

— Ну как, Леонид Леонидович, — спросил Илья Сергеевич, — какая оценка моим ребятам?

— Цыплят по осени считают, — сдержанно ответил Мордвинов.

— Какая же осень! — пошутил генерал Чайковский. — Весна только начинается. Осенью другие учения будут. Осень не весна. И потом какие же десантники цыплята? Орлы!

— Орлы-то орлы! — усмехнулся Мордвинов. — Вон как аэродром расклевали, в два счета. Молодец твой Ясенев, мало говорит, много делает.

— Ну, а Зубков?

— Зубков тоже ничего. Не придерешься. Замешкался было, пришлось тебе самому туда мотаться, так и участок у него самый трудный. Я знаю, и вводные там сложные были. Действовал правильно, мы ему успех дали. А вот Круглов твой что-то слабовато разыгрывается. Сидит там, будто его, как гвоздь, в землю вбили.

— Да, пожалуй, — согласился генерал Чайковский, — надо будет туда съездить.

— Так ты и будешь всюду сам ездить? Это тебе не в плюс. Хотя не возбраняется. Что ты их за ручку, что ли, будешь водить, Илья Сергеевич? Пусть сами работают.

— Не согласен, — решительно возразил генерал Чайковский. — Командир не должен подменять подчиненных, но лично проконтролировать — его обязанность.

— Ну, если проконтролировать, другое дело. — Мордвинов усмехнулся. — Поезжай. Только я тоже с тобой поеду — тебя контролировать.

Теперь оба генерала мчались на своих машинах на позиции не ведавшего о том подполковника Круглова.

Командир взвода не мог нахвалиться рядовым Долиным. В первые часы после приземления он энергично искал пропавшего Золотцева, залезая во все, самые непроходимые чащобы, осматривая кусты. Он бегом, буквально как ищейка, носился, обнюхивал каждый метр. Когда же ему приказали прекратить поиски, он чуть не со слезами на глазах умолял дать ему еще хоть пятнадцать минут, хоть десять — он найдет пропавшего! Обязательно найдет! Молодец парень! Понимает, что значит взаимовыручка. Но время шло. Поисками Золотцева занялось выделенное для этой цели подразделение. И тогда Долин с еще большей энергией взялся за выполнение своего непосредственного боевого задания. Казалось, он все время ищет, чего бы такое еще сделать, как бы еще лучше показать свое усердие.

Он вызвался разведать болото — нет ли каких-нибудь тропок, хитрых маршрутов, по которым можно было его пройти. Вооружившись шестом, с яростным упорством атаковал эту равнодушную, неприступную жижу. Проваливался, с трудом вытаскивал ноги, снова проваливался и опять шел искать новое место…

Разумеется, искали проход и другие солдаты. Один из них соорудил ходули; на таких в его родном селе ходили парни во время традиционных праздников. Он подумал, нельзя ли пройти на ходулях болото. Оказалось, нельзя. Передвигать их в плотной жиже было невозможно.

Кто-то соорудил из ветвей широкие толстые чеботы, наподобие охотничьих снегоступов. Изобретательный солдат прошел несколько метров довольно удачно. Но выяснилось, что он едва ли не самый легкий в роте. Другой, потяжелее, начал проваливаться, третий тоже. Возможно, они не были столь искусными мастерами по плетению «болотной обуви»…

Успеха достиг маленький крепыш из первого взвода — рядовой Дмитриев, охотник, лесник по профессии и по призванию. Такого второго знатока природы не было в подразделении. Он мог бы, пожалуй, тягаться с самим подполковником Сергеевым в этих делах. Когда он начинал рассказывать о лесе, о зверях, птицах, о реках, об охоте, его заслушивались. Но он не только рассказывал свои, как выражался Золотцев, «сказки Венского леса». Он еще учил солдат лесным наукам. Для тех, кто знает эти науки, говорил Дмитриев, «лес — и поилец, и кормилец, и врач, и друг, и покровитель». Замполит устраивал даже специальные «Дмитриевские» занятия, на которых солдат рассказывал, какие грибы, ягоды, орехи, листья, коренья можно есть, а какие — не дай бог, какими травами и соками какие лечить болячки, где искать черничные или земляничные поляны, как ориентироваться, как выбирать дороги, строить шалаши наземные и на дереве. Он показывал, как делать капканы, силки, ловушки, как разводить без спичек костры. Даже показывал, как схватиться с медведем, если нет оружия.

Такой «профессор лесных дел», как окрестил Дмитриева замполит, был ценнейшим помощником в освоении этой науки.

Десантники — особые войска, и условия, в которых им приходится воевать, — особые. У них нет тылов, нет подвоза, нет снабжения, нет баз, запасов, госпиталей. Нет подкреплений.

И некуда отступать…

К ним из военных специальностей больше, чем к какой-либо другой, применимо латинское изречение «все свое ношу с собой».

Для десантника не только автомат и граната главное оружие, но и находчивость, сообразительность, быстрота реакции, точность выбранного решения. Поэтому-то он должен знать множество вещей, не обязательных, казалось бы, другим. Вот Дмитриев предложил соорудить «болотные плоты», широкие, плоские. На такой плот десантник ложится, распределяя тяжесть тела на всю площадь, и то ли плывет, то ли ползет по болоту, подгребая руками, подтягиваясь за кусты и кочки.

Встал вопрос: из чего делать плоты? «Из плащ-палаток!» — приказал капитан Кучеренко, сразу правильно оценивший идею Дмитриева. Однако плащ-палатки необходимо было в плоты превратить. Надеть на каркасы. А где их взять?

Снарядили людей в лес. Рубили кустарник, выбирая ветки подлиннее. Все это потребовало много времени. Потому и задержалось так долго подразделение капитана Кучеренко у болота. Капитан метался между солдатами, торопил их, прекрасно понимая, что они и без того делают все, что могут.

Десантники, сосредоточенные, хмурые, были похожи сейчас на прилежных ребят из авиамодельного кружка Дворца пионеров, мастерящих планер. Но это мастерили не планер. Это срабатывали хрупкое, ненадежное, примитивное сооружение, с помощью которого сотни людей попытаются преодолеть участок земли, по которому никакой нормальный человек никогда бы не пошел, предпочтя сделать несколько лишних километров в обход.

А они вот нет. Они были вполне нормальными, больше того, умными, толковыми ребятами, но они играли. На этот раз никто в них не стрелял, никто их жизни не угрожал. И те их сверстники, что сидели в окопах по другую сторону болота, были их товарищами, и через несколько дней они вместе будут пить «обильный чай» в солдатской чайной, сражаться в волейбол в спортзале или идти в увольнение к знакомым девушкам.

Так к чему все это?

И тем не менее они играли в эту игру. Они играли в нее, потому что в любую минуту она могла перестать быть игрой.

Вероятно, нет на свете другой профессии, в которой бы человек столь молниеносно переходил из одного качественного состояния в другое, как в профессии солдата. Сейчас он солдат, но вот прозвучал сигнал боевой тревоги, и он уже не просто солдат, он — боец. Сигнал войны для всего народа отсекает прежнюю мирную жизнь от новой. Первым это ощущает солдат. И потому никто не считает учение игрой. Называют — да, но не считают.

Жестокий опыт войны показал, что плохо играющих ждет поражение.

Как известно, армия может быть лишь в двух состояниях: она или воюет или готовится к войне. Так вот учение — это лучшая подготовка к войне. Даже если армия и не мыслит ни на кого нападать, а лишь защищать свою Родину, защищать мир. Даже в этом, а быть может, именно в этом случае армия должна обладать особо высокой боеготовностью.

…Вот и мозгуют гвардейцы капитана Кучеренко, как лучше «сыграть», как преодолеть болото, вот и мастерят «болотные плоты».

Но тут возникла новая проблема. Ночь ушла, наступило утро, хотя и пасмурное, но достаточно светлое, чтобы люди в зеленых комбинезонах, ползущие по болоту, оказались видны как на ладони. Тогда капитан Кучеренко решил использовать парашюты. Срочно отцепили белые купола, чтобы ими укрыться. Теперь по этому поросшему кустами болоту можно будет проползти сравнительно незаметно. Во всяком случае, другого выхода не было.

Когда все было почти готово, плоты подтянуты к болоту, парашютные покрывала в руках, маршруты намечены, лишнее снаряжение оставлено на берегу, к замполиту второй роты подошел рядовой Долин и, глядя в сторону, спросил:

— Товарищ гвардии лейтенант, а как же Золотцев?

— Золотцев? — занятый совсем другими мыслями замполит не сразу понял, о чем речь. — Золотцев? Его ищут. Сейчас вылетает вертолет.

— А где он его будет искать? — настаивал Долин.

— Облетит местность раз, два. Надо будет, десять. Не мог же он в землю провалиться.

Но Долин, словно нарочно, высказал то, чего больше всего опасался замполит.

— В землю-то нет, — тихо сказал Долин, — а если в болото?..

Оба замолчали. Наконец Долин, глубоко вздохнув, как делает человек, решившись наконец прыгнуть в холодную воду, заговорил:

— Товарищ гвардии лейтенант! Там, в самолете, мне Золотцев сказал, что его и некоторых других, вроде бы для эксперимента, не как всех, бросают с автоматической системой, а с самостоятельным раскрытием…

Лейтенант побледнел. Он начал догадываться.

— Ну? — спросил он хрипло.

— Соврал он? — Долин устремил на замполита взгляд, в котором было отчаяние.

— Конечно соврал! Дальше-то что? — Лейтенант схватил Долина за плечо.

— Он сказал, — теперь хрипло говорил Долин, — оп сказал… чтоб я… что, мол, забыл на земле отстегнуть автоматическую систему, что, мол, попадет, если командир роты узнает, что…

— Дальше, дальше! — торопил замполит.

— Попросил, чтоб я отстегнул ему, я хотел лейтенанту… а он говорит: «Молчи, а то попадет мне». Я ж не знал… Я думал…

— Ты отстегнул?

— Да, — шепотом произнес Долин.

— Эх ты! — Лейтенант даже застонал. — Что же ты наделал, Долин, что наделал?!

Но замполит мгновенно взял себя в руки, начал задавать Долину быстрые, точные вопросы:

— Вы сидели рядом? Он перед тобой прыгал?

Через несколько минут замполит и командир роты уже докладывали капитану Кучеренко:

— Товарищ капитан, мы тут подсчитали, взяли точное время выброски, расстояние, высоту — это все известно. Он, видимо, хотел прыгнуть затяжным. Значит, должен был приземлиться где-то в этом квадрате. А вот если что-нибудь не так: раньше раскрыл, например, то в квадрате… Конечно, это догадки, но надо вертолетчикам сообщить.

Вскоре в эфир понеслось: «Борт вертолета № 22, борт вертолета № 22 (позывных радист капитана Кучеренко не знал). Я — „Звук-15“, я — „Звук-15“. Сообщаю информацию…»

Пилот вертолета был опытный наблюдатель. Не прошло и пятнадцати минут, как он обнаружил почти скрытое в кустарнике на краю болота, окружавшего в этом месте лесистый холм, неподвижное тело. А еще через полчаса солдаты уже спускались на землю по раскачивавшейся на ветру веревочной лестнице с зависшего на малой высоте вертолета.

Золотцев был без сознания. Солдаты бережно переложили его в специальную люльку, осторожно подтянули в кабину вертолета. И пока летели к аэродрому, находившийся в вертолете врач осматривал Золотцева. Он мрачно и недоуменно качал головой.

У Золотцева нашли открытый перелом обеих ног. И то, что с подобным ранением он сумел проползти такое большое расстояние (вертолетчики точно установили и место падения, и весь путь Золотцева), вообще выжить, казалось врачу чудом.

Золотцева доставили на аэродром, и ожидавшая его там санитарная машина, включив сирену, помчалась в городскую больницу.

Капитан Кучеренко коротко доложил обо всем подполковнику Круглову, подполковник Круглов — начальнику штаба Воронцову, оставшемуся за комдива.

— Ну, что с ним теперь делать? — сокрушенно сказал начальник политотдела полковник Логинов, когда Воронцов передал ему сообщение Круглова.

— С кем, с Золотцевым? — не понял Воронцов.

— Да нет, — устало махнул рукою Логинов, — с Золотцевым все ясно. А вот с Долиным этим.

— Как что? — удивился начальник штаба. — Вернемся и отправим его на гауптвахту.

— Эх, Алексей Лукич, на гауптвахту легче всего. На гауптвахту он сам побежит с радостью, лишь бы грех искупить. А вот как сделать, чтоб дошло до него все это. И не только до него, но и до всей роты, всего полка. В армии любое наказание — воспитательная мера. Это и гусю ясно. А что ж за воспитательная мера, которая только самого провинившегося и воспитывает! Грош ей цена. Нет, брат, в армии на каждой самой малой мелочи надо учить людей. — И, помолчав, добавил: — И самому учиться. Хоть ты лейтенант, хоть полковник, хоть генерал…

— Да что вы мне, товарищ полковник, популярную лекцию о воспитании читаете? Я, как вы изволили только что констатировать, полковник и науку сию с юных лет изучаю.

— Изучил?

— Смею надеяться, не хуже вас.

— Значит, хреново изучил, — жестко сказал Логинов, — потому что после случая с Золотцевым я себе двойку выставляю.

— Да вы-то тут при чем? Тысячи людей в дивизии. Среди них наверняка найдутся и лихачи, и нерадивые, и просто не очень способные. Что ж, вы всех знать должны, за всех отвечать? А вашим замполитам тогда что делать?

— Каждого знать, конечно, не могу, — Логинов задумчиво смотрел на потухшую сигарету, которую уже добрых десять минут бесцельно держал в руке, — этого не могу. Но я обязан знать, обязан быть уверенным, что каждый заместитель командира полка по политчасти знает, что каждый его замполит роты знает каждого своего солдата. Вот это я обязан обеспечить. За это я отвечаю.

— Мудрено говорите, товарищ полковник, — начальнику штаба надоел этот разговор, у него были другие дела, — не сразу и поймешь…

— Да чего тут понимать, это и гусю ясно, — махнул рукой Логинов. — А Золотцева, кстати, я лично знаю. Хороший гвардеец, дай бог, побольше таких. Не нахвалятся командиры. Отчаянный парень, сам черт ему не брат, везде первым хочет быть. И между прочим, имеет на это основания.

— Вот он первым на земле и оказался, — без улыбки заметил Воронцов. — Что ж такой образцовый солдат дисциплину нарушает, почему вы его к порядку не приучили?

— О том и речь, Воронцов, о том и речь. За это и казню себя. Цены нет таким бойцам на войне. Там дисциплина нужна еще больше, чем сейчас. Да ладно, а как с этим Долиным быть? Надо будет с комдивом посоветоваться.

— Этого еще не хватало, — недовольно проворчал начальник штаба. — Не забивайте ему голову всякой ерундой. Смею предположить, у командира соединения есть дела поважнее.

— Нет, Алексей Лукич, дел важнее, чем забота о человеке. Особенно в армии. Каждом человеке. В отдельности.

Начальник политотдела тяжело встал и вышел из блиндажа.

А тем временем генерал Чайковский мчался на своей БМД в расположение подполковника Круглова. Но думал он сейчас не о Круглове, а о своих заместителях. Хотя в армии, как известно, полное единоначалие, однако характер взаимоотношений между командиром и его ближайшими заместителями существенно влияет на положение и в роте, и в полку, и в дивизии. Истина, вряд ли требующая доказательства.

Отношения между комдивом и начальником политотдела были дружескими, больше того — сердечными.

Полковник Логинов производил впечатление человека мягкого, он редко сердился, был приветлив, обладал открытым, добрым характером. Но того, кто, доверяясь первому впечатлению, попытался бы злоупотребить этой мягкостью, ждало горькое разочарование. Да, полковник Логинов улыбался, шутил, но ни на йоту не отступал от своих решений, тщательно продуманных. По каждому вопросу он составлял не сразу, основательно разобравшись и обдумав, свое мнение. И уж это мнение отстаивал до конца. Перед любым — перед подчиненным, перед равным, перед старшим. По-разному, конечно, но одинаково твердо.

Одному он просто говорил: «Выполняй приказ, лейтенант, выполняй. И подумай, крепко подумай, увидишь, я прав». Другому: «Ну что ты споришь, Воронцов, помозгуй, это и гусю ясно». Он всегда говорил «и гусю ясно», и не ясно было только, почему он в пример приводил именно эту птицу. А третьему: «Есть, товарищ генерал. Будет сделано. Но я остаюсь при своем мнении».

Логинова генерал Чайковский уважал. Прежде всего за его честность. Он знал, что даже в мелочах полковник Логинов никогда не воспользуется малейшим преимуществом. О щепетильности его ходили анекдоты. Узнав однажды, что в управление доставили дюжину новых телефонов — все серые, а один почему-то черный, и именно этот телефон установили в его кабинете, он немедленно приказал заменить его на серый. «Если я начальник политотдела, — пояснил он серьезно, — мне, значит, подавай особый телефон. Сменить!»

А когда его старший сын поступал в Донецкое высшее военно-политическое училище, он специально съездил к своему другу, начальнику училища, и попросил особенно строго экзаменовать парня, чтобы кто-нибудь не подумал, будто он идет по протекции. Он долго уговаривал генерала, пока тот, хорошо знавший друга, не сказал ему:

— А почему ты требуешь к своему сыну особого отношения? Большей строгости? У нас все поступающие в равном положении.

Этот аргумент подействовал на полковника Логинова безотказно. Особое отношение к его сыну? Ни в коем случае! И сразу же уехал восвояси.

Генерал Чайковский ценил в своем комиссаре принципиальность, искренность. Ценил популярность, которой тот пользовался в дивизии, любовь, которую испытывали к нему подчиненные.

У Логинова была большая семья: жена, пятеро детей, теща. Жили они тесно, но дружно, как-то весело. Дом был хлебосольный, в нем всегда было много гостей: подруга жены, друзья самого Николая Николаевича, товарищи его дочерей и сыновей.

Младший Логинов был ровесником Петра, его ближайшим другом, и частенько бывал в доме Чайковских.

— Зачастил к тебе Иван, — сказал как-то Илья Сергеевич сыну. — Я рад — он хороший парень.

Петр хитровато посмотрел на отца, хотел что-то сказать, передумал, но в конце концов не удержался:

— И я рад, что он тебе нравится, и рад вдвойне, потому что ходит-то он ко мне, да вот все так получается, когда Ленка дома, не замечал?