Помоги проекту - поделись книгой:
— Нормально, — ответил Николай, — готовимся к работе.
— С праздником вас, — говорит Елисеев. — Сейчас передадим данные на спуск.
— Готовы принять.
— Не сразу. Подождите немного. Чем заняты?
— Завтракаем. Георгий проголодался, пока мы здесь отдыхали.
Понятно, что это был за отдых.
— Что с двигателем? — прервал мои размышления Николай. — У нас тоже есть варианты. Обсудим?
Обсуждение показало, что космонавты на орбите продумали все до деталей. Во многом их суждения совпадали с нашими. Молодец, Коля! Технику он знает прекрасно. А главное — спокоен, да еще и нас подбадривает:
— Да вы не волнуйтесь, ребята. Все будет нормально.
Так ли будет или иначе, мы тогда не могли сказать. Да и "Сатурны", по-видимому, тоже. Николай, как мне показалось, сделал правильное предположение о возможном повреждении резервного двигателя. Но его надо использовать на всю катушку. Главное — войти в атмосферу… И еще командир хорошо понимал, что экипажу надо собраться, быть максимально внимательным, не ошибиться в выдаче команд. Чувствовалось, что в Георгии он уверен. Тот тоже держится спокойно, шутит, виду не подает, находит для себя полезную работу… В ту ночь Рукавишников так и нс смог уснуть.
Переговоры с бортом продолжались.
— Если двигатель отработает меньше 90 секунд, не торопитесь, будем все решать совместно, — передал Елисеев.
— Ситуацию понимаем. Посмотрим за двигателем.
Последний расчетный виток. Корабль вошел в зону видимости плавучего измерительного комплекса "Боровичи". В 18 часов 46 минут 49 секунд включилась дублирующая двигательная установка.
Николай Рукавишников позже рассказывал:
— И вот начали. "Двигатель работает 150, 160, 170 секунд, — ведет отсчет Георгий. Потом говорит: — Командир, на 188-й секунде ждем выключения". Вот она, эта секунда… Но… двигатель не выключается. Что делать? Если дать ему работать дальше, можно очень круто войти в атмосферу Земли. Это опасно. Выключить его вручную? Вдруг он работает не на полную тягу, тогда мы останемся на орбите? Секунды на размышление. Выключить двигатель вручную, перевести корабль в режим баллистического спуска. Это кажется наилучшим вариантом. Даю двигателю проработать сверх нормы 25 секунд и жму кнопку выключения. Тишина. В эфире тоже ни звука. Включаем все средства связи. "Двигатель проработал 213 секунд. Идем на баллистический спуск". Ответа нет. Повторяем доклад много раз. И вот отвечает Центр управления. Там, кажется, вздохнули с облегчением…
Двадцать минут прошло с момента выключения двигателя. Пока в кабине полная невесомость. С нетерпением ждем, когда корабль войдет в атмосферу. Еще пять минут, долгих, как год. Но вот пыль начала оседать. Дрогнула и стала натягиваться нить "датчика невесомости", который сконструировал Георгий. Это победа!
Перегрузки, которые испытывал экипаж, были порядка 8—10 единиц. При обычном спуске они не превышают 3–4 единиц. В 19 часов 35 минут спускаемый аппарат "Союза-33" мягко коснулся земли.
Вот и все об этом полете. Мы работали по резервному варианту. В сложившейся обстановке все группы Центра управления действовали четко и хладнокровно. Мастерство космонавтов, спокойствие экипажа вселяли уверенность в нас. Мы получили ценнейший опыт работы в сложной ситуации.
Оставалось решить: что делать с "Союзом-32", двигатель которого был из той же партии, что и на "Союзе-33"? Подготовили к пуску новый корабль — "Со-юз-34". Его двигатели были доработаны с учетом случившегося. Он стартовал в беспилотном варианте, доставил на орбиту дополнительный груз, в том числе и аппаратуру, разработанную советскими и болгарскими специалистами. На этом корабле после завершения длительной экспедиции "Протоны" — В. Ляхов и В. Рюмин — возвратились на Землю. Техника работала без замечаний.
"Как-то я услышал одну фразу школьника, а дети всегда прямодушнее и доверчивее взрослых. Парень сказал своему приятелю после встречи с космонавтами: "Подумаешь, слетал в космос! Два дня — и уже Герой!" Мальчик мой хороший, за этими двумя днями стоит вся жизнь, которую мы прожили!"
Эти строки — из записок Владислава Волкова, космонавта-испытателя. К ним трудно что-либо добавить.
Советская космонавтика
Этот космодром вступил в строй в 1960 году. Если Байконур и Капустин Яр расположились в степях, то Плесецк — космодром таежный.
В погожие ясные дни, когда устанавливается антициклон, третью ступень ракеты-носителя, стартующей с Плесецка, случается видеть в Подмосковье. Зачастую ее принимают за "летающую тарелку". Ну а в городах неподалеку от космодрома такие казусы бывают чаще.
Почти четверть века работает космодром Плесецк. За это время он внес большой вклад в использование спутников Земли для народного хозяйства. Спутники связи "Молния" и метеорологические спутники "Метеор" чаще всего стартуют отсюда. Вносит свой немалый вклад космодром и в международное сотрудничество. И не только в программу "Интеркосмос", объединяющую ученых и специалистов стран — членов СЭВ. Первые французские спутники "МАС" были запущены с Плесецка.
…Мы сидели в кабинете Алексея Архиповича Леонова, беседовали о делах Звездного городка, о предстоящих космических экспедициях, подготовке экипажей. Вошел Алексей Губарев и прямо с порога начал:
— Все готово, спускаемый аппарат уже на месте, завтра вся группа вылетает в Воркуту.
— Как там погодка? — заинтересованно спросил Леонов.
— Отличная: мороз под сорок да еще с ветерком…
Странное у них, однако, представление о хорошей погоде. Заметив мое недоумение, оба рассмеялись. Оказывается, Губарев, опытный космонавт, дважды работавший на орбитальных станциях, зашел, чтобы перед отлетом уточнить детали предстоящих испытаний. Такие тренировки — своего рода тест на выживание. На них отрабатываются действия экипажей в экстремальных условиях — в море и горах, в пылающей зноем пустыне, а вот сейчас — в звенящей от мороза тайге.
— Так что, чем хуже погодка, тем лучше для нас, — заметил Леонов. — И для экипажей, конечно: тяжело в учении — легко в бою. Оказавшись в промерзшем спускаемом аппарате (его заранее доставят в тайгу), космонавты должны снять скафандры, надеть теплозащитную одежду, развести костер, дать сигнал и ждать поисковую группу. Если мороз под пятьдесят — восемь часов, если около тридцати — сутки.
— А кто и как определяет срок тренировок?
— Ну, методика отработана давно, многое для нас ясно, ведь прежде, чем такие испытания ввели в программу подготовки космонавтов, их много раз проходили добровольцы под наблюдением опытных медиков, — ответил командир отряда космонавтов.
…Случилось так, что вскоре после этого разговора мне довелось познакомиться с работой института, участвовавшего в разработке этих методик, послушать рассказы испытателей о том, как нелегко выстоять, оставшись один на один с суровой природой. Вот некоторые из них.
Владимир Геращенко:
— Нас вывезли на вездеходе километров за тридцать от Тикси, наш руководитель Владимир Николаевич Усков обвел рукой нетронутое снежное поле и сказал:
— Ну, ребята, выбирайте себе квартиры.
Мороз был около тридцати, хорошо, хоть без ветра. Запасов еды — минимум, немного сахара и шоколада, галеты. Хуже всего, что не было лопаты, вместо нее — широкий нож наподобие мачете. Я решил выкопать им нору и спасаться в ней. Стал резать снежные кирпичи и отбрасывать их в сторону. А снег от мороза сухой, крошится в руках, сыплет на одежду. Работал не торопясь, понимал, что вспотеть никак нельзя — сушиться тут негде. Но как ни берегся, через час был мокрый, куртка и брюки покрылись ледяной коркой.
Когда высота пещеры, отрытой в пятиметровой толще снежной целины, достигла полуметра, я решил — хватит. Хоромы тут не нужны, чем меньше кубатура, тем теплее будет. Залез, закрыл "дверь" заранее вырезанным снежным кирпичом, лег. Есть уже не хотелось, но отломил дольку шоколада. После сладкого захотелось пить, я машинально сгреб снег и вдруг подумал: "Как мальчишка себя веду. Ведь здесь простуда — конец". Достал стеариновую свечку (она входит в аварийный комплект), наскреб в железную мыльницу снега, начал топить. Огонек горит еле-еле, кислорода в норе мало — чтобы натопить полчашки воды, ушло часа полтора. Работа, скажу вам, не для нервных, ну да времени у меня теперь много было.
А ночью я впервые почувствовал страх. Боялся заснуть и обморозиться, все время ворочался, напрягал мышцы. Холод наваливался со всех сторон, ощущение такое, словно на всей Земле нет ни одного теплого уголка. Меховые унты, теплые, добротные — и те казались металлическими обручами. Еле дождался утра, вылез из пещеры, походил, размялся. Но наверху все-таки было холоднее, к тому же поднялся ветер. Снова залез в убежище. Серый свет, идущий неизвестно откуда, низкий потолок, холод наводили тоску. Я старался думать только об одном — надо выдержать, выдержать, разве ты не мужчина?
На четвертые сутки от холода, голода и неподвижности я почувствовал страшную слабость. К тому же, наверное, и бессонница сказывалась. Ни есть, ни пить не хотелось, с трудом заставлял себя двигаться, жевать шоколад, топить воду — все это казалось ненужным и бессмысленным. Сна не было, лишь иногда ненадолго проваливался в пустоту, но это было еще хуже, во сне начинались кошмары. Снилось всегда одно и то же — по больничному коридору везут на каталке человека. Я вижу его со стороны, хотя и знаю, что это я сам. И слышу голоса врачей: "Жалко парня, сильно поморозился, придется ампутировать ноги".
Меховая одежда уже не грела, холод был везде, и не было ничего, кроме холода. На восьмой день я понял: больше не выдержу. И тут услышал голос Ускова: "Все, Володя, конец, вылезай из своей берлоги".
Виктор Мельников:
— Володя мерз на Севере, а мы вот "грелись" на юге, в пустыне. Жара — под пятьдесят. Вертолет доставил нас на точку, а машины, которые должны были подвезти воду, задержались в дороге. И когда они пришли, мы бросились к ним, хотя знали — ни капли лишней не получим. Ну, хоть посмотреть, какая она, вода.
У нас норма была по литру в сутки на брата. Хочешь, сразу выпей, и вода через минуту потом выскочит. Хочешь — растяни на сутки, тогда порции едва хватает, чтобы смочить горло.
А рядом медперсонал расположился — на соседнем бархане. Медсестры, девчонки молодые, загорают, водой обливаются. Когда они к нам подходили, чтобы температуру, давление измерить, от этих мокрых купальников с ума сойти можно было.
Начали мы с того, что устроили что-то вроде тента — навес, который загораживал от солнечных лучей. Чтобы он держался на ветру, сделали "якоря" — насыпали в куски ткани песку, завязали. Но как эти "якоря" поставить? Только выкопаешь руками яму, она тут же осыпается — песок-то сухой. Пока провозились, все силы ушли. Вот уж не ожидали, что такая пустяковая работа может настолько вымотать.
Нас трое было — Валерий Дунаев, Володя Ястребов и я. И мы заранее договорились: как бы тяжко ни пришлось, не ныть и не ссориться. А мне еще в городе попалась книга туркменского ученого А. Бабаева "Пустыня как она есть". Там был рассказ молодой аспирантки, которая заблудилась недалеко от Репетекской научно-пустынной станции. Уже через несколько часов она начала терять силы, к полудню ей стало страшно, она не могла подняться. В глазах потемнело, по голубому небу плыли зеленые и красные круги, векам трудно было моргать, казалось, что глаза высыхают. Двое суток провела она без воды в пустыне. Семнадцатилетняя девушка была похожа на старуху. Лишь через неделю начали исчезать складки и морщины на коже, пропало постоянное чувство жажды.
И я подумал — если девушка выдержала, не сдалась, не испугалась, нам — трем мужикам — тем более нельзя ударить в грязь лицом. Тем более рядом врачи, всегда помогут, если что случится. Но жара без воды, точнее, на минимуме водного режима, — страшная штука. Уже в середине следующего дня мы почувствовали слабость. Мысль о воде была как гвоздь, вколоченный в череп. Сердце бешено стучало, казалось, ему было не под силу проталкивать загустевшую кровь.
Сначала мы вели себя осторожно, понимали, что здесь есть ядовитые насекомые. А потом было на все наплевать, хотелось зарыться в песок — там вроде прохладнее. У Ястребова поднялась температура, началась лихорадка. Врачи сняли его с эксперимента уже на вторые сутки. Его воду мы с Дунаевым разделили по-братски…
Песок был везде, лез в глаза, уши, рот. Теперь я знаю — у пустыни вкус пыли. Утром третьего дня на нас навалилась невероятная апатия, мы не могли не то что подняться, даже словом друг с другом переброситься. Голову поднимешь — кружится, перед глазами плывут разноцветные точки. Нет, недаром у народов, живущих в пустыне, есть поговорка — у воды вкус жизни. Я чувствовал, что вот-вот провалюсь в беспамятство и с трудом удерживал себя на грани обморока. Когда врачи дали команду "отбой", я понял — меня хватило бы еще часа на три-четыре, не больше.
Виктор Егоров:
— Наш опыт разве сравнишь с жизнью этих великомучеников. У нас курорт был. Честно — опыты ставились на побережье Черного моря, невдалеке от нас пляж, отдыхающие веселятся. А мы в одноместных резиновых лодочках "спасаемся".
"Сладкая жизнь", — шутили ребята. И в самом деле "сладкая" — никакой еды, кроме карамелек. Обычные леденцы, только витаминизированные — мы их называли конфетки "А ну-ка, выживи!".
Штиль, солнце сияет, нас торжественно провожают — кажется, что и впрямь курорт. Море ласковое, знакомое.
Однако к вечеру ветер поднялся. Настоящие-то курортники поужинали, на танцы небось пошли — музыку вечером далеко слышно. А мы, до нитки мокрые, съежившись, лежим на дне лодчонки и карамелькой закусываем.
Еда небогатая, скажу вам, на третий день от сладкого тошнота появляется — практически это ведь голодный рацион. Ну, думаю, после эксперимента в столовке отведу душу, а то девушки вслед посмотрят и скажут: "Смотри, какой красивый пиджак пошел".
На четвертый день у меня повысился пульс, поднялась температура. Мышцы стали ватными, желудка как будто вовсе нет. Когда сгибал коленки, казалось, что они не смазаны. Кожа на лице к пятому дню стала старчески-сухая и морщинистая. На седьмой день все заполнила одна мысль — быстрее бы уж забирали.
…Мы сидим в институтской лаборатории, я рассматриваю дневник В. Егорова. На последней странице — мастерски выполненный автошарж. Исхудавший человек схватился за спасательный круг с надписью "карамель". Две рыбешки удивленно рассматривают его, переговариваясь:
"Мам, это утопший?"
"Нет, выживший. Будешь много есть сладкого — тоже таким станешь".
Что ж, юмор помогает в трудных ситуациях. Но зачем вообще эти добровольные мучения, стоит ли идти по такой острой грани риска? Во имя чего?
— Во имя жизни, — отвечает кандидат медицинских наук В. Н. Усков, один из разработчиков этой экспериментальной программы. — Современный человек избалован цивилизацией, он потерял связь с природой, навыки предков. Сумеет ли он выжить, когда на него обрушатся боль и одиночество, усталость и страх?
Сколько продержится в тридцатиградусный мороз, если нечем даже развести костер? Как перенесет зной, когда каждая капля на счету? Как скажется на нем голод?
Вопросы не праздные, — продолжает Владимир Николаевич, — а ответы на них могут быть самые неожиданные. Конечно, не раз и не два попадали люди в тяжелые условия, сумели спастись. Но медикам мало эмоциональных и весьма субъективных рассказов — нам нужна объективная картина. Опыты наши приводили к парадоксальным выводам. Вот азбучная истина — в жару человек страдает от обезвоживания организма, а когда холодно, он не испытывает жажды. Но исследования показали, что на Севере проблема воды стоит почти так же остро, как и в пустыне, что организм и здесь достаточно быстро теряет влагу. Значит, несмотря на субъективные ощущения, надо пить, хоть и не хочется, иначе нарушится водно-солевой обмен.
— Вот лишь один из многих случаев, когда чувства ничего не говорят человеку о подстерегающей его опасности. Значит, можно надеяться лишь на разум, опыт, знания.
Человек неопытный, заблудившись на морозе, растеряется, может погибнуть, не дождавшись помощи. А между тем наши эксперименты показали, что грамотно сделанное в снегу убежище можно натопить… обычной стеариновой свечкой. Вот Володя Геращенко за восемь суток израсходовал всего две штуки! И горели они непостоянно, но все-таки температура в пещере была около нуля. Это уже приемлемо, если наверху — под сорок.
А как спастись от жары? При ветерке она легче переносится, это каждый знает; Но и это обманчиво — объективные данные говорят о другом. Если температура воздуха выше тридцати трех градусов, ветер уже не охлаждает тело, а, наоборот, как бы "загоняет" в него тепло, усугубляя и без того тяжелое состояние. И нужно укрываться не только от солнца, но и от ветра — вопреки очевидному.
…В своих опытах сотрудники лаборатории моделируют ситуацию, когда минимально оснащенный человек попадает в максимально тяжелые условия. Отрабатывают тактику поведения, рацион, снаряжение, которые помогут человеку продержаться, пока не придет помощь. Испытатели ставятся в ситуацию, практически не отличающуюся от реальной. С одной разницей — они знают, что в любой момент могут "выйти" из эксперимента, что врачи всегда рядом.
Но не все и не всегда можно предвидеть. Один из испытателей, Николай Буркун, рассказал мне, как они чуть не замерзли в Заполярье. Им нужно было пройти ночью по определенному маршруту, но на контрольную точку группа вышла немного раньше. Присели в снегу, решили отдохнуть и заснули. Экспериментатор разыскал их, начал будить, а они: "Отстань, все нормально, нам тепло". Еле добудился. Вспомнив этот случай, я спросил Ускова: а если бы врач не нашел группу? Не слишком ли велика степень риска в подобных экспериментах?
— Так ведь нашел же, — возразил Владимир Николаевич. — Планируя и проводя такие опыты, исследователь должен быть максимально бдителен. Человек себе не враг, оказавшись лицом к лицу с неизвестностью, он всегда настороже, контролирует каждый шаг. Но в экспериментальных условиях порой просто не понимает, откуда придет опасность, или недооценивает ее. И все же… Проблему выживания мы изучаем давно, натурные эксперименты ведем уже много лет, рискованных ситуаций можно припомнить немало. Но ни разу еще они не заканчивались трагически. Медики постоянно контролируют состояние и поведение испытателей и, если оно приближается к опасной грани, прерывают опыт.
— А сами испытатели?
— Они идут на риск добровольно и осознанно. Они знают, что работают ради тех, кто может оказаться в такой же ситуации не по собственной воле. Ради тех, кому помощи ждать неоткуда. Испытатели не ждут легкой жизни, они заранее психологически настраиваются на преодоление любых трудностей. Был такой случай — человек, несколько дней просидевший на полуголодном рационе, потихоньку съел яичницу, которая жарилась для бригады обслуживания. Экспериментаторы этого не заметили, испытатели промолчали. Но после окончания программы подошли к нам и сказали: "То, что эксперимент не получился чистым, плохо, но поправимо. Беда, если человек оказался нечистоплотным. Больше его в группу не включайте, мы с ним работать не будем. Мы не в бирюльки играем".
— Владимир Николаевич, но ведь само слово "экспериментальный" предполагает какую-то исключительность. Так ли уж часто встречаются ситуации, подобные тем, которые вы исследуете?
— Конечно, обыденными их не назовешь. Но есть достаточно много специальностей, представители которых могут неожиданно столкнуться с непредвиденными трудностями. Вспомните посадку А. Леонова и П. Беляева в нерасчетном месте, в тайге. До ближайшего жилья, наверное, тысяча километров, мороз, а на них лишь полетные скафандры. Не так-то легко им пришлось, пока удалось организовать эвакуацию экипажа.
— И все же, хотя ныне космические экспедиции стали регулярными, профессию космонавта рядовой никак не назовешь. К тому же экипажи встречает мощная поисково-спасательная служба, оснащенная новейшей техникой, готовая к любой нештатной ситуации.
— Верно. Но возьмите авиаторов и моряков, геологов и буровиков, работающих в малообжитых местах, водителей, ведущих тяжелые грузовики по сибирским трассам. Используя наши рекомендации, медики создают инструкции и рекомендации для людей, которые по роду своей деятельности могут оказаться в экстремальных условиях природной среды.
Ведь даже оставшись один на один с природой, человек должен уметь спастись от холода или жары, распределить свои силы, найти съедобные растения. Ради того чтобы выяснить резервы организма, чтобы научить человека переносить неблагоприятные условия, ставим мы эти нелегкие эксперименты. Они не только помогут выработать методы противоборства стихии — они дают уверенность.
Ибо тот, кто попадает в беду, будет знать — до него в таких же тяжелых условиях обычные люди, вовсе не супермены, сумели выстоять.
Космонавтика: день нынешний
Знаменитая "семерка" и поныне кружит над планетой. "Салют-7" по праву назван научным комплексом нового типа. В летопись мировой космонавтики вписано немало ярких страниц, пересмотрены прежние представления о сроках работы человека вне планеты Земля. Впервые на советской станции побывал гражданин капиталистического государства. Впервые в совместном полете участвовала и женщина-космонавт.
Наш рассказ — об увлекательной "салютовской" вахте, ее героях, которые дерзко покоряют просторы вселенной.
Непрерывно работает прямой канал связи "Байконур — Центр управления полетом". Все службы готовятся к большому событию: месяц назад взяла старт новая орбитальная станция. Ее предшественница почти пять лет работала в околоземном пространстве. А по традиции каждое новоселье звездного дома предполагает и скорый запуск корабля с космическим экипажем.
На экранах Центра — стартовая площадка Байконура. Высится серебристая ракета, увенчанная космическим лайнером "Союз Т-5". Корабль "под парами", клубится хлопьями кислорода — составного компонента звездного топлива. А вот и герои торжества — Анатолий Николаевич Березовой и Валентин Витальевич Лебедев. Экипаж рапортует о готовности к старту, сердечно прощается с товарищами по работе. Герои уверенно идут к подножию ракеты, откуда начинается манящий далекий космос.
В их судьбах и характерах много общего, да и по возрасту космонавты подходят друг другу. Они ровесники, обоим по 40 лет, только что справили "круглые даты": Березовой — 11-го, а Лебедев — 14-го апреля. И еще совпадение — космонавты зачислены в отряд Звездного городка почти в одно время. Правда, Валентину вначале везло, вскоре он стартовал на "Союзе-13", но затем наступил перерыв. Девять лет пришлось ждать права на повторный полет.
Поделиться книгой: