Ночное солнце

— А он не посмеялся?

Тут уже Петр обиделся по-настоящему.

— Да как тебе не стыдно! — воскликнул он. — Ты что ж, его за обывателя, что ли, принимаешь? Или думаешь, он не доверяет мне или каким-нибудь сплетням о тебе поверит? Если я сказал, что мы любим друг друга, значит, так оно и есть. А кого попало я не полюблю, уж это он знает.

— Нет, я не пойду! — решительно сказала Нина.

— Почему? — удивился Петр.

— Боюсь… — откровенно призналась она.

— Да что он, тебя съест? — рассмеялся Петр. — Он знаешь какой мировой мужик! С ним интересно разговаривать. Уходить не захочешь.

— Да не в том дело, — пояснила Нина. — А вдруг не понравлюсь?

— Как ты можешь не понравиться? — Петр не допускал подобной мысли.

— А так, не понравлюсь, и все. Скажет, вертихвостка какая-то, ресницы мажет, ногти. Начнет тебя отговаривать. И ты меня бросишь.

Петр по простодушию не разглядел кокетства в словах подруги и, конечно, попался в ловушку. Он возмущенно протестовал.

Нина еще некоторое время выражала всякие сомнения относительно оценки, которую Петин отец мог дать такому ничтожному существу, как она, с удовольствием выслушивая все новые комплименты, которые Петр высказывал, опровергая ее возражения. Но, в конце концов, переборщила.

Петр, хоть и с опозданием, догадался, что его разыгрывают, и неожиданно заметил озабоченно:

— А вообще-то, ты права. Отец знаешь какой проницательный, на сто метров в землю видит, догадается, что ты меня обманываешь, придумала всю эту любовь ко мне, и раскроет мне глаза. А может, даже определит, что ты мне изменяешь. Да, да! С нашим домоуправом, например, дядей Гришей. У меня уже давно есть подозрения…

Встревоженная вначале Нина быстро успокоилась, поняв, что попалась на свой же крючок.

Они весело смеялись, пока у Нины не появилась новая причина для забот: что надеть, когда пойдет знакомиться с Ильей Сергеевичем.

— Какое это имеет значение, — отмахнулся Петр, — что хочешь, то и надевай. Не все ли равно.

Но оказалось, что в этом вопросе женская психология для него за семью замками. Нина прочла ему целую лекцию о значении одежды и вообще «внешнего облика», особенно для первого знакомства, о том, какие выводы столь проницательный и умный человек, как Петин отец, сделает из ее туалета, о том, что, оденься она слишком просто, он может усомниться в ее вкусе, а слишком элегантно — в ее скромности и так далее и тому подобное.

Всю эту длинную речь могла бы легко заменить известная пословица: «По одежке встречают, по уму провожают».

Но сказать так Нина конечно же не могла, это было бы слишком просто.

И однажды наступил день, когда Петр, немного волнуясь, привел Нину в свой дом.

Невидимый, но эффективный «дворовый телефон» но прошел, разумеется, мимо такого события. Казалось бы, кому какое дело, что Нина, у которой он бывал едва ли не каждый вечер, на этот раз зашла к нему? Оказывается, есть дело. И когда они пересекали двор, не одна пара любопытных глаз следила за ними из окон.

Был воскресный день. Несмотря на это, генерал Чайковский лишь к обеду сумел вырваться домой, да и то потому, что твердо обещал сыну.

Обед готовили всей семьей. Вернее, готовили Петр и Ленка. Она особенно переживала предстоящее событие, без конца задавая брату дурацкие и нескромные, по его мнению, вопросы, из которых «А вы поженитесь?» был самым тактичным.

Трудность заключалась в том, что Ленкиному поварскому искусству, вполне удовлетворявшему нетребовательный вкус мужской части семьи, предстояло держать экзамен перед куда более строгим судьей. Нина слыла избалованной, а ее бабушка замечательной стряпухой. Мысль о том, что бы Ленка ни приготовила, Нина наверняка все будет хвалить, почему-то никому не пришла в голову.

Нина Илье Сергеевичу понравилась. Она держалась просто и естественно. Не робела и не была развязной. Не болтала, но на вопросы отвечала охотно, глядя ему прямо в глаза. Хорошо разбиравшийся в людях, он, конечно, почувствовал ее внутреннее напряжение, но Нина храбро преодолевала его. Она не старалась представить себя лучше, чем есть. Она больше заботилась о том, чтоб отец Петра чувствовал ее искренность, даже если что-либо не всегда говорило в ее пользу. Илье Сергеевичу не стоило большого труда незаметно выяснить в разговоре Нинины взгляды на жизнь, ее мечты, заботы, планы.

Он порадовался тому, что, поставленная в условия, в которых так легко было бы потерять чувство меры в самооценке, разлениться, стать капризной, недоброжелательной, она сохранила чистоту, трезвость мыслей… Конечно, была Нина и избалована и привычна ко многому, на что ее возраст пока не давал ей права. Но, в конце концов, и он, Илья Сергеевич, не вправе предъявлять к кому-либо невозможных требований.

Что касается Ленки, то ее Нина покорила окончательно. Во-первых, тем, что похвалила обед. Чувствовалось, что она не притворяется. Быть может, закормленная бабушкиными кулинарными деликатесами, Нина оценила «простой, человеческий», как выразился потом Петр, обед. А может быть, в этом доме ничто не могло Нине не понравиться. Во-вторых, она обожала фигурное катание, увы, лишь как болельщица; сама она на каток ходила редко. Узнав, что Ленка имеет взрослый разряд по фигурному катанию и вместе с партнером выиграла первенство области, Нина пришла в восторг и обрушила на Ленку массу вопросов.

— Какая же она умная! — восхищалась потом Ленка. — И все понимает. И все хочет знать. Ты видел, как она слушала! Ей все интересно, не то что тебе — никогда не интересуешься делами сестры. И что она в тебе нашла? — Ленка горестно вздыхала. — Бедняжка. Каково ей будет, когда она тебя раскусит наконец.

Но Петр не обижался. Он был так счастлив впечатлением, произведенным Ниной на отца и сестру, что никакие Ленкины уколы не могли уязвить его.

Правда, с этого времени Ленка без конца приставала к нему с расспросами о Нине, ее делах, ее жизни, требовала, чтобы он снова привел ее.

— Хорошая девочка, — только и сказал отец, но в его устах это была не пустая похвала. Это значило, что Нина принята. Петр знал, что никакие силы не заставили бы отца положительно оценить Нину, если б он действительно так не думал.

Он бы просто сказал: «никчемная», или «пустая», или «нестоящая девочка». Может, добавил бы: «Извини, Петр». И все. Он бы не запретил с ней встречаться, не стал давать советы, он высказал бы свое отношение. Но если б это отношение было отрицательным, Петр просто не знал бы, что делать. И наверное, рано или поздно они бы с Ниной расстались. Авторитет отца был для Петра непререкаем.

А конец года меж тем приближался. Шли контрольные. Они вызывали озабоченность. Ни на что не хватало времени. Радовало лишь то, что готовились они вместе.

Зато пришло и огорчение. Нинины родители сообщили, что приезжают на два месяца в отпуск и проведут его вместе с дочерью частично на юге, частично в Москве.

Предстояла их первая разлука…

Глава VI

Гвардии рядовой второго года службы Золотцев был образцом десантника. Быстрее всех проходил полосу препятствий, отлично стрелял, имел разряды по нескольким видам спорта, совершил десятка два прыжков.

Смелый, пожалуй, даже лихой парень, он первым вызывался идти на любое задание, ничего не боялся, море ему было по колено. Вот это и был, пожалуй, главный его недостаток: «лихость, переходящая в глупость», как неодобрительно говорил сержант Рудой, командир отделения.

— Так точно, товарищ гвардии сержант. — И Золотцев с особым шиком вскидывал руку к берету. — Только уж лучше так, чем глупость, которая переходит в лихость.

Сержант подозрительно смотрел на Золотцева, стараясь определить, не содержат ли его слова непочтительного намека, но встречал лишь ясный, открытый взгляд голубых глаз.

— Койку получше заправьте, — говорил он на всякий случай и удалялся.

— Есть, заправить койку получше! — громогласно неслось ему вслед.

Золотцев был глубоко убежден, что на войне ему б цены не было, что он был бы замечательным разведчиком. Книги о фронтовых разведчиках были его настольными книгами.

— Да пойми ты, — втолковывал ему все тот же сержант Рудой, упорно пытавшийся перевоспитать своего упрямого подчиненного, — десантнику прежде всего хитрость нужна, терпение, сообразительность, а потом уже смелость и сила.

Этот бесплодный спор, в котором позиции обоих оппонентов можно было подвергнуть одинаково основательной критике, длился давно. И каждый из спорщиков в меру сил старался на фактах доказать свою правоту. На учениях, во время выходов, даже просто на тактических занятиях сержант пытался перехитрить Золотцева, тот в свою очередь посрамлял Рудого каким-нибудь смелым и совершенно неожиданным решением. Командир взвода объяснял им, что вместо того, чтобы искать, какое качество для разведчика важнее, лучше воспитывать их в себе все. Но соревнование поощрял, логично рассуждая: пусть учатся друг у друга.

К сожалению, у Золотцева были и недостатки, в том числе безграничная самоуверенность. И еще он любил разыгрывать товарищей, в особенности первогодков, только что пришедших в армию. Делал он это не всегда безобидно, за что порой получал нагоняй от начальства. Кроме того, будучи заядлым спорщиком, Золотцев по любому поводу заключал пари. Ставка была всегда одна — «обильный чай» в солдатской чайной. И уж если выигрывал, то ни в чем себе не отказывал за счет проигравшего.

На этот раз жертвой пари должен был стать один из первогодков, впервые участвующий в таком большом учении, старательный, доверчивый солдат.

Фамилия солдата, на беду, была Порядочкин, что, разумеется, служило Золотцеву неисчерпаемой темой для шуток.

— Ты помни, Порядочкин, — серьезно говорил Золотцев где-нибудь в курилке в минуту отдыха, — согласно инструкции, например, если не открывается основной парашют, надо рвать за кольцо запасного. Верно?

— Верно, — соглашался не чуявший подвоха Порядочкин.

— А если и он не раскроется? А? Тогда что делать по инструкции?

— Не знаю, — смущенно морщил лоб Порядочкин.

— Плохо инструкцию изучаешь, там ведь сказано на девятнадцатой странице, параграф третий, — назидательно говорил Золотцев. — Ну, вспомнил?

— На девятнадцатой странице?

— Да, да, на девятнадцатой странице. Что сказано? Цитирую: «В случае если выдергивание кольца запасного парашюта не приведет к его раскрытию, необходимо, взяв левой рукой правое ухо, а правой рукой левое, с силой дернуть на себя». Вспомнил?

— Левой рукой правое… правое левое… — повторял совсем сбитый с толку Порядочкин. — Зачем? — И он устремлял на Золотцева растерянный взгляд.

— А затем, — торжествующе возвещал Золотцев под общий смех, — что можешь спокойно оторвать себе уши, все равно больше не понадобятся!

И вот перед самыми учениями, а вернее, уже в томительные часы ожидания посадки в самолеты Золотцев сказал Порядочкину:

— Вот ты на двадцать человек раньше меня прыгнешь, а на земле раньше окажусь я.

— Как это так? — возразил Порядочкин. — У меня же, если я раньше прыгну, значит, и парашют раскроется раньше, значит, и приземлюсь раньше, вес-то у нас почти одинаковый.

— Нет. Прыгнешь ты раньше, а когда приземлишься, я тебя там уже хлебом-солью встречать буду.

— Не может этого быть, — твердил Порядочкин, все старательно усвоенное им восставало против такого утверждения.

— Спорим на «обильный чай». Ты выиграешь, я тебя угощаю, я выиграю — ты меня. Предупреждаю, могу целый самовар выпить с соответствующим сопровождением.

Сначала Порядочкин отмахивался, но в конце концов дал себя уговорить.

И, входя в самолет, Золотцев заранее улыбался, предвкушая выигранный спор.

Расчет его был прост. После всех проверок он попросит соседа разъединить на его, Золотцева, парашюте систему автоматического раскрытия и, когда прыгнет, дернет за кольцо не через пять секунд, а через пятнадцать, устроит себе эдакий самодеятельный затяжной прыжок. Он уже прыгал с самостоятельным раскрытием, правда не ночью, но какая разница? Так что, когда Порядочкин наконец приземлится, гвардии рядовой Золотцев будет уже внизу. И пожалуйте бриться — веди, как вернемся, в чайную!

В самолете Порядочкин волновался, он впервые участвовал в таких учениях, всего второй раз должен был совершить ночной прыжок. Впрочем, волновало его не это, а то, как он справится с боевым заданием. Пусть первогодок, но он был старательным солдатом и дорожил своей, хоть и скромной пока, репутацией.

А Золотцев спокойно спал. Его безмятежный сон не нарушали никакие мысли. Он обладал железными нервами и непоколебимой верой в свою звезду. Он, как всегда, отлично приземлится, отлично выполнит задание и, конечно, получит благодарность. Никаких сомнений, никаких неудач.

Незадолго до начала выброски, Золотцев повернулся к другому первогодку, сидевшему с ним рядом, Долину:

— Ну-ка, Долин, отстегни мне там, за воротником, я не достану.

— Как это отстегни? — удивился Долин. — Автоматическая система же не сработает.

— Я знаю, но у нас так положено, несколько человек опытных, вроде меня, прыгают с самостоятельным раскрытием.

— Может, лейтенанта позвать? — неуверенно предложил Долин.

— Ты человек или нет? — зашипел на него Золотцев. — Забыл я сам разъединить там, на земле, а сейчас не достану. Мне же попадет от лейтенанта! Что ж ты меня под монастырь подвести хочешь? Не ожидал…

Долин нехотя выполнил просьбу товарища.

— Ну, спасибо, — сказал Золотцев, — а то нагорело бы мне. Совсем забыл, понимаешь, в пинг-понг там заигрался.

— В пинг-понг? — удивился Долин.

— А ты не видел? Наш экипаж всегда в БМД стол складной возит и ракетки с собой. Она и сейчас у меня здесь, я ее в запасной парашют прячу. — И Золотцев для вящей убедительности покопался в сумке на животе. — Черт, никак не найду. Ну вот, — продолжал он самым серьезным тоном, — как минута свободная, стол расставляем и режемся. А нет стола, прямо на БМД…

— Да врешь ты все, трепач… — Долин сообразил наконец, что его разыгрывают.

Но вот открылся люк, загудела сирена, и живой поток устремился к выходу.

Тогда-то и произошло неожиданное.

Выбросившись из самолета, Золотцев на мгновение забыл, что система автоматического раскрытия у него выключена и что он должен сам дернуть за кольцо. Но тут же ему показалось, что он слишком задержался с этим, что нужно спешить, и, судорожно сжав кольцо, дернул изо всех сил.

В действительности же, подхваченный ревущим воздушным потоком, он потерял чувство времени и дернул за кольцо почти сразу.

Мимо Золотцева, словно снаряды, пронеслись другие десантники, не задев его. Но он нарушил всю точно продуманную цепь выброски. Внезапно что-то стремительно пролетело, коснувшись вытягивающегося из сумки парашюта. Парашют закрутился, смялся, вытянулся в трубку, и Золотцев с нарастающей скоростью полетел вниз. Однако он уже овладел собой. Золотцев действительно не терялся в любой обстановке. Он мгновенно дернул за кольцо запасного парашюта.

Все это заняло мгновения, и получилось, что, вместо того чтобы затянуть прыжок, он открыл парашют раньте. Воздушный поток подхватил легкий запасной парашют и начал относить его в восточном направлении, в сторону от площадки приземления.

Над головой Золотцев слышал рокот удалявшихся самолетов, где-то внизу светились огоньки, мигали вспышки реактивных тормозных систем приземлявшихся платформ. Ему казалось, что ветер становится все сильнее по мере приближения к земле.

Золотцев забыл, что спускается быстрее, чем на основном, огни исчезли из виду, и теперь под ним был сплошной непроницаемый мрак. Мысли вихрем проносились в голове. Он проклинал свое дурацкое пари, проклинал себя за минутную растерянность при покидании самолета, беспокоился, не расскажет ли Долин лейтенанту, что выполнил просьбу Золотцева и отключил систему автоматического раскрытия, и ему попадет, а он, Золотцев, не успеет оказаться на месте и чего-нибудь придумать, чтобы выручить товарища, беспокоился, что подведет взвод, приземлившись неизвестно где…

Он не знал, что его отнесло за несколько километров от намеченной площадки приземления, на небольшой лесистый холмик, в стороне от большого болота. Того самого, которое надлежало преодолеть его батальону, чтобы внезапным ударом с тыла захватить железнодорожную станцию Дубки.

Ветер свистел у Золотцева в ушах. Он крепко стиснул стропы парашюта. Он не представлял, сколько времени прошло с того момента, как он покинул самолет.

Внизу, вверху, вокруг был мрак. Издалека доносились неясные звуки.

Приземление застало его врасплох. Земля налетела внезапно и стремительно, в треске ломающихся ветвей. Ветки хлестали его по лицу, царапали руки, что-то больно ударило его в бок, ноги зацепились за толстые сучья…

Золотцев почувствовал жгучую невыносимую боль и потерял сознание.

…Когда он очнулся, уже совсем рассвело. Некоторое время он лежал неподвижно, стараясь понять, что произошло, где он, вообще, что все это значит. Вокруг, сужаясь кверху, уходили ввысь могучие старые ели вперемешку с голыми по весне ветвистыми деревьями — березами, ясенями, осинами. Надо всем простиралось низкое серовато-белое небо, по которому неспешно проплывали едва выделявшиеся на его мутном фоне облака.

Некоторое время Золотцев следил за белкой, озабоченно скакавшей по ветвям ели. На мгновение белка застыла неподвижно, внимательно рассматривая его большим карим глазом, потом вернулась к своим важным делам. Прошелестели в ветвях птицы, зачирикали, защелкали на все лады, понеслись дальше, перескакивая с сучка на сучок. Сырой запах ранней весны плотно стоял в воздухе. Издалека доносились глухие уханья, частый, то нараставший, то затихавший, автоматный перестук.

Золотцев шевельнул руками, головой. Все было в порядке. Но когда он попытался подвигать ногой, его пронзила такая острая боль, что он снова едва не потерял сознание. Не в силах шевельнуться, он долго лежал в забытьи, закрыв глаза. Ему казалось, что кто-то настойчиво зовет его, без конца повторяя его имя.

Он открыл глаза, огляделся.

«Золотцев, Золотцев. Я — сержант Рудой. Я на краю болота у двух отдельных берез, южнее площадки приземления. Золотцев, Золотцев. Я — сержант Рудой. Я — сержант Рудой. Я — на краю болота…» — без конца раздавалось над ухом.

Он вдруг вспомнил, с какой настойчивостью, с какой порой раздражавшей его въедливостью втолковывали офицеры правила обращения с парашютом. «Запомните, — говорил офицер ПДС лейтенант Донской, — парашют никого никогда не подводит, если не подводят его. Если правильно складываете и храните, надежно надеваете и закрепляете, если у вас в порядке система раскрытия, если строжайше соблюдаете все правила и инструкции по прыжку, раскрытию, приземлению, то никогда аварии не произойдет. Она просто не может произойти. Не с чего. Каждый изготовленный парашют такой ОТК проходит, что ни одному заводу не снится. И все методы и приемы, которым мы вас учим, проверены тысячекратно. История не знает примеров, чтобы парашют вот так, сам по себе взял и вышел из строя. Техника не подводит. Статистика говорит, что в авариях почти всегда виноват только сам парашютист или кто-то из его товарищей…»