Ночное солнце

«Интересно, — подумал Золотцев, — а вот в случае со мной кто виноват? Может, сержант Рудой, что плохо воспитал такого дурака, или Порядочкин — зачем согласился на пари? А может, Долин, который поверил мне и систему разъединил? Долин-то виноват! Виноват, что не послал меня подальше, не позвал лейтенанта, не доложил сержанту. И свое за это получит. А может, командир взвода или роты? Что не разглядели такого подлеца, терпели, еще благодарности объявляли, уму-разуму учили?

Один я не виноват, гвардии рядовой Золотцев, лихой парашютист, все знающий, все умеющий, никогда не ошибающийся! Подумаешь, прыгнуть ночью, затяжным, раз плюнуть для меня! Вся дивизия прыгает так, а товарищ Золотцев иначе! Он же особенный, ему же всегда больше всех надо! Ну, как же не прыгнуть по-своему? Может стакана чая и двух бубликов лишиться. Да ради этого на все пойдешь и без парашюта прыгнешь…»

Так беспощадно осуждал себя Золотцев, казнил себя.

А рядом встревоженный голос без конца повторял: «Золотцев, Золотцев. Я — сержант Рудой, я — сержант Рудой, я на краю болота, у двух отдельных берез…» Голос этот, далекий и порой еле слышный, словно согревал Золотцева, вливал в него силы.

Он отстегнул подвесную систему, передвинул автомат за спину и, глубоко вздохнув, перевернулся на живот. Сверлящая боль метнулась от ног к голове. Казалось, кто-то вонзил ему в ступни раскаленные стержни и пронзил до затылка.

Он мгновенно вспотел. Испарина выступила на лбу. В ушах загудело. Он почувствовал, что сейчас с ним случится обморок, но невероятным усилием воли удержался на краю сознания… «Ну-ка, герой, наломал дров, теперь сам и выкручивайся! — поддерживал он себя. — Давай, давай ползи. Руки есть, зубы есть, вот и ползи! — Он был так зол на себя, так бесконечно зол, что если б мог, то вот здесь, прямо на снегу, сам себя высек. — Давай, давай! Ползи! Мересьеву еще не так досталось. Да только ли ему… И ползли, и доползали! Так что давай. Тебе-то что, кругом ведь не фашисты. Тебя первый встречный подберет. Баба за хворостом вышла, лесоруб, может, лыжник из ближайшего дома отдыха, да и десантники небось вовсю ищут. Только крикни — народ сбежится».

Он медленно и осторожно полз, подгребая под себя жесткий, почерневший снег, подтягивая тяжелые, словно чужие, ноги. «Чужие-то чужие, — усмехнулся он про себя, — да болят, как свои. Перебил их, что ли? Вывихнул? Хорошо, руки целы да дурацкая голова».

Золотцев не замечал, что у него исцарапано лицо, что глубокий кровавый порез рассекает лоб; он не чувствовал боли от раны на боку, где острый сук, пронзив одежду и кожу, проник до ребра. Он не видел, что тянется за ним по черному снегу кровяной след.

Отцепив снаряжение, закрепив автомат на спине, он, напрягая последние силы, продолжал ползти.

«Золотцев, я — Рудой, я на краю болота…» — звучало в ушах. А где он этот край? В сотне метров или в десятке километров?

Ищут его, ищут.

У них там бой, у них каждый человек на счету — и эти мысли жгли его сильнее, чем боль. Может быть, их окружили, может быть, у них отчаянное положение, а они должны еще и его искать, волноваться, беспокоиться. «Спасибо, — скажут ему товарищи, — удружил, Золотцев, век не забудем…»

У него даже слезы выступили на глазах. Слезы бессильной ярости, ярости, обращенной на себя.

Да, конечно, это учения, и спасение человека здесь в сто раз важнее решения условной задачи. Ну, а в бою? Если б был бой? Настоящий? Разве не искали бы его товарищи? Не рисковали жизнью, чтобы вынести с поля боя, доставить к своим?

Он сделал неловкое движение, и тут же чудовищная боль захлестнула его. Он вновь потерял сознание. И опять его привел в чувство еле слышный голос: «Я — Рудой, я — Рудой…»

И снова пополз, сжав зубы, стараясь миновать корни, кусты, мелколесье, выбирая по возможности гладкую снежную поверхность, чтобы ужом скользить по ней, виляя между препятствиями.

Потом понял, что в его положении прямой путь отнюдь не самый близкий, что, выигрывая в расстоянии, он теряет во времени. А главное, теряет силы.

Он теперь был в бою. Он сражался. Он хладнокровно рассчитывал метры от одного ориентира до другого, точно оценивал маршрут, зорко следил за препятствиями и прикидывал способы их преодоления. Он осмотрел деревья и по мшистым наростам, по темным вертикальным полосам на соснах определил, где север. Они летели с северо-запада, значит, ползти нужно на юго-восток. Сквозь отдаленные звуки боя — а они, казалось, доносились отовсюду — он вдруг услышал слабый паровозный гудок. Он бережно старался сохранить в памяти направление, откуда донесся гудок. Долго лежал прислушиваясь, не будет ли второго. Его терпение было вознаграждено — он услышал новый гудок. Теперь он был уверен, что ползет правильно — в сторону железной дороги, а значит, и станции. Той самой, что надлежало овладеть его подразделению, той самой, за которую дрались сейчас его товарищи…

В конце концов он сам не заметил, как уснул. Остановился очередной раз отдохнуть и уснул. В какой-то чащобе, которую не обойти. И через которую он очень медленно и осторожно продирался, оберегая раненые ноги.

В полусне, полузабытьи Золотцев пролежал не так уж долго. Но именно в это время прошли буквально в десяти шагах от него солдаты искавшей его команды. Они громко звали Золотцева, прислушивались, не откликнется ли, и продолжали свой путь по заранее расписанным квадратам. А он снова пришел в сознание — в какой уж раз — и вновь пополз.

Теперь боль не покидала его. Он все время чувствовал ее, и хотя она стала слабее, зато ни на секунду не прекращалась, сделалась тупой и тяжелой, будто тащил он за собой не две неподвижные ноги, а два чугунных ядра. Золотцев придумал способ, чтобы бороться с этой болью, чтобы не ощущать ее, чтобы находить новые силы. Он сосредоточенно думал, вспоминал отрывки из прочитанных книг, вспоминал занятия в роте, беседы, шутки, споры. Он мысленно проигрывал целые сцены.

«— Ну что, Порядочкин, — говорил он своему однополчанину, — придется мне вести тебя на „обильный чай“. Ничего не поделаешь, проиграл. А раз проиграл — плачу́. Ох, и хитрец же Порядочкин, порядочный хитрец! Говорят, из двух спорящих один хитрец, другой дурак. Раз ты хитрец, то кто дурак? Правильно, Порядочкин, дурак я. И как это ты все ловко подстроил! Ты что, схватил меня за парашют, когда я прыгнул?

— Да ты что, — возмущался Золотцев, превратившись в Порядочкина, — как у тебя язык поворачивается говорить такое! Я, конечно, знал, что ты хвастун и шляпа, но уж больно мне хотелось выпить чаю с бубликами, потому и согласился на спор.

— Ая-яй, Порядочкин, — снова возвращался Золотцев в свой образ, — и не стыдно, продал друга за стакан чая…»

Некоторое время он вел этот нелепый разговор, что помогло ему преодолеть еще сотню метров.

Потом в его мысленном театре началась новая пьеса. Он видел, как десантники, безуспешно штурмовавшие железнодорожную станцию, в конце концов вынуждены были отступить.

«— Да, — говорит главный посредник командиру полка, — как же вы так оплошали? Такие парни, такая техника, а какую-то захудалую станцию и то взять не могли.

Командир полка смущенно опускает голову и укоризненно смотрит на капитана Кучеренко.

— Что ж вы, капитан, — говорит он, — я-то на вас рассчитывал…

— А что мы могли сделать, товарищ подполковник, — оправдывается капитан. — Станцию-то обороняли Долин и Порядочкин, разве с такими справишься?..»

Реальные воспоминания мешаются в сознании Золотцева с фантастическими сценами. Он то и дело впадает в забытье, снова приходит в себя и снова ползет. Тяжело, со свистом, дышит, волосы слиплись от пота, глаза ввалились, на лбу и щеке запеклась кровь, комбинезон совсем изорвался. Посиневшими, исцарапанными руками, словно железными скребками, он впивается в мерзлую землю и подтягивает непослушное тело еще на полметра, еще на десять сантиметров, еще на пять…

Ему кажется, что звуки боя стали ближе, что где-то прозвучали голоса, что снова гуднула электричка… Но это все где-то далеко. А здесь, вблизи, под ветром, невыносимо громко скрипят деревья, кричат птицы, белка смотрит на него круглым насмешливым глазом.

Вдруг страшная мысль пронзает его: автомат! Где автомат? Он потерял его, оставил там, далеко, откуда ползет. Надо ползти обратно! Хоть день, хоть два, сколько придется, но надо немедленно ползти обратно!

Он пытается повернуть свое неподвижное тело, боль усиливается. А автомат сползает со спины…

Слава богу, показалось! Спекшимися губами Золотцев улыбается — тут автомат! На месте. И сразу же обеспокоенно дергает за ремень: надежно ли закреплен, не упадет ли?

Передохнув, снова ползет. Но сил в руках все меньше, дышать все труднее. Он уже несколько раз ел снег, сухой, холодный, жесткий. Во рту все равно словно в печке.

Теперь местность пошла под уклон, деревья отступили. Кругом кустики, пучки прошлогодних желтых высоких трав, кочки. А впереди такое же ровное, кочковатое, покрытое мелким кустарником пространство. Но что это? Или ему мерещится? Там, далеко-далеко, за этим ровным пространством, видны постройки, водокачка. Там стелется дым, порой вспыхивают разрывы. Там идет бой…

Это же станция! Это конец пути! Уж теперь-то он доползет, преодолеет это поле. Теперь, когда он выползет на него, его заметят. Он крикнет, и его услышат. Он кричит во весь голос раз, другой. Но его не слышно, лишь слабый хрип вырывается из горла, он даже не способен вспугнуть эту малую птаху, что клюет в земле какие-то зернышки и на мгновение устремляет на него удивленный взгляд.

Золотцев подползает к краю поля и проваливается в едва прикрытую снегом вязкую жижу. Болото! Это болото! То самое…

Из последних сил он удерживается на краю, отползает. Болота ему не преодолеть, не обойти, до своих не добраться. Это все. Конец.

Золотцев тяжело вздыхает и опускает голову на сложенные руки. Он закрывает глаза. По его впалой, исцарапанной щеке пробегает слеза…

Он уже не слышит тихий голос: «Золотцев, Золотцев, я — сержант Рудой, я на краю болота…»

Глава VII

— Я — сержант Рудой, Золотцев, Золотцев, я на краю болота… — продолжает повторять командир отделения.

Через каждые полчаса он делает это, хотя прекрасно понимает, что если не было ответа до сих пор, то не будет и теперь.

— Скажете вы, в конце концов, где солдат? — кричит в микрофон подполковник Круглов.

Но капитан Кучеренко на другом конце связи ответить не может: он не знает, где солдат. Вроде бы все вокруг прочесали и не нашли. Что солдат мог приземлиться на болото, он и думать не хочет.

— Ну, так что, нашли солдата? — тихим голосом спрашивает комдив.

— Никак нет, не нашли еще, — мрачно отвечает подполковник Круглов. Он отлично знает, что таит этот тихий голос.

Генерал Мордвинов по своему телефону связывается со штабом учений и просит выслать вертолет. Вскоре вертолет поднимается в воздух.

А тем временем учения идут полным ходом.

Майор Зубков принимает меры к обороне моста. На обоих берегах саперы и зенитчики срочно отрывают позиции для зенитно-пулеметных установок. Десантники переоборудуют укрепления «южных», чтобы создать непроходимую оборону вокруг моста.

Во время боев за мост и близлежащие укрепленные пункты подразделения майора Зубкова понесли тяжелые потери. Теперь он серьезно озабочен. Однако самое большое беспокойство вызывает у командира дивизии положение в районе железнодорожной станции.

Несмотря на все усилия, подразделения подполковника Круглова, наступающие с юга, так и не продвинулись ни на шаг. «Южные» слишком сильно укрепили станцию с этой стороны. С каждой минутой становилось все очевиднее, что, если капитан Кучеренко не преодолеет наконец этого засевшего у всех в печенках болота, станцию взять не удастся.

— Товарищ генерал-майор, — начальник штаба вышел из своего блиндажа и приблизился к командиру дивизии, — считаю целесообразным перебросить часть сил Ясенева на поддержку Круглова.

Это что-то новое! Чтобы начальник штаба отказался от первоначальной диспозиции и вообще за столь короткий срок изменил свое мнение на противоположное, такого не бывало.

— А что, сам Круглов не справится? — поддразнивает комдив полковника Воронцова. Тот молчит, и командир дивизии продолжает: — Мы ведь уже приняли решение, что изменилось?

— Фактор времени, товарищ генерал-майор, нарушаем график…

Ах вон оно что! Одно положение вступило в противоречие с другим. Начальник штаба терпеть не может, когда что-то идет не так, как намечено. А кто это любит? Видимо, Воронцов прикинул, да нет, не прикинул, а тщательно проанализировал, что важнее, и пришел к выводу: надо рискнуть — ослабить Ясенева, но форсировать наступление на Дубки.

Может быть, он прав? Комдив смотрит на часы. Хмурится. Вызывает подполковника Сергеева. Запрашивает сведения о «противнике» в районе действий подразделения Ясенева. Выслушивает ответ. Нет, рисковать нельзя — возможна контратака превосходящих сил, возможна вертолетная атака, много чего возможно. И оттого, что Ясенев первым из подразделений дивизии выполнил поставленную перед ним задачу и теперь «отдыхает», еще не значит, что его можно раздевать, рискуя потерять достигнутое.

На войне риск — обычное дело, а не исключение, как в мирной жизни. С первого и до последнего дня войны рискуют все: и солдат, бросающийся в атаку, и маршал, бросающий в наступление армии. И хотя существует множество утешительных поговорок — «Риск благородное дело», «Кто не рискует, тот не побеждает…», — риск всегда опасен.

И дело не в том, что риск должен быть отчаянным, а в том, чтоб он был разумным. Солдат прикидывает, успеет ли пробежать от воронки до воронки раньше, чем его настигнет пуля. Командир дивизии вычисляет свой риск с помощью электроники, штабного аппарата, многочисленных «советников» — начальников и командиров. И когда принимает решение, то картина его риска для него ясна.

Принимает же решение, берет всю ответственность на себя он один. Только он. В том-то и талант полководца, что из огромного потока информации он берет главное, что порой из десятков вариантов решений останавливается на единственно правильном. Ну, а если оно окажется ошибочным…

Генерал Чайковский взвешивает в уме все «за» и «против» и наконец говорит:

— Ясенева не трогать. Перебросьте к Круглову артиллерийский полк.

— Есть, товарищ генерал-майор! — быстро говорит полковник Воронцов.

В голосе его Чайковскому слышится скрытое облегчение. Мое дело было предложить, а раз комдив решил, что ж, пусть и отвечает потом, если что…

Впрочем, генерал Чайковский тут же сам осекает себя: несправедливо. Он помнит немало примеров, когда начальник штаба не боялся принимать ответственность на себя.

Был однажды случай, давно, правда, когда по условиям учений начальник штаба вступил в командование дивизией. Чайковский хорошо помнит этот случай. Вдруг на какой-то миг перед ним предстал другой Воронцов — быстрый, шумный, энергичный, с неожиданными, смелыми решениями. Но это длилось недолго. Вскоре исполняющий обязанности комдива вновь превратился в методичного, аккуратного штабиста, действовавшего строго в соответствии с намеченным планом, по возможности без риска, без опасных инициатив. Все было правильно, не было ошибок, и задачу свою дивизия выполнила. Но не было и блеска, находок, «тактических жемчужин», как любил выражаться их преподаватель тактики в академии. Какая-то скучная была победа, тускловатая. Но победа…

К сожалению, частенько он не находит общего языка со своим начальником штаба. Трудно его порой понять. Он вспоминает неприятное объяснение, которое произошло у них однажды.

В тот день дежурным по штабу был капитан Карасев. Генерал Чайковский хорошо его знал, как, впрочем, и большинство штабных офицеров. Добросовестный парень, хоть звезд с неба не хватает, аккуратный, немного сентиментальный. Женат. Жену обожает. А вот она его — вопрос? Отсюда всякие переживания. В какой-то момент это стало отражаться на службе. Тогда начальник политотдела полковник Логинов пригласил к себе легкомысленную супругу капитана, провел с ней «отеческую» беседу, и с тех пор вроде бы все наладилось (наладилось ли? Надо бы проверить, упрекнул себя Чайковский). Но это было потом.

А в тот день, зайдя в штаб, комдив был поражен видом Карасева. Тот сидел бледный, с синими кругами под глазами. В помещении никого не было.

— В чем дело, товарищ капитан? — нарочито резко спросил комдив, выслушав рапорт дежурного.

Карасев молча отвел глаза.

— Приказываю объяснить, в чем дело, — еще резче произнес Чайковский. — Посмотрите на себя. Краше в гроб кладут. Вы сейчас не работник.

— Да, плохо, товарищ генерал-майор, все плохо, — совсем по-штатски ответил Карасев и безнадежно махнул рукой. Казалось, он вот-вот заплачет.

— Давай выкладывай, — тихо сказал комдив и обнял офицера за плечи.

Карасев рассказал. Очередная ссора с женой. Но на этот раз она заявила, что уедет. Он просил подождать, объясниться, сказал, что торопится на дежурство, вернется и поговорят… Но жена заявила, что ждать не будет, и стала собирать вещи.

Примчавшись в штаб, Карасев попросил полковника Воронцова подменить его другим офицером, вот и Козлов согласен, и Попов… Но начальник штаба, даже не взглянув на него, не повышая голоса, напомнил, что есть график и только он имеет значение. График. А личные переживания лежат вне сферы армейской жизни. Пусть капитан приступает к дежурству.

Генерал Чайковский постарался успокоить капитана, сказал, что наверняка жена вспылила, никуда не уедет (так оно, разумеется, и оказалось), однако история эта послужила поводом, а вернее, причиной неприятного разговора с начальником штаба.

— Алексей Лукич, — говорил ему на следующий день генерал Чайковский, — ну почему вы так относитесь к людям? Ведь это не первый случай. Все правильно, есть дисциплина, порядок, график. Но войти-то в положение парня можно было. Ну, драма у него. Поставьте себя на его место.

— Я бы на его месте оказаться не мог, товарищ генерал-майор, — как всегда, ровным голосом ответил Воронцов. — Это нереальная ситуация. Есть воинский порядок, наличие какового вы только что сами изволили отметить. Его следует соблюдать. — И, помолчав, добавил: — Неукоснительно.

— Но, Алексей Лукич, — настаивал генерал Чайковский, — ведь это исключительный случай. И потом психологический фактор тоже надо учитывать («Может, хоть этот аргумент проймет Воронцова!»), ну, какой от него толк, от такого дежурного. Он же ошибок наделает.

— За кои и ответит по всей строгости, — сказал начальник штаба. — Товарищ генерал-майор, во время войны у офицеров семьи гибли, но они не покидали своих постов…

— Ну зачем же так! — не выдержал генерал Чайковский. — Это же демагогия, Алексей Лукич. Не сомневаюсь, что Карасев в боевой обстановке выполнит свой долг до конца. Но здесь-то… Надо же не только строгость к подчиненным проявлять, но и человечность какую-то. И характерец же у вас, Алексей Лукич. Ей-богу, я вам не завидую!

— Это взаимно, товарищ генерал-майор, — сказал Воронцов, щеки его слегка порозовели. — Осмелюсь спросить: ко мне есть замечания по службе?

— Нет, товарищ полковник, — комдив вздохнул, — замечаний нет. Вы отлично несете службу.

— Благодарю, товарищ генерал-майор, разрешите идти?..

Он старался не вспоминать тот разговор, да вот иногда…

…Генерал Чайковский снова смотрит на часы, оказывается, прошли-то всего минуты.

— Отдавайте приказ! — говорит он.

Некоторое время он внимательно наблюдает за окутанными дымом позициями, где сражаются десантники подполковника Круглова. Наконец, решительно отбросив карандаш, который по давней привычке крутил в руке, говорит:

— Вот что, поеду-ка я к Круглову, иначе они там никогда не кончат. Остаетесь за меня, — бросает он начальнику штаба и направляется к двери.

По небу плыли легкие белые тучи. Солнца не было видно, но все вокруг светилось теплым золотистым светом, предвещавшим перемену погоды.

Усилившийся ветер прогнал тяжелые тучи, накопившиеся к утру, и теперь все говорило о том, что день будет солнечным и ясным.

Забираясь в свою машину в сопровождении неизменного сержанта Лужкина, генерал Чайковский размышлял о том, что для выполнения боевого задания ему остается согласно приказу не так уж много времени. А между тем станцию еще удерживает «противник».

Он знал, что на других участках идут ожесточенные бои, и занятая десантниками переправа дает «северным» большие возможности для маневра.