Зеленое золото

Говорили о лесозаготовках. Уже несколько дней шел обложной дождь, все вокруг дымилось от серой мглы. Последние островки снега были слизаны водой, лишь кое-где еще звенела под лошадиными подковами уцелевшая под грязью наледь. Вывозку прекратили, и на делянках воцарилась тишина: лишь с придорожных складов доносилось гудение грузовиков, стук бревен и надсадные крики грузчиков, ожесточившихся от непогоды.

Реммельгаса прежде всего интересовало положение на лесосеках. Он требовал, чтобы все по очереди выступили и рассказали об этом. Задача оказалась не из легких: народ тут собрался непривычный к речам. Казалось бы, простое дело — сидеть на собрании, а с иного столько потов сходило, будто весь вечер мешки на себе таскал.

Питкасте не чаял дождаться, когда кончат его расспрашивать. Он то вытягивал, то прятал под стул свои длинные ноги и все потирал ворсистым верхом большой фуражки свои свежевыбритые щеки. Но лесничий не знал снисхождения.

— Дальше! Дальше! — наседал он.

— Дальше? — проворчал Питкасте, лицо которого раскраснелось, словно после бани. — Спросите у Осмуса, он начальник лесопункта, а не я.

— Считаете, что объездчику все равно, сколько еще спиленной древесины осталось в лесу?

— Конечно. Она ведь уже не наша, а лесопунктовская, чего же нам соваться не в свое дело?

И, разведя руками, Питкасте беспомощно посмотрел на лесников. Но у каждого была своя забота: вспомнить, каково положение в собственном обходе. К каждому мог внезапно обратиться новый лесничий, и, чтоб не попасть впросак, следовало быть готовым к этому. Поэтому Питкасте предоставили выкарабкиваться одному, а он не знал, как это сделать. Наконец, почувствовав, что пауза слишком затянулась и что надо же что-то сказать, он промямлил:

— Во всяком случае делянка номер сто двадцать шесть очищена…

— Очищена? — И Реммельгас взглянул на него в упор.

— Осмус сказал, что да.

Нугис громко засопел. Ему припомнился ряд неприятностей, связанных с делянкой № 126. Он возражал против ее порубки — ельник там был слишком молодой. Но в его обходе эта делянка была самой близкой от дороги и поэтому пошла под топор. Браковщиком на том участке работает один кулацкий сынок. Чтобы не быть отправленным на лесозаготовки, он поступил на службу в лесопункт. Такому безразлично, ошкурены пни или нет. Плевать ему и на то, скоро ли вывезут лес или не скоро, — сколько ни проси его побыстрей прислать возчиков, он и не почешется. В конце концов Нугис пожаловался Киркме, и возчики ненадолго появились, но вскоре все, как один, исчезли, оставив после себя вырубку еще в большем беспорядке, чем прежде.

От Реммельгаса не ускользнуло угрюмое внимание Нугиса к затронутому вопросу, и он обратился к нему:

— Так ли, товарищ Нугис?

Лесник заколебался. Как ответить? Если сказать, что все это болтовня, что вырубка захламлена и засорена, не прозвучат ли его слова как жалоба на объездчика, на прежнего лесничего. Не придаст ли Реммельгас слишком большого значения какой-нибудь оставшейся в лесу чурке? Вот попал в беду, словно козел между двух стогов! Ведь как ни зол он был на Питкасте за его нерадение к своему делу, за склонность к пьянству, на нового лесничего он был зол еще больше. И старик пробормотал:

— Раз объездчик говорит, что делянка убрана…

Реммельгас оборвал его:

— Когда вы в последний раз там были?

— Позавчера.

Почему-то он смотрел не на Нугиса, а чуть повыше его, на стену. «Что за штука, — подумал старик, — что он там разглядывает? Да еще так старательно?»

— Оглянитесь-ка назад, — сказал Реммельгас и показал рукой на стену.

Нугис попытался, но ничего не увидел, и ему пришлось встать. Он встал. Прямо перед ним висело большое изображение жука с толстой головой.

— Ну и что же? — буркнул Нугис.

— Узнаете?

— Еще бы! Я, слава богу, лесник, а не моряк, чтоб короеда не узнать.

— Обиделись?

Синие глаза Реммельгаса смотрели на него весело, так весело, что старик вконец возмутился. Так и сказал бы этому мальчишке что-нибудь покрепче, если б нашел сразу подходящее слово. Он даже сесть забыл — до того ему хотелось придумать что-нибудь поядовитее.

— Вы слишком торопитесь, — продолжал лесничий. — Торопитесь обидеться. Однако сядьте…

Нугис опустился на стул, чтоб миг спустя снова подняться. Он притворился, что еще раз изучает жука. Он видел плакат бесчисленное множество раз, точно такой же висел в его комнате на стене, но ведь лесник Нугис не какой-нибудь школьник, который встает и садится по команде.

— Вывозку со сто двадцать шестой делянки действительно прекратили, — продолжал Реммельгас, — но только для того, чтобы послать лошадей на более близкие участки. Сто двадцать шестая завалена кругляками, ведь вам это известно, товарищ Нугис? Конечно, известно!

Лесник почувствовал себя, как провинившийся школьник. Но прежде, чем он успел что-либо сказать, Реммельгас уже задал новый вопрос:

— Пространство между Куллиару и Люмату относится к вашему обходу?

— Да…

— Почему там в прошлом году не провели санитарной рубки ухода?

Питкасте понял, что это опять камешек в его огород, и счел нужным заявить:

— Кто стал бы покупать и вывозить лес из этих трущоб? И стоит ли говорить о каких-то высохших да корявых соснах и елках? Пусть их еще постоят.

Нугис уселся. Как быть, что сказать? Говорить ли о том, что он тысячу раз напоминал Питкасте о рубках ухода, пока тот не затопал на него однажды ногами: «Отстанешь ты от меня или нет?» Бывало, он, Нугис, отдерет у себя в лесу истлевшую кору с какого-нибудь сухостоя и найдет вдруг аккуратный, словно по рисунку выточенный узор короеда. Сердце кровью обольется, как на такое посмотришь. Ведь эта дрянь так быстро плодится и распространяется, столько деревьев губит! Только пусть Реммельгас, лиса этакая, к нему не подделывается. Знает он, что у него на уме. Боится, хитрец, выложить в открытую свой истребительный план, вот и кружит все вокруг да около. Но его, Нугиса, на этом не проведешь, не на таковского напал!

— Давно вы в лесниках, товарищ Нугис?

— Сорок один год.

— И все это время были здесь?

— Да, здесь, в Сурру. — И про себя: «Да, да, почти два твоих века, так что не тебе меня учить».

— Сорок один год! — Реммельгас поднялся. Одет он был в серый костюм с брюками навыпуск. Нугис не испытывал особого уважения к человеку, который расхаживал по лесничеству в отглаженных брюках и начищенных до блеска ботинках. Простые галифе и пара добрых сапог — вот наряд для леса.

— Сорок один год! — Реммельгас обошел вокруг стола. — Да тут познакомишься с каждым деревом, с каждым кустом, с каждым камнем, всех зверей и то будешь знать наперечет.

— Нугис пройдет осенней ночью по своему лесу, как по дому, — сказал лесник из Кюдемы, Карл Килькман, сидевший в углу между окном и шкафом.

— Если человек так знает лес, то и любит. А если любит, то и бережет.

И почему-то взгляд Реммельгаса стал при этих словах грустным. Люди зашевелились: видно, их озадачил вид лесничего, словно вдруг постаревшего у них на глазах. А Нугис подумал, что самое время теперь сказать бы: «Да что ты, чернильная душа, знаешь о лесах, да о любви к ним?» Но, опять не набравшись решимости, только яростно подкрутил кверху усы — сначала один ус, потом другой.

— Лесники не садовники, чтоб эти нежности разводить, — фыркнул круглолицый Антс Тюур и зевнул. Ему было скучно. Вот морока: сидеть два часа подряд в натопленной комнате и говорить только о деревьях, о жуках, о пнях да о пропсах! Он был самым молодым тут, послевоенным лесником. Болтать он мог часами, все равно о чем, но только не о лесе. Тюура не любили, он оставался в среде лесников на отшибе, совсем как его участок Кулли, расположенный далеко за станцией Куллиару. Он отличался вспыльчивостью и взбалмошностью, быстро выходил из себя, после чего узко сощуривал глаза и цедил сквозь зубы: «Ах, вот как?» Среди туликсаареских лесников не было охотников до драки, и с Тюуром старались по возможности не связываться.

Заметив, как люди с досадой покосились на Тюура, Реммельгас решил не оставлять без ответа его ядовитую реплику.

— Что ж, товарищ Тюур нашел подходящее сравнение — мы вроде садовников. Какое большое богатство отдано под наше попечение! Каждое бессмысленно уничтоженное дерево — это расхищение народного достояния, а каждое невыращенное дерево — грабеж. А что делаем мы? В Кюдема валяются на старых складах неошкуренные кругляки. На многих делянках, где уже давно закончены работы, та же картина. Короеды не могут и пожелать лучшего корма! И во многих местах нашего лесничества выращивают вредителей, — занимаются этим в нынешнем году и на делянке сто двадцать шесть. В лесах около Люмату полно сухостоя и бурелома, большая часть леса за весь свой век не видела рубок ухода. Хвойка сожрала прошлой весной на участке Кулли половину посаженных культур…

— А что я мог сделать? — Антс Тюур мотнул головой и добавил шутливо: — Если бы эти чертовы хвойки были величиной с воробьев, тогда дело другое — бери ружье и пали в них…

Питкасте прыснул, но Нугис, наклонившийся вперед и приставивший к уху ладонь, чтоб лучше слышать, сердито цыкнул. «Откуда лесничий все так хорошо знает? — удивился он. — Прожил тут всего-навсего четыре недели, а говорит так, будто четвертый год тут находится. Ведь все верно». Нугис забыл об усах и даже о своем намерении поддеть лесничего. Слова последнего забрали его за живое, и он сердито взглянул на Тюура, чтоб тот замолчал.

— Нет, если бы хвойки были величиной и с ворону, даже тогда товарищ Тюур их не заметил бы, так мало он интересуется своим лесом! — решительно сказал Реммельгас, и на лицах отразилось одобрение. — А если товарищ Тюур не справился с охраной культур в прошлом году, когда по всему лесничеству было посажено всего лишь двадцать гектаров, то как он думает это сделать в нынешнем году, когда мы будем сажать и сеять по крайней мере в шесть раз больше?

— В шесть раз больше! — воскликнул Нугис так громко, что тут же смутился. Они и двадцать-то гектаров считали рекордом, гордились и радовались тому, что превысили план на пять гектаров, а тут приходит юнец, только что выпущенный из школы, и говорит как о самой обыкновенной вещи: сто двадцать гектаров.

— Сказки! — пренебрежительно бросил Тюур.

Питкасте даже рот раскрыл. Он помнил, что в нынешнем году план увеличили, но ведь речь шла всего о шестидесяти гектарах. Он не знал, что Реммельгас уже несколько раз ездил в лесхоз и без конца торговался за увеличение плана, пока наконец там не вняли его обоснованным доводам и не согласились пойти ему навстречу. Поначалу к нему отнеслись в лесхозе как к ненормальному: там привыкли к обратному — к тому, что люди старались выторговать себе сокращение плана посадок. Но в конце концов в лесхозе рассудили, что раз Реммельгас так настаивает, то бог с ним, тем более что благодаря ему лесхоз тоже перевыполнит свой план.

— На всех делянках, значит, понатыкаем хлыстиков! — и Килькман двинул соседа в бок.

— На всех мы пока не сумеем, но большинство вырубок засадим. Начиная с будущего года мы начнем сеять и сажать культуры на всех вырубленных делянках. Мы ничего больше не будем предоставлять в лесу воле случая.

Нугис решил использовать небольшую паузу в речи лесничего и сказал:

— А как будет в Сурру?

— Вы о чем?

— О посадках. Сколько будем сажать и сеять?

Лесничий хитро улыбнулся.

— А сколько бы вы хотели?

Нугису не пришлось думать и вычислять, он точно знал, сколько на его участке незасаженных вырубок. В суррускую чащу нелегко было заманить людей. Питкасте считал, что в тамошних зарослях лес возобновляется естественным путем, и поэтому Сурру почти целиком было предоставлено самому себе да старому Нугису.

— Двадцать гектаров, — сказал он не раздумывая.

— А почему не в объеме всех заброшенных вырубок?

— Всех их и будет двадцать гектаров.

— Двадцать? — Реммельгас подошел к столу и раскрыл толстую книгу. — Должно быть больше.

— Нет, — ответил Нугис и посмотрел в землю. Лесничий, конечно, ему не поверит, у него другие, неверные данные, но Нугиса и насильно не заставили бы объяснять перед всеми, каково на самом деле положение в Сурру. К тому же Питкасте поспешил тут изложить свою теорию естественного прироста.

— Ведь в иных местах лес возобновляется естественным путем. Особенно проворно размножается сосна, то же можно сказать о ели и березе…

— Вы забываете об иве и ольхе, которые размножаются еще быстрее и глушат остальной молодняк.

Снаружи послышалось громкое «тпру!» Нугис угрюмо заворчал — как раз тогда, когда разговор подошел к самому важному и увлекательному, обязательно кто-то должен помешать! Он выглянул в окно и совсем помрачнел. На сегодня серьезный разговор окончен, теперь только и услышишь, что о рубке да пилке, а настоящим лесовикам хоть уши затыкать впору.

— И чего он сюда притащился? — пробормотал он.

А Питкасте воскликнул:

— Ах, черт, поздно приехал! Хотел бы я на него посмотреть во время Реммельгасовой проповеди!

И, предвкушая развлечение, Питкасте с откровенным торжеством уставился на дверь: дескать, посмотрим, на какой лад теперь запоют эти двое.

Осмус приехал на легких дрожках. Гнедой жеребец в упряжке был чистый огонь. Хозяин одергивал и улещивал коня, привязывая его к коновязи, но тот расшвыривал копытами гравий и протяжно, заливисто ржал. Конь был настолько горячий, что использовать его как тягловую силу не представлялось возможным, и потому Осмус взял его в свое личное пользование. «Надо прогуливать скотину», — говаривал он, и на это было трудно что-нибудь возразить.

Заведующий лесопунктом ввалился в дверь, и на всех повеяло дождем и прохладой. На нем был блестящий плащ и высокие резиновые сапоги. Стряхнув воду с клеенчатого капюшона, он развел руками и с удивлением воскликнул:

— Похоже, что я попал на собрание?

Лесничий шагнул к нему навстречу. Они виделись впервые, и все же Осмус показался Реммельгасу старым знакомым: именно таким — крепким, шумным, энергичным — он и представлял себе заведующего Куллиаруским лесопунктом. Он протянул Осмусу руку:

— Очевидно, товарищ Осмус? Здравствуйте, я — Реммельгас. У нас действительно собрание, но поскольку разговариваем мы о лесе, то прошу садиться.

— Я помешаю…

— Нет-нет, мы прекратим обсуждение своих вопросов и перейдем к тем, которые касаются и вас, к плану расположения делянок на следующую зиму.

«Каков ловкач! Вот почему он мне вчера сказал: „По телефону договориться трудно, лучше зайдите завтра в лесничество!“ Выходит, его просто заманили в ловушку. Хотя, впрочем, лесничий предлагал зайти вечером. Это он сам решил заскочить по дороге. Вот и попался! Разве поговоришь начистоту в присутствии всех этих лешаков? Пожалуй, лучше отложить разговор», — подумал Осмус и сказал:

— До следующего сезона еще немалый срок. Этот-то еще не кончился…

— Но лесосеки надо размечать уже сейчас.

Осмус опять уклонился.

— Правильная разметка лесосек — это вопрос серьезный. Поэтому, я думаю, будет лучше, если до вынесения проблемы на собрание мы проработаем ее сначала вдвоем.

— И для начала несколько умов лучше, чем два…

Осмус повесил плащ на гвоздь рядом с дверью, поставил у стола, перед сидевшими в ряд лесниками, стул и сел на него. Оперся локтем на стол, окутал себя облаком папиросного дыма и застыл в ожидании. Реммельгас, не торопясь, убрал со стола какие-то бумаги. Все молчали, чувствуя, что атмосфера в конторе накалилась и наэлектризовалась, как перед грозой. Старый Нугис прикусил ус и, не шевелясь, ждал, что произойдет. Ему не нравился Осмус, этот король пней, но он все-таки был видным и важным человеком, — как говорили, слава о нем гремела далеко за пределами Куллиару. А тут вдруг появляется никому не известный парень, который и слушать его не хочет. Отчаянный он, Реммельгас, и, что скрывать, Нугису его отчаянность нравилась. Но все же не следует этим обольщаться, не следует забывать о его главных, истребительных целях. Поет-то он об охране леса сладко, да вся беда в том, что у самого топор за поясом. И, если разобраться, ничего в нем хорошего нет — обыкновенный краснобай и любитель порисоваться!

Реммельгас сказал, все еще роясь в своих бумагах:

— Товарищ Осмус, лесники жалуются, что лесосеки и складочные площадки плохо убраны: многие пни не ошкурены, на земле валяются пропсы, слеги, щепа.

Осмус резко обернулся к Реммельгасу.

— Так вы меня на суд вызвали? А я не знал и не подготовился к защите.

— Да никакой тут не суд, просто нам нужно поговорить по-товарищески о наших общих заботах. Вот и хотим от вас узнать, каково положение на делянках и складочных площадках.

— Надо думать, нормальное, раз ни от кого нет жалоб.

— Ах, вот как?

Реммельгас увидел, что лесники многозначительно переглядываются.

— Как же это нет жалоб? — выпалил вдруг толстяк Килькман. — Да мы не отстаем от браковщиков, только толку пока нет. Я и к вам самому обращался.

Осмус пожал плечом.