Зеленое золото

— Не хочу влиять на ваше решение.

Тогда поднялся Тамм.

— Может, вы не так меня поймете, но я против. Конечно, Реммельгас человек опытный, человек проверенный. Спору нет. Но он только недавно к нам приехал, местных условий пока не знает, людей тоже — ему придется трудно. А Рястас, наоборот, знает тут всех, вплоть до малых ребят, знает, кто тут всей душой с нами, а кто из-под полы грозит кулаком. Потому я и считаю, что самый подходящий для этого человек — Рястас…

«Да, видно, он еще не забыл попытки Реммельгаса завербовать крестьян на лесопосадки, — подумала Хельми, когда Тамм сел. — И болеет же он душой за свой колхоз — за свой хутор никогда так не болел! Все, что принадлежит колхозу — любая малость, хоть гвоздь какой завалящий, для него свято. Расшибется, но не отдаст. А Реммельгас, чудак, с такой просьбой к нему, да еще в самое горячее весеннее время!» Едва Хельми успела обо всем этом подумать, как Тэхни вдруг обратился к ней.

— А что думает товарищ Киркма?

Обращение это было для нее настолько неожиданным, что она даже вздрогнула.

— Я всего лишь кандидат… — сказала она запинаясь.

— Хотя вы и не вправе голосовать, вам все же следует принять участие в обсуждении кандидатур, — ответил Тэхни.

Все уставились на нее — деваться было некуда. Хельми попыталась собраться с мыслями. В течение последних недель Реммельгас был у них, на лесопункте, объектом самых противоречивых суждений. Говорил он сегодня хорошо — искренне и просто, но следует ли этому поддаваться? Иного послушать — душа-парень и такой скромник, а на уме — ничего кроме честолюбия и желания любой ценой укрепить свои позиции… А что, если он в самом деле такой же прямодушный, честный и дружелюбный человек, каким кажется с первого взгляда?.. Так и не придя ни к какой ясности, Хельми неуверенно сказала:

— Я считаю… Считаю, что прав Тамм… Реммельгас — новичок, поживем, узнаем его поближе, тогда и выберем.

Тэхни прикусил губу. Рястас вопросительно посмотрел на него и беспомощно пожал плечами. Тамм, увидев это, подумал с досадой: «Ага-а, они, значит, уже сговорились поддерживать Реммельгаса! Но стоит этому человеку стать у нас секретарем, как он в самый разгар посевной погонит весь колхоз в лес — знаем мы таких фанатиков».

На голосование были поставлены две кандидатуры: Рястаса и Реммельгаса. За Рястаса было подано два голоса, за Реммельгаса — один. Все принялись поздравлять Рястаса, но тот только отмахивался.

— Да что вы! Да бросьте!

Он совсем растерялся и с трудом произнес заключительное слово. Куда девалось его красноречие? Он был сегодня так же косноязычен, как в тот, далекий уже день, когда его, лесоруба, выбрали председателем сельсовета. Тогда он по бумажке и то едва сумел выступить. Зато потом он быстро освоился и научился излагать свои мысли не только складно и понятно, но даже красиво. Крестьяне любили слушать председателя своего сельсовета, твердо державшего в руках правленческие бразды. Умению зажечь людей речью он во многом и был обязан той широкой поддержкой, какая ему оказывалась во всем Туликсааре. А теперь этот самый Рястас заикался, запинался и с трудом подбирал слова, точь-в-точь, как во время своего первого выступления.

— Нет, правда же, я недостоин такой большой чести… Но мне дорого доверие, оказанное партией… Не пожалею сил, чтобы стать достойным этого доверия…

Затем наметили срок и примерную повестку следующего собрания. И на этом решено было закончить.

Тэхни намеревался пробыть в Туликсааре весь день — ему надо было проинструктировать Рястаса. Он сказал Реммельгасу, что может подвезти его домой на своей двуколке, но тот решительно отказался. Во-первых, ему и так было недалеко — всего полтора километра, а во-вторых, он собирался заглянуть на складочные площадки лесопункта. Тут Тэхни поинтересовался, как лесничий ладит с заготовителями и, в частности, с их начальником.

— Пока что не приходилось с ним встречаться, — уклончиво ответил Реммельгас.

— Осмус человек энергичный, прет напролом, как ледокол. Иногда, правда, слишком тороплив, но, впрочем, успехи у него большие, да и почет немалый. Я слыхал, будто между вами черная кошка пробежала?

— Вот как? — Реммельгас поднял брови. — Быстро же вам все сообщают. Мы с ним еще и познакомиться не успели, а уже известно, какие у нас отношения. Даже черная кошка откуда-то взялась. А я пока и не знаю, что вам сказать. Ведь не только от меня зависит, как мы сработаемся с Осмусом.

— Я довольно слабо знаком с лесным делом, мне трудно сказать, кто из вас прав. Возможно, что каждый из вас слишком уж тянет в свою сторону? Если выберется свободный денек, приезжайте в волостной комитет, расскажите обо всем поподробней.

— Товарищ Реммельгас хочет нас в бараний рог скрутить, — вставила тут Киркма, стоявшая рядом. Реммельгас тотчас к ней обернулся и посмотрел на нее с укоризной и насмешкой, — так ей во всяком случае показалось.

— Весьма решительное суждение, товарищ Киркма, — сказал он. — Такие суждения мне нравятся, если только их выносят после того, как внимательно выслушали противную сторону.

В словах Реммельгаса прозвучала горечь. Видно, он болезненно ощущал то молчаливое недоброжелательство, какое проявляли к нему некоторые местные, особенно лесопунктовские работники. Проявляли не открыто, не в словах, а в манере разговора, в обращении. Впрочем, как всегда, он тут же постарался подавить свое раздражение. Увидев, что его слова задели Киркму, он мысленно выругал себя и постарался вернуться к дружескому шутливому тону.

— Обиделись? И напрасно. Мы с вами должны ладить.

— Почему именно мы с вами? — удивилась Хельми.

— Потому что работа у нас, по сути, общая. Я выращиваю и выхаживаю лес, а вы его рубите и передаете потребителю. Что получится, если один из нас окажется раком, а другой лебедем?

Тамм подошел поближе. Он был уже в куртке и держал в руках свою ушанку.

— А вот скажи мне, — громко спросил он у Реммельгаса, — правильно говорят у нас в колхозе или нет, будто нам паводков да болота не осилить? Дескать, природу не переделаешь. Какая есть, такой и останется!

И Тамм с хитрым видом уставился на Реммельгаса. Было в его хитрости что-то такое задорное, что Реммельгас окончательно пришел в хорошее настроение. Склонив голову набок, он лукаво взглянул на здоровяка председателя.

— Да что же тебе сказать? Вот через год-другой появятся у нас в Туликсааре новые поля да сады, и тогда мы послушаем, что запоют те, кто говорит, что природу не переделаешь, а болота не осилишь…

— По-мужски сказано! — обрадовался Тамм и так хлопнул Реммельгаса по плечу, что тот даже покачнулся. — Только действовать нам надо сообща, это Тэхни правильно сказал. Согласен?

После того как Реммельгас кивнул, он спросил:

— Когда начнем составлять наш военный план?

— Сначала я еще раз схожу на Люмату, чтобы увидеть врага с глазу на глаз. И сразу после этого приду в колхоз — осмотрим вдвоем все твои владения. И как только картина станет ясной, тут же решим, с чего начинать.

— Правильно. Только не тяни с этим делом. А то река нынче особенно бурная, — видно, почуяла, что недолго ей еще бесчинствовать. Ну, будь здоров!

Он ушел, и в комнате сразу стало тише.

Реммельгас посмотрел на Киркму.

— Нам, кажется, по дороге? Так пойдемте вместе?

Чувствуя, что девушка не очень хорошо к нему относится, он не рассчитывал на ее согласие и потому тем более обрадовался, когда она молча кивнула головой.

У нее это получилось как-то непроизвольно: обычно она избегала провожатых. Зря, пожалуй, она согласилась, но теперь уж делать было нечего, не идти же на попятный, и она вышла из сельсовета вместе с лесничим.

Но он, по ее мнению, держался странно. Помчался вперед, как угорелый, будто ее с ним и не было. Полы его пальто так и развевались на ветру. Потом вдруг предложил пойти прямо через поле и, не ожидая ответа, схватил ее за руку и заставил перепрыгнуть канаву.

Уцелевший кое-где снег был тонким и ноздреватым. Вербочки вытягивали свои прутья с белыми барашками. Вокруг них прыгали синицы с желтыми грудками и черными головками. Легкий ветерок, дувший в лицо, был теплым и ласковым, совсем майским, хотя еще только-только начался апрель. Высоко в небе парили сарычи.

— Экая тут пустыня! — фыркнул Реммельгас. — Уж эти мне заготовители!

— Да вы жалостливый, товарищ лесничий! Это от однобокости, от одностороннего взгляда на жизнь. Вы забываете о том, что лес растет для людей, забываете о его потребителе.

— Суровое обвинение.

— Ваш упрек не менее суров. Вы считаете нас какими-то безжалостными истребителями…

— Считаю, ваша правда, считаю…

— Недаром Осмус называет вас упрямцем, который не считается с действительностью. Ведь каких трудов это стоило: валить лес, принимать, вывозить! Работали и в будни, и в праздники, и днем, и ночью. Работали и в мороз, и в дождь, и в метель, и в распутицу. А тут появляетесь вы и сразу же морщите нос: все это ерунда, бессмысленное истребление!

Хельма разгорячилась. Реммельгас даже залюбовался ею. Он с улыбкой вспомнил, как один ленивый хуторянин, опоздавший с выполнением своей нормы, назвал ее чертом в юбке. Вот если бы все так горячо отстаивали свою правоту, если бы все с таким же воодушевлением отдавались своему делу!

— И все же не будем ссориться! — Реммельгас взял девушку под руку и увлек ее вперед.

«Ах, вот но что! — с гневом подумала Хельми, когда почувствовала, как пальцы Реммельгаса сжали ее локоть. — Вот, значит, для чего все эти маневры. Да, видно, все мужчины одинаковы, только один начинает издалека, а другой ломится напрямик…»

Ей захотелось стряхнуть руку лесничего, но тот держался так естественно, что она не решилась. Лесничий заговорил о вырубке в Куллиару, а потом вдруг без всякой связи с предыдущим принялся рассказывать о том, как отбывал практику под Пярну. Хельми нехотя призналась себе, что слушать его было интересно. Лес он любил по-настоящему и накопил множество занятных наблюдений над деревьями, над жуками, над птицами и над зверьем.

А Реммельгас сам не мог понять, с чего это он вдруг так разоткровенничался. Он мог месяцами молчать и жить одной работой, без того чтоб изливать кому-то душу. Разговоры о том, что каждому необходимы эти излияния, ему казались вздором. Он считал себя достаточно сдержанным, чтоб обойтись без этого, а тут вдруг — нате, пожалуйста: болтает без удержу. Да еще с кем! С женщиной, которая, судя по всему, относится к нему недоброжелательно, которая упрямо защищает Осмуса, что никак его не предрасполагает к доверию. Поистине, человек сам для себя загадка.

Казалось бы, после всех этих размышлений впору было распрощаться у своего дома с Киркмой, но совершенно неожиданно для себя Реммельгас пригласил ее зайти к нему на полчасика.

— Надо отметить сегодняшний день, — сказал он.

И столь же неожиданным оказалось для самой Хельми, что она не сказала «нет». Она еще не отдавала себе отчета в том, что в ней уже пробудилось доверие к этому человеку. И оправдывала себя тем, что ей просто любопытно посмотреть, насколько далеко он может зайти.

На первых порах Реммельгас ничем не обнаружил своих намерений. Он пододвинул к Хельми кресло, стоявшее у письменного стола, и выразил при этом сожаление, что ему приходится принимать гостью в рабочем кабинете, а не в своей комнате, где, по его словам, было пока необжито и голо. Потом достал початую бутылку «Кюрдамира» и две стопки.

— Вы должны извинить меня за такую посуду, — сказал он, наполняя граненые стопки. — На то, чтоб обзавестись сервировкой, не было пока что ни времени, ни денег. Но все-таки выпьем. Поднимем бокалы… А что, товарищ Киркма, если бы мы подняли бокалы за нашу дружбу?

Хельми внимательно следила за словами и движениями лесничего. Она была недовольна собой. Зачем она позволила заманить себя сюда? И сидит тут покорная, словно овца. Не иначе как от этого он так и осмелел. Небось знай про себя посмеивается над ней: говорили, мол, недотрога, а он в два счета ее охмурил.

— О какой дружбе вы говорите? — спросила Хельми, вертя в руках граненую стопку.

— О какой? О настоящей дружбе, хорошей и честной. Нет, нет, вы не думайте, что я боюсь Осмуса и хочу из коварства переманить на свою сторону человека из его лагеря. Я много слышал о вас, знаю, что работаете вы без устали, себя не жалеете. Вполне естественно, что мне захотелось стать вашим другом. Для меня ведь тоже служение своему делу — все. Мы можем стать большими друзьями! Прозит!

Две руки поднялись, глухо звякнули неуклюжие стопки.

Странный это был вечер. Разговаривал почти один Реммельгас. Он рассказывал обо всем. О войне, об учении, о лесах. Он нагромоздил на колени Хельми всю свою коллекцию жуков в застекленных коробочках. Живо и красочно описал будущее Туликсаареского лесничества. Осушенный, ухоженный, убранный лес, ряды прямых, как солдаты, деревьев. В конце концов он заразил Хельми своим воодушевлением, и та, забыв об осторожности, перестала его дичиться. Она разговаривала, она задавала вопросы, она от души смеялась над его шутками.

Было уже темно, когда Реммельгас проводил ее домой. Ветер переменился и похолодало. Под ногами хрустел тонкий ледок. Наверху мерцали еле видные звезды. Над головой, шелестя крыльями, пронеслась какая-то ночная птица. Со складочной площадки послышался гул мотора, и фары сворачивающего грузовика на миг прорезали вдали черно-синюю тьму.

Реммельгас крепко пожал руку Хельми у ворот ее дома.

— Спокойной ночи! Надеюсь, я вас не очень утомил.

Едва Хельми успела ответить, как Реммельгас уже исчез, лишь поскрипывание замерзшей земли под его шагами доносилось еще из мрака.

Глава четвертая

В Туликсааре жил некогда помещик. Он владел большим скотным двором и примыкавшим к нему вытянутым жилым домом, который неоднократно перестраивали и ремонтировали. Тут расположился теперь туликсаареский лесничий со своей канцелярией. Сам помещик не жил в этом доме — слишком жалким было для него это приземистое и как бы приплющенное сверху здание с бесчисленным количеством окон и дверей. Тут помещались прежде управляющий скотной мызой и работники.

Кабинет лесничего располагался в угловой комнате, окна которой, выходившие на две стороны, были недавно увеличены. Их белесые, еще непокрашенные рамы, резко выделявшиеся на фоне серой стены, походили на квадратные очки. Комната была обита изнутри светлым картоном, из-за чего казалась более светлой и просторной, чем была в действительности.

К окну был приставлен боком старинный резной стол темно-красного цвета с утолщающимися кверху ножками. Он по своему виду очень подходил к дому, в котором находился. Реммельгасу не очень нравился этот явно барский стол, но его вместительные ящики, его размеры пришлись ему весьма кстати.

Вся остальная обстановка конторы была тут с бору да сосенки и очень недавнего происхождения. До 1947 года у местного лесничества и лесопункта было общее имущество, так как оба они подчинялись одному общему министерству лесной промышленности. Потом из него выделилось министерство лесного хозяйства, и тогда пришлось производить имущественный раздел между лесопунктом и лесничеством. Поскольку первый был представлен властным и энергичным Осмусом, а второй — таким рохлей в делах, как Питкасте, то естественно, что лесничеству досталась самая поломанная мебель и почти слепая от старости лошадь.

Но это бы еще с полбеды. Старая система управления оставила гораздо более неприятное наследство: многие лесники все еще по старой памяти чувствовали себя подчиненными министерству лесной промышленности. Или, говоря конкретнее, лесопункту, который его представлял.

Порой Реммельгаса даже охватывало от этого сознание бессилия. Оно усугублялось еще тем, что дела лесничества были в крайне запущенном состоянии. Это был результат той радикальной рационализации, какую Питкасте осуществил в своем делопроизводстве: он просто-напросто почти перестал заниматься всеми этими отчетами, обзорами, таблицами и картами. Чуть ли не за все приходилось приниматься с самого начала, будто лесничество было только вчера создано. На карте лесничества, висевшей над столом, имелось еще немало белых пятен. Устным сведениям Питкасте не следовало доверять — Реммельгас уже на опыте столкнулся с тем, что тот не очень-то держится верности фактам, и поэтому ему хотелось проверить все самому на месте. Питкасте даже не вел регулярного учета лесных культур, так что Реммельгас располагал лишь самой общей картиной состояния леса. У него было такое неполное представление о возрасте, спелости и качестве древостоя на том или ином участке, что составлять перспективный план лесопользования ему приходилось с крайней осторожностью.

Когда Реммельгас пожаловался на все это пришедшему внезапно Питкасте, тот принял упрек за похвалу и с великодушной готовностью принялся излагать свои деловые принципы.

— Я не канцелярская крыса! Письма поступали каждый день килограммами, хорошо, если удавалось хоть как-то их рассортировать… На две кучи — одна поменьше, другая — побольше. На письма из маленькой кучи я отвечал — от начальства не отвертишься, а большую кучу запихивал в самый нижний ящик этого самого стола. Хороший я вам оставил стол, вместительный. Правда?

Выслушав это откровение, Реммельгас сообщил Питкасте, что задумал организовать кружок мичуринцев. Питкасте бегло взглянул на показанный ему список членов кружка, неторопливо закурил, пригладил ладонью свои редкие волосы и уныло сказал:

— Значит, еще одна обуза мне на шею?

— Учение не обуза.

— Учение, конечно, дело хорошее… — И объездчик пустил к потолку колечко дыма. — Но вы не забыли анекдота про цыгана и его лошадь?

Реммельгас кивнул.

Питкасте хрипло рассмеялся, развеселившись при воспоминании о бестолковом цыгане, но потом вдруг помрачнел и, уставившись на носки своих начищенных сапог, спросил:

— Вы позволите мне, отщепенцу, дать вам один совет?

Реммельгас снова кивнул и приготовился слушать. В первые дни своего пребывания в Туликсааре он испытывал смущение при встречах с объездчиком. Ведь он, Реммельгас, занял пост Питкасте, и тот, вероятно, считает его виновником своего смещения. Но потом он убедился, что Питкасте удивительно безучастно относится к своему разжалованию в объездчики. Во всяком случае ни в его поведении, ни в словах не проявлялось обиды на Реммельгаса. Он никогда не пытался поучать или критиковать нового лесничего, занявшего его недавний пост. Тем большее любопытство разбирало теперь Реммельгаса.

— Воз мы везем немалый, — сказал Питкасте. — Подкладывать новый груз рискованно. Я еще раньше хотел вас спросить: куда вы так торопитесь? Человек не огонь, он свое дело делает не сразу, а постепенно. А вы? Хотите за одну весну все переиначить?

— Да уж очень многое тут не так.

— Вы имеете в виду разметку лесосек?

— Конечно. Вы ведь не станете меня уверять, что они размечены правильно и целесообразно?

Питкасте выудил из кармана длинный, выточенный из ясеня мундштук с причудливо выжженным узором и сунул в него окурок цигарки. Он явно медлил, чтобы обдумать ответ. Он взглянул из-под тяжелых век на Реммельгаса с какой-то загадочной пристальностью и в то же время нерешительностью.

— Конечно, работал я скверно, — заговорил он наконец, — но, может, имелись на то свои причины. Переплет и без того был сложный, так на кой черт я бы стал еще сам усложнять свою жизнь. Тише едешь — дальше будешь, говорит пословица. Человек не осел, чтоб только тащить и тащить… — Мысли его путались, речь спотыкалась, но, поскольку лесничий не высказывался, а выжидательно молчал, он, запинаясь, продолжал: — Не грешно и отдохнуть часок-другой, понежиться… Посидеть у радио… Или за стопкой водки…

Питкасте заерзал на стуле. Ему стало не по себе. И то сказать, он был серьезен уже целых пять минут подряд, что нисколько не было в характере этого человека, любившего скалить зубы после каждой фразы.

«К чему он клонит? — подумал Реммельгас. — Просто ли хочет оправдать свою лень, разводя всю эту философию, или в нем заговорила проснувшаяся совесть? А может быть, кто-то подослал его сюда из каких-то тайных соображений? Чушь, впрочем! — решил он тут же. — Кому это нужно?»

Так Реммельгас ни до чего и не додумался — загадка осталась загадкой. А все оттого, что он не потрудился поближе познакомиться со своими сотрудниками, с их мыслями, с их настроениями и взглядами. Он расспрашивал их о деревьях, о зверях, о жуках, о бабочках, но только не о них самих, словно людей можно было понять и раскусить с первого взгляда.

Почувствовав раскаяние, Реммельгас принялся осыпать Питкасте вопросами, в надежде, что тот приоткроет свою душу. Но объездчик тотчас насторожился и ощетинился, как еж. Он снова заговорил своим обычным тоном глумливого зубоскала. Вскоре разговор для обоих потерял всякий смысл, и они распрощались холодно, почти враждебно.

Когда Питкасте вышел на улицу, Реммельгас выглянул из-за гардины в окно. Объездчик стоял в грязи посреди дороги и поглядывал то в сторону лесопункта, то в сторону Мяннисалу, где был его дом. Он, казалось, взвешивал, куда идти. Затем, встряхнувшись и застегнув пальто, он направился в Мяннисалу, но не прошел и десяти шагов, как снова в нерешительности остановился. Постоял, подумал, потом яростно махнул рукой, повернулся и размашистым шагом направился в Куллиару.

Он уже скрылся из виду, а лесничий все еще стоял у окна, напряженно вглядываясь в ночное облачное небо — не прояснилось ли. Уже несколько дней лил непрерывный дождь, но, по правде сказать, лесничий думал не о непогоде, а о только что ушедшем госте. Чувствовалось, что за напускной бесшабашностью этот человек прячет свое душевное одиночество. Да-да, это самое одиночество и пригнало его сегодня сюда! Реммельгас не понял этого — потому-то Питкасте и приуныл настолько, что решил отправиться не домой, а в Куллиару, где был еще открыт бар. И все же то, что он зашел сегодня в лесничество, было хорошим признаком: значит, кое у кого тут уже возникло доверие к новичку Реммельгасу, значит, лед в отношении к нему местных жителей начал таять.

Это открытие настолько ободрило Реммельгаса, что, выступая на производственном совещании, состоявшемся несколько дней спустя (для местного лесничества оно было нововведением), он уже без особой тревоги отнесся к недоверчивости, написанной на лицах слушателей. А Нугис, лесник Сурру, так и сверлил его глазами из-под своих лохматых бровей.

Старик в самом деле был зол. Прежде всего потому, что до сих пор так и не удосужился хорошенько отчитать этого желторотого. А тот думает, что его еще не раскусили, и радуется, пускает пыль в глаза: на языке ничего, кроме заботы о лесе, а на уме только одно — как бы поскорей истребить этот самый лес. Хитрая штучка, его так просто, голыми руками не возьмешь.

И старик все больше мрачнел от своих мыслей, а лицо его становилось все непроницаемей.