Модус вивенди

— Но? — подбодрил меня Одержимый, потому что я на этом запнулась, опять окидывая комнату взглядом и отчаянно надеясь, что просто не заметила нужную метку.

— Моются они, видимо, все вместе, потому что именно для этого предназначен водоём в центре большой комнаты, — вздохнула я. Мужчина в ответ насмешливо фыркнул, кажется, без труда сообразив, что именно меня волнует.

— Да не буду я за тобой подглядывать, не дёргайся, — со смешком утешил он меня.

— Да, я помню, сомнительные прелести не интересуют, — поморщившись, отмахнулась я, забирая у него колбу с питательной смесью и делая несколько больших глотков. Не то чтобы меня действительно очень остро волновал этот вопрос, — в конце концов, нормы приличий за пределами определённого социума теряют своё значение, чему наглядным примером могла служить предполагаемая (потому что точно пока никто не знал) мораль варов, — но определённое чувство неловкости присутствовало.

Мужчина в ответ пожал плечами и с ленивой снисходительной усмешкой сообщил.

— Это не главное. Просто подглядывание за женским купанием отдаёт детским садом. Я уже не говорю о том, что подобный поступок, мягко говоря, не достоин офицера.

— А ваше прежнее поведение, стало быть, достойно? — не удержалась я от насмешки.

— И когда же я сделал что-то, порочащее честь мундира? — ехидно уточнил он, перегораживая собой дверной проём и почему-то не спеша уходить от разговора.

— То есть, хамство её не порочит? Странная у вас честь, — я поморщилась. Замечание, конечно, было не лишено смысла, потому что Ветров в самом деле в основном грозился на словах, и ни одной гадости не сделал. Но на мой взгляд неспособность следить за собственной речью мало отличалась от неспособности контролировать свои поступки. Кому как не мне знать, сколь многое порой способно решить слово.

— Её порочит ложь, предательство, чинопочитание, но никак не высказанная вслух правда, — с той же ехидной снисходительностью отозвался Одержимый.

— А ваше особое отношение к наследнику в этой связи чем стоит назвать? — всё-таки не удержалась я. Самодовольная ухмылка Ветрова откровенно раздражала и выводила из себя в гораздо большей степени, чем это было допустимо. А я-то наивно полагала, что успела к нему привыкнуть!

— А вот это уже не касается тебя никаким боком, — резко подавшись вперёд и угрожающе нависнув надо мной, процедил ротмистр и, развернувшись, стремительно вышел.

А я на несколько мгновений замерла, пытаясь понять, что это сейчас было, почему так резко изменилось настроение Одержимого от довольно простого и напрашивающегося вопроса, и почему вообще получился такой разговор? Да Бог с ним, с Ветровым; почему я себя так повела и разговаривала в таком тоне?! И единственный логичный вывод мне категорически не понравился.

Меня задело его пренебрежение. До сих пор я могла спокойно абстрагироваться от его слов, они не цепляли, а сейчас почему-то вывели из равновесия. И было жизненно необходимо что-то срочно решать с этой проблемой, потому что иначе жизнь моя в компании этого мужчины станет невыносимой. И это только последствия! А причины подобных изменений…

Есть старая пословица, что больнее всех может ударить тот, кого подпустишь ближе. Со мной это работало на сто процентов: стоило человеку переступить определённую грань, оказаться допущенным в «ближний круг», и его слова воспринимались совершенно иначе. Это не обязательно была очень высокая степень близости, а круг был довольно широк и состоял из добрых двух десятков человек, зачастую не так уж хорошо знакомых. Скажем, Аристов был в их числе благодаря моему восхищению и уважению.

Но все эти люди, которые так или иначе имели на меня влияние, оказывали его очень аккуратно и тактично, и никакого дискомфорта такая эмоциональная близость мне не доставляла. Скажем так, они все были мне очень приятны и интересны, я ценила их общество и мнение вполне сознательно. Чем мне грозила «дружба» ротмистра, было боязно даже представить.

Предположения, как в этот круг умудрился попасть нахальный Ветров, у меня были. Во-первых, я действительно за последнее время очень привыкла к его компании. А, во-вторых, тот танец на приёме у наследника заставлял меня смотреть на мужчину по-новому, и никак не получалось вернуться к прежней неодобрительной отстранённости. Я слишком привыкла, что у окружающих людей, — именно людей, психологически отделённых для меня от всех остальных видов, — слова не расходятся с делом. Или расходятся, но в противоположном относительно Одержимого направлении: то есть, людей, на словах обаятельных и благородных, а по факту — лицемерных ничтожеств, мне встречать доводилось. А вот так, чтобы на словах собеседник казался форменным мерзавцем, а когда дело доходило до поступков — вдруг проявлял достойнейшие качества, было впервые.

Во мне твёрдо засела убеждённость, что Одержимый был гораздо более честен в танце или на дороге-между-мирами. Даже не честен, а… всё это хамство тоже было правдой, но это больше походило на защиту или привычку, которой в экстренной ситуации мужчина с лёгкостью изменял. И как бороться с этим ощущением в те моменты, когда на сцену выходил хорошо знакомый язвительный нахал Ветров, я совершенно не представляла.

Волевым усилием я заставила себя отвлечься от размышлений о моём страже и сосредоточиться на более насущных вещах, а именно — на необходимости как следует выспаться. Почему-то в сон клонило нещадно, как будто не проспала я весь путь по дороге-между-мирами, а точно так же бодрствовала, как всадник. Наверное, побочные эффекты непривычного и неестественного состояния организма, впервые попавшего на эту дорогу. Хотя в первое моё путешествие ничего подобного не было; наверное, тот Одержимый как-то экранировал эти воздействия. Неплохо было бы уточнить этот вопрос у Ветрова, но общаться с ним сейчас я категорически не желала.

При мысли о Ветрове, и вспомнилась ещё одна неприятная подробность. Все наши вещи были у него в сумке, и ротмистр сейчас явно не горел желанием срочно выдать мне моё снаряжение.

Сумку с вещами собирали не мы сами, а заведующая складом Департамента, Ольга Симкина, просто потому, что всё её содержимое было изготовлено для нас по спецзаказу. По образу и подобию собственной одежды варов, вплоть до отсутствия такого понятия, как «нижнее бельё», что лишний раз убедило меня в том, что эти обтягивающие комбинезоны выполняли у плащей аналогичную функцию.

Тот факт, что подобные случаи (когда дипломата полностью обеспечивали всей разрешённой одеждой и приборами) были отнюдь не единичны, и привёл к появлению при Департаменте Иностранных дел такого неожиданного подразделения, как склад. С Ольгой мы были хорошо знакомы, вполне могли считаться приятельницами, и я уговорила девушку в обход инструкции положить мне ещё один предмет одежды, не входящий ни в какие перечни: пижаму. В конце концов, кому какая разница, в каком виде я буду спать? И именно в этом была причина моей тоски об оставшихся у Ветрова вещах, без ночной рубашки мне было очень неуютно.

Правда, идти отвоёвывать у мужчины необходимый предмет одежды не было ни сил, ни желания. Осталось смириться с неприятной ситуацией и лечь спать как есть, в комбинезоне.

Кровати у варов тоже были довольно специфические. Ни одеял, ни подушек их конструкция не предусматривала: тело частично погружалось в однородную матово-белую массу. При этом голова неизменно оставалась на поверхности и по ощущениям покоилась на подушке, а всё остальное казалось замотанным в плотную вату. При этом положение тела и температура среды подбирались каким-то загадочным образом, обеспечивая максимальный комфорт. Сложно было привыкнуть к такому положению, и всё время казалось, что голова тоже вот-вот утонет; но постепенно удалось расслабиться и заснуть.

Проснулась я рано. Нейрочип подстроился под местные почти тридцатичасовые сутки, и утверждал, что ещё не рассвело. Что вары на планетах по возможности ориентируются на местную длину светового дня и вообще являются дневными существами, было хорошо известно (хотя и странно, учитывая их склонность к закрытым от света помещениям, напоминающим глухие пещеры), в этом наш с ними ритм жизни также совпадал. Хотя им с их двадцатичасовым стандартом, наверное, здесь было ещё сложнее, чем нам.

Всевозможные предметы личной гигиены (к счастью, вполне человеческие) были в той же сумке, оставшейся у Ветрова, так что перед умыванием в любом случае стоило с ним пересечься. А ещё очень хотелось искупаться и переодеться, потому что после сна в комбинезоне я чувствовала себя ужасно грязной. Но об этом я пока старалась не думать.

Из комнаты я выходила, рассеянно размышляя, какую из двух оставшихся спален занял Одержимый, и пытаясь вспомнить, есть ли здесь какой-нибудь аналог вежливого стука в дверь. Но вопрос отпал сам собой: мужчина обнаружился в общей комнате. За тем самым занятием, о котором я старательно не думала. Даже как-то сумел разобраться с управлением местным водоёмом. И, в отличие от меня, никаких нравственных терзаний Одержимый не испытывал.

Я, честно говоря, не вполне понимала, как работает местный «душ»; наверное, всё на тех же гравитонных воздействиях. Но выглядело это не менее специфично, чем кровать. Вода собиралась в единый поток, столбом поднимавшийся кверху, на высоте трёх метров расходилась плоским куполом метров пяти в диаметре, и обрушивалась обратно в чашу пола. Наверное, так было устроено, чтобы обеспечить одновременное мытьё всех обитателей.

Готова была поклясться, что Ветров заметил меня в тот момент, как открылась дверь, даром что даже не смотрел в мою сторону. А я… в первое мгновение совершенно растерялась, запнувшись взглядом об обнажённую мужскую фигуру. Время для того, чтобы сразу извиниться и уйти, было безнадёжно упущено. И я замерла в проходе, чувствуя, как секунды неумолимо убегают, щёки мои начинают откровенно гореть от смущения, разумного выхода из положения всё ещё нет, да ещё явно вот-вот выскажется Одержимый, и тогда мне останется лишь провалиться на месте от стыда.

Решение нашлось спонтанно. Если хочешь изменить естественный и неизбежный ход вещей, надо ведь поступать неожиданно, да? Лучшим выходом, конечно, было бы спокойно присоединиться, но на такой поступок я была не способна. Поэтому оставалось искать спасение в том, что всегда давалось мне лучше всего — в разговоре.

— Забавная конструкция. Интересно, там, в середине, очень большое давление? И как вода очищается? — полюбопытствовала я, подходя к потоку воды метрах в полутора от мужчины и старательно не глядя в его сторону.

— Проверь сама, — со смешком предложил мне Одержимый.

— Обязательно. Как только вы отдадите мне мои вещи, — медленно кивнула я, подставляя ладони под струи, набирая полные пригоршни воды и умывая лицо в надежде избавиться от предательского жара. Как хорошо, что я не рыжая, и краснею не так явственно! — А почему вода такая холодная? Температура не регулируется?

— Регулируется, — отозвался ротмистр. — Вещи… Да, сейчас, — с этими словами он вышел из-под «душа», тряся головой, отфыркиваясь и отряхиваясь. На очередном его шаге капли воды вдруг остались висеть позади, повторяя очертаниями силуэт мужчины, и через пару мгновений осели на пол коротким дождиком. Прекратили циркулировать и основные потоки, водная гладь за пару мгновений выровнялась и замерла неподвижным зеркалом у моих ног.

Ветров невозмутимо прошёл в соседнюю с моей комнату и вернулся оттуда уже через пару минут, одетый и с ощутимо похудевшей сумкой в руках.

— Купайся. Когда закончишь, позови меня, — спокойно и вполне мирно проговорил он, ставя свою ношу на пол рядом со мной. Я медленно кивнула, продолжая изображать задумчивость, разглядывать озерцо и надеяться, что умывание хоть немного помогло вернуть щекам естественный цвет. При этом на мужчину я не смотрела старательно и очень упорно: точно знала, что если встречусь сейчас с ним взглядом, мгновенно вспыхну до корней волос, и очень долго ещё не смогу нормально общаться с этим человеком.

Повод для смущения у меня был гораздо более весомый, чем сама произошедшая неловкая сцена и общий вид офицера. Мне было стыдно за себя, за собственное поведение, за вот эту короткую заминку. За то, что повела себя не как положено приличной девушке из хорошей семьи, не опустила глаза, а… засмотрелась. Если обычно ротмистра можно было назвать внушительным, или в крайнем случае — эффектным мужчиной, то вот такой, обнажённый, он выглядел красиво.

Наверное, потому, что естественно. Если все мои знакомые люди, да и я сама в том числе, в одежде чувствовали себя спокойней, а без неё ощущали дискомфорт, в какой-то степени — беззащитность, то Одержимому, кажется, именно так было удобнее.

А самое страшное, стоило мне немного выйти из созерцательно-медитативного состояния, и увиденная картина вновь вставала перед глазами. Как струйки воды разбиваются о широкие плечи, рассыпаясь мелкими брызгами. Стекают по рукам, повторяя узор перевивающих их жил. Очерчивают рельеф мышц, путаются в жёстких чёрных волосах на груди, и сбегают дальше вниз…

Вновь активировала «душ» я машинально, и шагнула под потоки воды как была — в комбинезоне, с собранными в пучок волосами. От холодной воды перехватило дыхание, но в этот момент я была подобному очень рада. Так стыдно мне не было, наверное, никогда в жизни, а выкинуть Ветрова из головы всё никак не получалось.

В воде я, предварительно повысив её температуру до нужного уровня, полоскалась довольно долго, даже несмотря на то, что тем самым испытывала терпение Одержимого. Смутить меня сильнее было невозможно, поэтому — зачем дёргаться? И уж не знаю, водные процедуры помогли или полученная возможность немного побыть наедине с собой, но я сумела взять себя в руки. Стыд перегорел, и я вновь начала воспринимать действительность с привычной критичностью. И Ветрова — в том числе. В конце концов, ничего столь уж возмутительного я не совершила. А тот факт, что мужчина показался мне физически привлекательным… если разобраться, это вполне естественно и совсем не удивительно.

Окончательно успокоившись и смыв с кожи неприятное ощущение, прилипшее к ней после сна в неудобной одежде, я прошла процедуру «сушки», натянула сменный комбинезон и отнесла вещи, не разбирая, к себе в комнату. После чего, решительно вздохнув, направилась к своему «соседу».

Звукоизоляция тут была слишком хорошая, чтобы можно было постучать, и никаких подходящих для этого приспособлений я так и не нашла. Ничего не оставалось, кроме как просто открыть дверь и, не заглядывая внутрь, позвать:

— Игорь Владимирович, я закончила.

— Заходи, — донеслось в ответ.

Одержимый сидел на краю кровати, почему-то не увязая в её поверхности. Меня он встретил отчего-то очень тяжёлым и недовольным взглядом. Правда, пока я раздумывала, чем опять могла вызвать неудовольствие мужчины, — неужели, правда — затянувшимися водными процедурами? — ответ нашёлся сам собой. Ветров поднялся, в два шага преодолел разделявшее нас расстояние и мрачно процедил:

— Я тебе говорил уже, прекрати мне выкать, это чертовски раздражает!

— А меня раздражает ваша фамильярность, — ровно возразила я.

— Я в курсе, — усмехнулся он. Очень нехорошо усмехнулся; мстительно, угрожающе. Подошёл ещё ближе, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство и вынуждая задирать голову, чтобы продолжать смотреть ему в лицо. Ещё напрашивался вариант отступить или лучше вовсе покинуть комнату мужчины, но я интуитивно ощущала — это будет провал. Не тактическое отступление, а именно побег, и позволить себе подобного в общении с этим человеком просто не могла. Поэтому продолжала упрямо смотреть ему в глаза, не двигаясь с места. — Вот только ты с этим ничего поделать не можешь, а у меня есть варианты.

— Например? — уточнила я, вскинув брови. Почувствовала, как ладонь мужчины легла мне на талию, окончательно лишая возможности сбежать.

— То есть, ты предлагаешь сразу перейти к интересному? — со смешком уточнил он, костяшками пальцев свободной руки едва уловимо касаясь моего виска и обводя скулу. Было щекотно и почему-то почти страшно, хотя никакой явной угрозы я не чувствовала и, более того, была совершенно уверена, что Одержимый просто дурачится и испытывает моё терпение. Может быть, вчера подобное его поведение и выбило бы меня из колеи, но после утренних впечатлений смущаться я была временно не способна.

— Предлагаю, — невозмутимо кивнула я. — К работе. У меня её довольно много, а вы меня отвлекаете, — намеренно выделив голосом обращение, добавила я.

— По-хорошему, значит, не хочешь? — насмешливо хмыкнул он. Несколько секунд мы опять буравили друг друга взглядами, и на этот раз первой не выдержала уже я.

— Игорь Владимирович, что вам от меня надо? — уточнила с тяжёлым вздохом. — Я уже поняла, что ваше хамство — это обычный стиль поведения, и даже почти к нему привыкла. Вы ясно дали понять сразу, и даже пару раз подтвердили после, что как женщина я интересую вас в последнюю очередь. Так зачем вам это? Просто хочется, чтобы всё было по-вашему? Тогда вынуждена разочаровать, менять свои привычки в угоду вашим сиюминутным желаниям я не намерена. Так что давайте мы всё же вернёмся к делам. Чем скорее мы со всем разберёмся, тем раньше перестанем отравлять друг другу жизнь.

Ветров на мои слова не отреагировал никак, будто не услышал. Продолжал всё так же стоять, задумчиво ухмыляясь и пристально меня разглядывая. Потом улыбка приобрела хищно-предвкушающий оттенок, но как-то отреагировать на это я не успела. В следующее мгновение мужчина впился в мои губы поцелуем, одной рукой придерживая затылок, а второй — крепко прижимая к себе за талию.

В первый момент я совершенно растерялась, и даже не попыталась воспротивиться. Потом растерялась ещё больше, но уже от самого поцелуя: так меня прежде никто не целовал. Так увлечённо, жадно, почти грубо, отчаянно, будто это был не поцелуй, а что-то совсем другое, более значительное и важное. Так, должно быть, глотает воздух утопающий, в последний момент вырвавшийся из пучины.

Меня бросило в жар. Тело мужчины даже сквозь два слоя плотной ткани казалось горячим, а объятья были настолько крепкими, что стало тяжело дышать, и именно это меня в конце концов отрезвило. Я изо всех сил упёрлась ладонями ему в грудь, мотнула головой, вырываясь. К счастью, удерживать меня Одержимый не стал. Даже почему-то не стал перехватывать мою руку, влепившую ему пощёчину; хотя, наверное, мог. Более того, он как будто её не заметил, хотя била я от души, и ладонь от удара горела. Смотрел на меня с непонятным выражением в глазах и насмешливой ухмылкой, и молчал. Немая сцена продлилась пару секунд, не дольше. Когда Ветров быстро, будто машинально, облизал уголок губ, я поняла, что ещё несколько мгновений, и я сорвусь, устроив ему совершенно безобразный скандал. Выход оставался один: просто сделать вид, что ничего не случилось, и отвлечь себя работой.

— У вас десять секунд на сборы, — тщательно следя за интонацией, чтобы не сорваться на шипение и не цедить слова сквозь зубы, и выражением лица, чтобы не выказать ни смущения, ни раздражения, проговорила я и направилась к выходу. Надо было зайти к себе в комнату и забрать плащ, после чего — выйти наружу и позвать сопровождающего. Это тоже был известный факт: на выделенную делегации территорию местные не заходили принципиально. Что дополнительно подтверждало теорию о существовании некоего ближнего круга, в который допускались далеко не все.

— Упрямая, — с отчётливым одобрением в голосе потянул Одержимый. — Мне это нравится.

Я предпочла сделать вид, что ничего не слышала. Хватит с меня на сегодня Ветрова, да и не только на сегодня. Кажется, с таким стимулом, как возможность больше не видеть этого человека, я способна свернуть горы и вывернуть этих варов вместе с их плащами наизнанку.

Сейчас я очень радовалась наличию этих плащей. Иногда, вот как теперь, отсутствие необходимости «держать лицо» здорово облегчает жизнь.

Губы после поцелуя горели, до сих пор ощущая его вкус. Горели щёки — не то от стыда, не то от возмущения. А ладонь так вообще почти болела, но здесь у меня было утешение: я очень надеялась, что след на щеке Одержимого продержится подольше и доставит ему побольше неприятностей. В конце концов, не может же этот мужчина быть совсем деревянным, должен хоть что-то ощущать! Но, с другой стороны, если судить по поведению и ощущениям в ладони, шансов на подобное было немного.

Ситуация раздражала невероятно. Наверное, потому, что я давно отучила себя от самообмана, и теперь отчётливо понимала: Ветров мне нравится. На самом примитивном, физиологическом уровне. В этом не было совершенно ничего удивительного; при всех недостатках воспитания и поведения, он обладал определённым обаянием, да и с точки зрения инстинктов и всё той же биохимии воспринимался… мужчиной. Во всех смыслах этого слова.

Смешно, но я даже догадывалась о причинах подобной собственной реакции. Определённо, не стоило так уж окончательно ставить крест на собственной личной жизни, погружаясь с головой в работу. Сколько прошло с момента моего расставания с Ником? Пять лет, больше?

Наверное, я даже не слишком возражала бы против некоторого сближения с этим человеком, пусть даже это была бы короткая и ни к чему не обязывающая интрижка, если бы не одно «но». Одержимый откровенно развлекался за мой счёт, играл и провоцировал. Им двигал не интерес, не симпатия, даже не желание, а азарт и, может быть, в меньшей степени — любопытство. А опускаться до того, чтобы стать чьим-то охотничьим трофеем… надеюсь, я никогда не начну ценить себя настолько низко.

Нескольких минут тяжёлой тишины, потраченных на ожидание проводника в коридоре возле выделенной нам «квартиры», мне вполне хватило, чтобы взять себя в руки и полностью настроиться на рабочий лад. Теперь я точно знала, что выбрала с Ветровым единственно правильный стиль поведения: холодная отстранённость, безразличие и сдержанность. Сейчас я уже досадовала на себя за ту пощёчину, следовало бы избегать любых проявлений эмоций. Но не настолько, чтобы начинать извиняться.

Для разговора нас сопроводили в другое здание, красное. Но к этому я была готова, это было в материалах по варам. Видимо, у них очень чётко были разграничены «рабочие» и «личные» вопросы и помещения.

— Я готов разговаривать, — сообщил сопровождающий, когда мы разместились в небольшой красно-фиолетовой комнате, из всей обстановки в которой присутствовал только одинокий диван, или, скорее, скамейка в форме кольца с узким проходом с одной стороны. Скамейка, впрочем, оказалась довольно мягкой и удобной. Мы с плащом присели друг напротив друга, а Ветров статуей замер в проходе.

— Какая планета является вашей прародиной? — задала я тот самый первый вопрос. Повисла пауза, — кажется, собеседник задумался, пытаясь понять, что я имею в виду, — и я попыталась уточнить. — Первая планета, где ваш народ был родиться. У людей это — Земля, а где находится ваша?

Странно, но на этот вопрос вар начал отвечать, сочтя это подходящей темой для разговора. Правда, некоторое время пришлось потратить на уточнения чисто технического характера, связанные с согласованием человеческих и варских координат. Да и когда мы всё-таки привязали координаты друг к другу, поверить оказалось довольно сложно.

— Но на этой планете совсем другие условия жизни, чем в остальных ваших мирах, — ошарашенно проговорила я.

— Шицчс — суровый мир. Мы там теперь не жить. Просто память, — спокойно ответил вар. Я некоторое время помолчала, обдумывая информацию.

Та планета с непроизносимым названием, о которой он говорил, во всех наших классификаторах имела только порядковый номер в соответствии со своей звездой, и считалась необитаемой. Разреженная атмосфера, не защищающая от жёсткого ультрафиолета звезды, низкие температуры на поверхности, мизерное количество воды, да и та вся — под землёй. Растительный и животный мир тоже не блистал разнообразием; сложнее простейших и плесени там ничего не было, и поверить, что в подобном мире мог возникнуть такой высокоорганизованный вид, как вары, было чертовски трудно.

— Как ваш вид был появляться? — растерянно уточнила я.

— Как все, из молекул, — невнятно отозвался собеседник.

Почему-то на тему возникновения собственного вида он разговаривал спокойно, хотя я, честно говоря, ожидала, что это будет гораздо больше «тема не разговор», чем все остальные. Напротив, вар охотно давал пояснения, хотя особой ясности картине они в итоге не добавили. По всему выходило, что плащи в отличие от людей совершенно не интересовались, как и почему появился их вид, да и вопросами смысла жизни не терзались в принципе — они просто жили, обеспечивая себе комфортное существование.

Насколько я поняла из объяснений вара, выживали они на той планете именно за счёт собственной способности создавать гравитонные поля: сгущали вокруг себя атмосферу, уплотняя её до комфортного состава. Объяснения подобного способа функционирования лично у меня появилось одно: изначально этот вид был кем-то создан, а не возник естественным путём. Причём создан весьма специфично, как будто некий исходный образец просто вписали в существующие условия, добавив необходимое для этого «устройство».

Честно говоря, наша эволюционная теория трещала по швам с самого своего появления, и до сих пор в ней было очень много пробелов, вопросов и странностей. Очень многие верили в наличие некой условно-божественной воли, спровоцировавшей появление людей и подтолкнувшей их развитие в нужном направлении. Не в том старом библейском смысле, когда бог создал человека по своему подобию, а в более общем и тонком. Сейчас даже самые фанатичные религиозные деятели признавали эту книгу, как и прочие версии появления мира и человека, художественным преувеличением и попыткой древних осознать нечто, что их разум был не способен воспринять.

Но даже с учётом всех дыр, странностей и парадоксов определённое зерно истины в тории эволюции было. В любом случае, люди (да и не только люди, все до сих пор знакомые виды) вписывались в свой родной мир гораздо лучше, чем вары в свой.

На вопрос о древности собственной цивилизации мой собеседник тоже ответил, и по примерным прикидкам получилось от семи до десяти тысяч лет того развития, о котором сохранились явные свидетельства. То есть — соизмеримо с более-менее известной человеческой историей, так что люди в появлении варов поучаствовать не могли. Во что тем не менее было сложно поверить при нашем с ними сходстве. Да и не только с ними…

На настоящий момент человечество имело контакты со ста двадцатью тремя разумными видами. Со многими, особенно с наиболее далёкими от нас по внешнему виду и по устройству разума, отношения находились на уровне «взаимного невмешательства». С некоторыми происходили перманентные военные стычки, но вялотекущие, не переходящие в полноценный конфликт; на настоящий момент Империя не вела крупных войн. А с некоторыми, напротив, отношения были весьма тёплыми и дружескими, и большинство из этих «друзей» являлись гуманоидами, то есть — существами с близким или примерно похожим строением организма. Подобных «дальних родственников» было тридцать восемь, и сходство с некоторыми из них давно поставило учёных в тупик. Иначе, чем чей-то волей, — пусть не божественной, но неких сверхразвитых неуловимых предтеч, создавший всех этих существ и расселивших их по разным планетам, — объяснить всё это не получалось. И вары просто были ещё одним примером в этом длинном списке. Очень ярким примером.

Возвращаясь к сути разговора, резко к разгадке всех тайн варов он меня не подтолкнул, но по крайней мере прояснил несколько моментов. Двадцатичасовой стандарт, гравитонные воздействия, щепетильное отношение к воде. Более того, у меня появилось стойкое ощущение, что информации в этих словах было гораздо больше, чем я сумела осознать, просто сейчас она никак не хотела формулироваться в связную мысль. Такое порой случалось, и рецепт борьбы с подобными состояниями был очень прост: отложить вопрос на потом, и вернуться к нему через некоторое время.

— Почему вы не интересоваться люди, земляне? Мы задавать вопросы, вы — нет, — полюбопытствовала я, меняя тему.

— Всё знать, что нужно.

— Что именно знать?

— Люди разговаривать обо всё. Люди не понимать — есть темы не разговор. Разговор — примитивно, люди только говорить — примитивно. Всё просто.

— Но как ещё с вами можно общаться?! Для чего темы, если не разговор? — со вздохом повторила я вопрос, который до меня был задан не один десяток раз.

— Темы не разговор, — как мне показалось, с удовлетворением проговорил собеседник. Видимо, считал мои вопросы лучшим подтверждением своих слов о примитивности людей.

— Скажите, и мы общаться иначе!

— Тема не разговор, — возразил он.

В общем-то, больше ничего интересного я от него за следующие несколько часов не узнала. Пыталась зайти с разных сторон, меняла слова и формулировки, но вар был непреклонен. Правда, удалось сделать ещё одно немаловажное наблюдение: была одна важная с человеческой точки зрения тема, на которую плащи общались спокойно. История. Впрочем, учитывая их наплевательское отношение к вопросу собственного происхождения, это было не удивительно.

Да и то, история эта была очень избирательная. Вопросы расселения, обживания планет, примитивности и «скуки» войн — на всё это он отвечал спокойно. А вот стоило коснуться социального уклада, управления, — и это сразу становились «не темы для разговора».

В конце концов я не выдержала и попросилась «домой», подумать в спокойной обстановке. Окончательно стало ясно, что простым разговором тут не обойдёшься, а вот как выяснить их альтернативный и явно гораздо более «высокоуровневый» способ общения, я совершенно не представляла. Выручить здесь могла или случайность, или какая-то провокация, и это было очевидно. А поскольку случайность зависела не от нас, оставалось, опять же, обдумывать варианты. Лучше всего было бы поставить их в такую ситуацию, когда они признали бы людей не такими уж и примитивными, и помощь бы понадобилась именно им. Но представить себе подобную ситуацию я не могла: слишком самодостаточной и развитой цивилизацией они были.

Обратный путь мы проделали, опять же, в молчании, а вот стоило пересечь порог центральной комнаты, и Ветров, снимая плащ, нарушил тишину.

— Я правильно понял, что эти ребята считают нас примитивными именно потому, что мы пытаемся с ними разговаривать?

— Похоже, что так, — я развела руками, тоже стянула плащ и, медленно двигаясь в сторону собственной комнаты, начала его аккуратно складывать. — Пока я могу только подтвердить заключение Веселова, разговаривать с ними просто бесполезно.

— И что, мы теперь закругляемся и сваливаем домой? — вопросительно вскинул брови Ветров. Я остановилась в дверном проёме, а мужчина, скрестив руки на груди, замер на расстоянии вытянутой руки, пристально меня разглядывая. Странно, но никакой насмешки в нём сейчас не ощущалось. Кажется, ротмистр был полностью настроен на рабочий лад, и это не могло не радовать.

После утреннего душа и злосчастного поцелуя я чувствовала себя наедине с Одержимым довольно неловко. Не то чтобы боялась; очень сомнительно, что он в самом деле попытается меня к чему-то принудить. Всё-таки, при всём хамстве, прямолинейности и дурных манерах, воспринимать его откровенной сволочью и мерзавцем у меня не получалось. Да, поцеловал вчера без спроса, но когда я начала вырываться, отпустил тут же, даже не пытаясь удержать.

Скорее, я просто окончательно перестала понимать, что именно этот человек выкинет в следующее мгновение. Да и определённое смущение никуда не делось.

— Я не готова вот так сразу на ровном месте сдаться, — я качнула головой. — Мне кажется, выходом может стать только провокация. Мы должны заинтересовать варов, а не интересоваться ими. Что-то такое сделать, чтобы они сами начали искать к нам подход, чтобы мы вдруг стали им нужны. Вот только для чего бы мы могли им понадобиться, я пока не представляю.