Ночное солнце

— Не замечал, — удивился Илья Сергеевич, — она же маленькая…

— Эх, отец, — снисходительно заметил Петр, — дивизия уж какая махина, и все-то ты там замечаешь, а дома двое нас — я да Ленка, а кое-что не видишь…

— Исправлюсь! — Илья Сергеевич улыбнулся.

— Ты исправляйся, да не очень! — встревожился Петр. — Девчонки, они знаешь какой деликатный народ? Тут военными сапогами топать нельзя.

— Не бойся, я дома в тапочках хожу, — успокоил его отец.

Иные, не столь простые отношения сложились у командира дивизии с его начальником штаба. Полковник был старше генерала Чайковского без малого лет на десять.

Это был хороший службист. Именно службист. Со всем, что таит это слово хорошего и плохого.

Но, как ни странно, по службе Воронцову как раз не очень-то везло. Со своими знаниями и опытом он мог бы рассчитывать на должность и повыше. Но все как-то так получалось, что бывшие однокашники по академии незаметно обходили его, становились генералами, начальниками штабов корпусов, армий, а то и округа, а он словно гребец-одиночка, который изо всех сил, казалось бы, работает веслами, но видит, как соседи на других дорожках уходят вперед. Чем объяснялось такое положение, сказать трудно.

Быть может, характером? Был он у Воронцова не очень располагающий — сухой, замкнутый, порой желчный. С подчиненными он был строго официален, холоден. Некоторые обвиняли его даже в высокомерии. Он никогда никого не хвалил, не поощрял. Не разносил тоже, но недовольство свое выражал в столь язвительной форме, что порой оно звучало издевательски.

Его не любили в дивизии, хотя ближайшие помощники и старшие офицеры не могли не ценить его огромного опыта, ясного военного мышления, глубоких знаний.

Бывает нередко, что ушедший на повышение командир потом старается перетащить к себе своего бывшего начальника штаба, что, естественно, связано с повышением для последнего. Ничего зазорного в этом нет. Если командир дивизии хорошо сработался с начальником штаба, знает его способности, ценит его, а главное, лучше, чем кто-либо, может судить о его потенциальных возможностях, то почему бы, став, скажем, командиром корпуса, не взять того начальником штаба?

Разумеется, это не правило, но бывает нередко. Так вот, никто из бывших начальников полковника Воронцова, становясь командиром корпуса или командующим армией, не звал его с собой. И не потому, что считали его неспособным руководить более крупным штабом. Просто с ним было неприятно работать. «Тоскливо», как выразился однажды генерал Чайковский в доверительном разговоре со своим замполитом. «Тоскливо» являлось, пожалуй, очень точным определением. Странно было, если б командир дивизии осуждал своего начальника штаба за то, что тот всегда, в любой, даже неофициальной, обстановке, обращается к нему не иначе как «товарищ генерал». Собственно, этого требует и устав.

Но все же на таком уровне офицеры частенько, а тем более не на службе, называют друг друга по имени-отчеству.

Или, например, мало радости, когда любое твое приказание встречается с неизменной почтительностью, но не вызывает никаких эмоций, ни радости или одобрения при удачном, остроумном решении, ни, между прочим, возмущения при ошибочном. (А от ошибочных решений комдив Чайковский, как и никто другой, не был застрахован.) Разумеется, начальник штаба порой возражал, даже спорил, но все это шло скорее от ума, чем от души. Казалось, что он возражает потому, что его опыт и знания так велят ему, но, примут его возражение или нет и как это отразится на конечном исходе операции, ему безразлично.

Справедливости ради следует отметить, что так лишь казалось. В действительности полковник Воронцов болел за свое дело и отнюдь не был к нему равнодушен. Комдив и начальник политотдела, да и офицеры штаба, знали это.

Но все же внешнее впечатление, производимое на ближайших сослуживцев Воронцовым, было именно «тоскливым». И выражалось это, в частности, в том, что и подчиненные, и равные ему по должности, и начальники старались по мере возможности ограничить с ним свое служебное общение.

Личное же общение ограничивал уже сам полковник Воронцов. Неоднократные попытки генерала Чайковского и особенно полковника Логинова заманить его в гости оканчивались неудачей. Под разными, всегда убедительными, предлогами он эти попытки отклонял.

Конечно, по особо торжественным случаям ему приходилось бывать у комдива, но уж лучше бы он не бывал. С его приходом в квартиру словно проникал прохладный ветерок, и гости чувствовали себя в состоянии непонятного и раздражающего напряжения. «Прямо Каренин», — говорила Зоя Сергеевна. Илья Сергеевич слабо возражал, но внутренне вынужден был согласиться.

В Доме офицеров Воронцов бывал редко, только когда этого нельзя было избежать. Между тем у него был дом, семья, даже бывали гости.

Каждую субботу, если позволяла служба, у Воронцовых «происходил преферанс», на который собирались непонятно по какому признаку отобранные люди: ведущий, но стареющий артист местного театра, известный в городе филателист, директор большого букинистического магазина, два-три инженера, два-три врача.

«По какому принципу он их собирает?» — удивлялся Илья Сергеевич. «По принципу скуки», — высказывала предположение Зоя Сергеевна.

Разумеется, Воронцов пригласил в гости своего командира дивизии вскоре после назначения Чайковского в этот город. Илья Сергеевич охотно принял приглашение. Но, проведя там самый тоскливый вечер из всех помнившихся ему, второе приглашение принял уже куда с меньшей охотой. А третий раз, придумав какой-то предлог, не пошел. Да Воронцов и не настаивал.

Воронцов часто ходил в театры, на концерты, много читал; в культуре ему нельзя было отказать.

У него была одна из лучших в городе коллекция марок.

Жена его, приблизительно одинакового с ним возраста, имела и схожий характер. Суховатая, вечно всем недовольная, молчаливая. Дочь Воронцова, девушка талантливая и красивая, училась в Москве в хореографическом училище и очень редко приезжала к родителям.

Вот такой был у генерала Чайковского начальник штаба. Хороший начальник штаба, его не в чем было упрекнуть. Но лучше был бы другой. Не такой опытный, но и не такой сухарь…

— Товарищ генерал-майор, — неожиданно сказал Ваня Лужкин, — давеча грачи прилетели.

— Грачи? Какие грачи? — Генерал Чайковский не сразу оторвался от своих мыслей.

— Ну грачи, — пояснил Лужкин. — Какие? Черные. Вот крику было. Аж артиллерию заглушили. Ей-богу. — Он восторженно улыбнулся.

— У тебя подруга есть, Лужкин? — в свою очередь задал неожиданный вопрос комдив.

— А как же, у кого ее нет?

«У меня вот нет», — печально подумал генерал.

— И что, поженитесь, как вернешься? — задал он новый вопрос.

Судьба Лужкина, к которому он относился с особой симпатией, интересовала его.

— Не, — коротко ответил радист.

— Как нет? — удивился генерал. — Почему?

— Так проверить же надо, — солидно пояснил Лужкин, — что за женщина, как она ко мне, как я к ней. А так она там, я здесь, не проверишь…

— А до ухода в армию не успел проверить? — спросил комдив с улыбкой.

— Так когда ж? Мы с ней там на станции только и познакомились.

Оказалось, что, придя с другими новобранцами для отправки к месту службы, Ваня Лужкин забежал в буфет и за те десять минут, что провел там, поедая какую-то снедь, познакомился с буфетчицей и договорился, что по возвращении женится на ней и что поэтому она теперь невеста, солдатка, зазноба и вообще должна блюсти себя, а ему писать еженедельно. Ежедневно — слишком часто, новостей не наберется, каждый месяц — редко, вот еженедельно в самый раз.

И теперь она пишет ему обо всем, что происходит в ее жизни, что происходит в их поселке, и о том, что ждет. Он тоже ей пишет. Просил прислать фотографию, поскольку забыл, «какой у нее внешний вид».

— Посудите, товарищ генерал-майор, разве с одного разу упомнишь?

Генерал согласился, что упомнить трудно.

Лужкин достал вставленную в плексигласовый футлярчик фотографию и показал генералу.

На фотографии была изображена щекастая, задорная деваха с ямочками и толстой косой, спадавшей на грудь.

«Поженятся, будут счастливы, детей заведут, — подумал генерал и вздохнул: — Она буфетом будет заведовать на станции, он там же телеграфистом станет работать. Дай бог им счастья».

— Пишет, уже разряд получила, — с гордостью сообщил Лужкин.

— Разряд? — переспросил генерал. — Она что, у тебя ядро толкает?

— Зачем ядро? — обиделся Лужкин. — Она что, пушка, что ли. Не. Она у меня с парашютом прыгает, как я.

— С парашютом? — Генерал Чайковский резко повернулся к радисту: — С парашютом, говоришь?

— Да. А что? — Лужкин немного удивился реакции своего начальника на его сообщение. — Написала, раз ты десантник, мол, я тоже десантницей буду. Хотела в военторговскую столовую сюда, нету мест — я узнавал. Она тогда в аэроклуб записалась. Пишет, хвалят ее инструкторы, обещают, мастером станет.

Они помолчали.

— Не надо ей прыгать, — сказал комдив, голос его звучал глухо, — пусть своим буфетом командует. Живите спокойно. Чего ей прыгать, когда ты из армии уйдешь?

— А я не уйду, — сказал Лужкин, — я на сверхсрочную останусь. Не возьмут, в аэроклуб пойду, в ДОСААФ, там парашютисты и связисты нужны. Вместе с ней прыгать будем. — Он долго молчал, потом нерешительно сказал: — Я понимаю, товарищ генерал-майор, что вы о ней заботитесь, и вообще… Так ведь это кому что на роду написано. Тут уж никуда не уйдешь… — Он опять помолчал и добавил: — Вы извините, товарищ генерал-майор, если что не так сказал…

— Все так, Лужкин, все так. — Генерал Чайковский отогнал грустные мысли, улыбнулся: — Правильно делаешь. Все ты правильно делаешь. И что в армии хочешь остаться, и что жениться на этой девушке хочешь. И то, что парашютным делом занялась она, — правильно. А насчет сверхсрочной службы не беспокойся, тут я тебе помогу. И место ей, если хочешь, в нашей столовой найдем…

— Нет, я сам, товарищ генерал-майор, не надо помощи, я сам обеспечу.

Так, беседуя, они добрались наконец до цели.

Генерал Чайковский любил в такие, казалось бы, самые напряженные минуты беседовать с младшими офицерами или солдатами на совсем посторонние темы. Это отвлекало, помогало сохранить силы для решительного мгновения.

«Физкультпауза для нервов!» — шутил генерал.

БМД остановилась у небольшого овражка. Отсюда начинался ход сообщения к командному пункту подполковника Круглова.

Глава VIII

Впервые в своей жизни чувство ревности Петр испытал на школьном вечере, посвященном окончанию девятого класса.

А между тем, кроме радостей, этот вечер ничего не сулил. Накануне у них с Ниной состоялся важный разговор. Обсуждались планы на предстоящий вечер, на лето, на всю оставшуюся жизнь.

Они гуляли в своем любимом парке. Нина в легком открытом платье, загорелая, веселая, была красива, как никогда. Да и он, хотя и не успел постричься, в вылинявшей рубашке выглядел хоть куда. На эту пару заглядывались.

— Завтра ты меня увидишь в новом платье, — торжественно сообщила Нина.

И хотя Петру было ровным счетом наплевать, придет ли Нина в новом платье, в старом, в тулупе, купальнике, костюме для подводного плавания, да хоть в марсианском, он знал, что должен выразить степень радостного удивления.

— Да ну! В каком?

— Родители привезли, такое золотистое, а рукава… — Нина пустилась в детальные и малопонятные объяснения.

А Петр задумался. Вот приехали в отпуск из дальних стран Нинины родители. Она, конечно, познакомила Петра с ними. То были милые люди, далекие от жизни этого города, от его дел и, как показалось Петру, далекие от жизни своей дочери. Они постоянно вспоминали какие-то эпизоды, края, имена, незнакомые ни Нине, ни тем более ему. Они мало разбирались в здешних делах, в Нининой школьной программе, в ценах в магазинах, в том, как заказывать железнодорожные билеты, что брать с собой в дорогу на юг и как там все будет. Много говорилось о Москве. О министерстве, о каких-то «передвижках», в результате которых Нининого отца ждет повышение и переезд в Москву.

К Петру они отнеслись приветливо, но как-то рассеянно, словно их дружба с Ниной зиждилась на том, что они из одних формочек делают песочные пирожки. Для них дочь по-прежнему была маленькой девочкой, и они, наверное, удивлялись в душе, что Нина не носит больше бантов.

Им и в голову не приходило, что их дочь через два-три месяца получит паспорт, что она взрослый человек и что этого мальчика, которого привела с ними знакомить, она, возможно, любит. Мальчик был красивый, его отец — генерал. Значит, все прекрасно. И если через пять или десять лет, когда Нина станет постарше и начнет задумываться о мальчиках, такой поклонник может оказаться достойным ее. Но ведь это когда еще будет…

Нина все это чувствовала, наверное, и ей было как-то неловко перед Петром за такое инфантильное отношение к жизни ее родителей.

Но, в конце концов, они приехали и уедут, и все у них с Петром пойдет как всегда. Конечно, через год они кончат школу, быть может, она переедет в Москву, но ведь это когда еще будет…

Год казался сроком бесконечным. Нина при ее характере не умела заглядывать так далеко.

А Петр умел. У него была твердая жизненная программа, и он намерен был придерживаться ее и через год, и через десять лет.

С приездом Нининых родителей он почти перестал бывать у нее. Не хотел мешать им — все же сколько не виделись, да и лето на дворе, можно ездить купаться на городской пляж, отправиться в турпоход за город, на стадион, в парк…

Но оба понимали, что это все предлоги. Причина была иной: они не чувствовали себя свободно в присутствии Нининых родителей.

А вот у Чайковских, был ли дома Илья Сергеевич или нет, Нина чувствовала себя свободно. Ленка никогда не мешала.

У Ленки интенсивно «нарастала», по выражению Петра, дружба с Рудиком, ее партнером по фигурному катанию, ладным, краснощеким пареньком, ровесником Петра. Ленка с ним кокетничала, явно им командовала и предостережение Петра «Вот пошлет он тебя когда-нибудь подальше» на нее не действовало.

На всякий случай Петр провел тонкую педагогическую беседу с Рудиком. Намекнул, что фигурное катание одно, а жизнь другое. Там они пару составили отличную, а вот в жизни разное бывает. Что Ленка еще девчонка, несмышленыш. И вообще, если люди забывают иногда, что к чему, то могут схлопотать по шее…

Но Рудик смотрел на Петра уважительно и доверчиво и, казалось, никак не мог понять, о чем речь.

Тогда Петр попытался поговорить с самой Ленкой, но сестра решительно отбрила его:

— Ты что думаешь, я с ним целоваться буду? Не беспокойся за меня. Я знаю, как себя вести. Лучше за своей Нинкой смотри. Таких девчат — одна на миллион. Зазеваешься, уведут.

От этого разговора у Петра остался неприятный осадок. Бог с ней, с Ленкой, он действительно был за нее спокоен, беседовал так, для порядка (должен же он воспитывать младшую сестру!), а вот насчет Нины правда — второй такой нет. Ее любой отбить захочет. Однако в Нину он верил, как в себя.

Вот так, накануне вечера, гуляя в запущенном парке, где дух захватывало от лесных ароматов, от пения птиц, от вида убегавших в лесные дебри таинственных тропинок, цветочных лиловых, желтых, белых полян, то и дело останавливаясь, чтобы поцеловаться и тут же тревожно оглядеться — не идет ли кто, — они обсуждали свои планы.

Итак, завтра на вечере Нина будет в новом платье. Это уже событие. Лева, Алла, Зина и Гарик поступают на курсы иностранных языков. Тоже событие, хотя и меньшее по значению. Будет новый классный руководитель! Что еще? После вечера, вернее, под утро домой не уйдут, оба класса решили, что отправятся в путешествие по реке. Школа договорилась с райкомом комсомола, достали баркас, старый буксирчик, наготовили провизии. Поедут километров за двадцать, есть там пляж, лес, луга. Будут купаться, играть в волейбол, разведут костры. Словом, веселье. Подумаешь, сутки не поспать! Когда раньше готовились к экзаменам, то ли еще бывало!

Это планы на завтра. Они прекрасны.

А на лето? Тут все становилось туманнее. Для Петра — не для Нины.

Нина через два дня после праздничного вечера уезжала с родителями в Москву — ее освободили от практики. А потом до первого сентября — в Крым. Договорились, что, как только она окажется в Москве, сразу же телеграммой сообщит свой адрес. Подумав, решили — до востребования. Но тут возник вопрос, как ей получать письма, по какому документу?

Как только Нина окажется в Крыму, она тоже пришлет свой адрес.

— Писать будем каждый день! — заявила Нина, потом, подумав, поправилась: — Через день. Но железно.

Петр со своей привычкой вечно говорить правду, засомневался:

— Может, каждые три дня. А? Не наберется за день новостей.

— Можешь вообще не писать. Я тебя не заставляю, — Нина надулась.

Приближалось облако ссоры.

— Ну ладно, — сказал Петр, — через день. Ведь писать будем не только о том, что делаем. А и что думаем, что чувствуем, верно?

— Вот именно, чувствуем, — назидательно заметила Нина, — если ты, конечно, будешь что-нибудь чувствовать. Если ты вообще что-нибудь чувствуешь ко мне.

Она развивала преимущество.

Последовали бурные протесты со стороны Петра. Заверения. Пауза для поцелуев. Мир.

А первого сентября они вновь съедутся в город, пойдут в школу, будут сидеть вечерами у Нины (родители ведь уедут), кушать бабушкины пирожки, готовить уроки, слушать новые записи… Словом, жизнь пойдет как прежде.