Зеленое золото

— Может быть. Дел у меня немало, всех мелочей не упомнишь. Распоряжение было отдано, но разве мыслимо уследить за каждым шагом возчиков и лесорубов. Не забывайте, что они работают по договорам. Если станешь их чересчур приневоливать, они сложат свой инструмент — и только мы их и видели.

— Это, разумеется, преувеличение, — спокойно возразил Реммельгас. — Каждый должен понять, что мы требуем окорки пней и чистоты на делянках не из блажи, а из желания сберечь лес. Добиться порядка необходимо. Первое мая не за горами, и весь материал, который к этому времени останется неошкуренным, будет конфискован у лесопункта.

Осмус открыл рот и, не произнеся ни звука, опять закрыл. Он понял, что на этот раз лучше сдержаться и промолчать, что пни и слеги это лишь цветочки, а главные неприятности еще впереди. Человек мудрый уступает в пустяках, чтобы отстоять основное. Хорошо, он пошлет своих рабочих на уборку. Дня за два они управятся с этой ерундой.

Он улыбнулся и величественно кивнул: дескать, ладно, мы не мелочные, и можем признать, что со своей точки зрения вы, пожалуй, и правы.

— Значит, договорились? — обрадовался Реммельгас. — Что ж, иначе и не могло быть: ведь цель-то у нас одна. Убежден, что вы не станете спорить и с кое-какими изменениями в планировке лесосек. Пора нам наконец отодвинуть их подальше от дорог и полей, перенести в глубь леса, туда, где ждут нас огромные нетронутые запасы.

Все ожидали этих слов, и все же в комнате стало так тихо, что люди услышали, как шевелятся какие-то жучки в спичечных коробках на столе Реммельгаса, как лошадь на улице с хрустом жует сено и звякает уздечкой, как поднявшийся ветер посвистывает в голых кустах сирени.

— Ну, Осмус, разве я не говорил тебе? — шепнул Питкасте. — В самый раз тебе спеть: «Ох, трудны мои денечки!..»

Осмус поднялся. Он тоже ждал этого разговора и подготовил свои возражения. Не впервой ему было уговаривать людей и добиваться от них своего. Слава богу, у него всегда хватало влиятельности, чтоб скрутить любого. Но этот юнец выбил-таки у него из-под ног почву. Как-то противно себя чувствуешь под взглядами этих любопытствующих и злорадствующих лесников. И почему-то все заранее придуманные доводы разлетелись по сторонам, как испуганные тетерки.

Опершись обеими руками о стол, он сказал таким тихим, необычным для себя голосом:

— Еще раз предлагаю, товарищ Реммельгас, сначала обсудить этот вопрос вдвоем, обсудить основательно и по-деловому…

— Но почему? Мой план ясен, понятен, прост. Правда, от нас, работников лесничества, он потребует дополнительных усилий, ведь нам придется делать всю уже проделанную работу заново: ходить по лесу, размечать, оценивать. Но мы с этим справимся.

— А почему не примириться с планировкой Питкасте? За один год ничего не случится. — На лбу Осмуса вздулись жилы, нелегко ему было столько времени себя обуздывать. — Зачем вам все эти дополнительные хлопоты, о которых вы говорите? Лес не заяц, он от нас не убежит, еще успеем снять его и у Кяанис-озера, и на Каарнамяэ. К чему спешить с новшествами?

И, вновь обретя уверенность, Осмус улыбнулся и добавил как бы вскользь:

— Слава тоже не заяц, не убежит и она.

Реммельгас сделал вид, что не заметил этой шпильки, — не хватало еще в присутствии стольких людей обмениваться колкостями. Обойдя стол, он подошел к окну, поднял штору и, отступив в сторону, сказал:

— Поглядите на улицу, товарищ Осмус, что вы там видите?

Осмус почуял подвох, но в чем он заключался, не понял. И, пожав плечами, равнодушно бросил:

— Ничего.

— Посмотрите внимательно.

Осмус приблизился к окну. Жеребец бил копытом землю и топтал вожжи — следовало бы пойти и поднять их… Но что же имеет в виду Реммельгас? Торчат кусты сирени и жасмина. Уже прояснилось. В облаках появились разрывы, в которых видны кусочки светло-синего неба. Жаворонок, словно кем-то подброшенный, отвесно взмыл вверх и пронзительно зазвенел.

Осмус перевел взгляд дальше и вдруг понял, что имеет в виду Реммельгас: он увидел дорогу, огибавшую лесничество, а за дорогой огромную бескрайнюю пустошь. Хотя конца ее не было видно, Осмус знал, что она доходила до самой железной дороги и даже продолжалась по ту сторону. Всюду, куда хватал взгляд, почти ничего, кроме пней. Правда, одинокие елочки, придавленные когда-то при валке леса, уже выпрямились и расправили ветки, но более поздний молодняк, посеянный ветром, безжалостно заглушался бурно разросшимся ивняком и ольшаником.

— Так скажите нам, что вы видите, — вновь насел Реммельгас.

— Вырубку, — буркнул Осмус, разозлясь на то, что позволил лесничему подловить себя.

— Тут была прекрасная роща.

— Ее вырубили уже в сорок четвертом году, я тогда еще не заведовал лесопунктом, — поспешно возразил Осмус.

— Знаю. Но на другой год и на третий вырубка продолжала расти. Рубили все подряд, пока не добрались до незрелого леса. Впрочем, и тут не остановились, пошли напрямик дальше. А в то же самое время в более далеких местах, например, в Сурру, гнили от старости целые кварталы хорошего леса. Находились они далеко, где работать неудобно, и потому в Куллиару предпочитали придерживаться старой системы, порожденной послевоенными трудностями: брать лес там, где и валить его легче и вывозить удобней, — у самых дорог. Обыкновение это прочно утвердилось в Куллиару. Лес, разумеется, растет для того, чтобы им пользовались, — это верно, но не для того, чтоб его истребляли. А как еще прикажете назвать такую систему заготовок?

Реммельгас опустил штору и с облегчением перевел дух: наконец-то все было сказано. И, подойдя к столу, он оглядел присутствующих — как они отнеслись к его словам?

И тут вдруг старый Нугис громко крикнул:

— Это верно! — Обычно Нугис редко высказывался, если к нему не обращались. А теперь он даже добавил: — И носа не хочется высовывать из Сурру, кругом только пни да пни!

Все с удивлением уставились на старика, а маленький круглый Килькман вскочил со стула и, неизвестно кому и за что грозя пальцем, воскликнул:

— Я уж и не помню, когда была последняя порядочная зима. А когда леса были целыми, то снегу наваливало столько, что по брюхо в него проваливались.

Раздались сочувственные возгласы. Никто не одобрял придорожных вырубок. Даже Питкасте шумно потянул носом и, округлив удивленные глаза, простодушно заявил:

— В самом деле, товарищи, что же получается? Ведь лес нам не враг, а друг!

Это было так забавно, что раздался дружный смех. Реммельгасу тоже стало весело, и он с признательностью посмотрел на лесников: хороший же они народ! Стараясь скрыть свою растроганность, он обратился к Осмусу:

— Свое отношение к новому плану лесники уже высказали. А каково ваше мнение, товарищ Осмус?

Осмус зачем-то расстегнул, а потом опять застегнул пуговицу на пиджаке. С виду он казался холодным и равнодушным, но в душе весь кипел от ярости. Впрочем, не следовало выдавать своих чувств.

— Вы вступили на опасный путь, товарищ Реммельгас, — сказал он снисходительным тоном. — Вы обвинили меня в том, что лес рубят не так. Нельзя, однако, забывать одно немаловажное обстоятельство, а именно то, что не мною составляются планы лесозаготовок. Я такой же служащий, как вы, и следую указаниям, полученным мной от правительства. Мы советские люди, и у нас должна быть одна и та же цель: больше стройматериалов, больше топлива, больше шпал, больше крепежного леса!..

— Кто против этого спорит! — воскликнул Реммельгас. — Планы лесозаготовок, разумеется, следует выполнять, но как? Вот в чем вопрос. Гитлеровцы истребляли леса у дорог, сохраняя и в этом верность своим разбойничьим принципам. Они нанесли нам огромный ущерб, и нужно возместить его, а не усугублять, как мы это делаем в Куллиару. Нужно в корне изменить существующую практику. К этому-то я и призываю, предлагая перевести район заготовок подальше от дорог в вековые леса.

— Не пойму, куда же? — пробормотал Осмус, хотя сразу же догадался, о каком месте идет речь, и задал вопрос только для выигрыша времени.

Реммельгас встал и подошел к карте лесничества, висевшей за его спиной на стене.

— Главный район мы перенесем сюда.

Отыскав Сурру, карандаш Реммельгаса обвел широким кругом холмы Каарнамяэ, а оттуда двинулся к чащам Кяанис-озера и Люмату. Отметив эти места, карандаш оторвался от карты, перемахнул через коричневое пятно болота и уперся в конец его извилистого выступа, врезавшегося в кюдемаский лес.

— Стало быть… сурруские ельники! — ахнул Нугис.

Все молчали, как бы собираясь с мыслями. Все понимали, что означает простая фраза: мы перенесем район работ в Сурру. Многие тут бывали и на Люмату, и в дивном лесу на холмах Каарнамяэ. Пожалуй, один Тюур никогда туда не заглядывал. И ему уже давно прискучил этот непонятный спор.

— Каарнамяэ — так Каарнамяэ! — крикнул он раздраженно. — По мне, один черт, где будут пилить. Есть из-за чего голову ломать!

— Что ты несешь? — укоризненно оборвал его Килькман, но Тюур с видом полного пренебрежения повернулся к нему спиной. Все выжидающе глядели на Осмуса — что он скажет? Нелегко ему будет раскусить тот орешек, которым угостил его Реммельгас. Все это хорошо понимали, не первый день в лесниках служили.

Внимание всех этих плохо знакомых ему людей злило Осмуса. Уж он им всем показал бы, зайди такой разговор у него на лесопункте. В пух и прах бы разнес. А здесь, пожалуй, из этого ничего не выйдет: похоже, что Реммельгаса криком не проймешь, уж очень он уверен в себе, уж очень решителен. Нет, с ним воли нервам давать нельзя — придется строго держаться делового тона. И он наконец заговорил, но, господи, как бессвязно и неуверенно!..

— Лес у Каарнамяэ и… Кяанис-озера… расположен за… совершенно непроезжими топями… за непроходимыми чащами..

— Это верно, работать в том районе труднее…

— Мало того что труднее, оттуда ведь… невозможно вывезти лес!

— Для нас, как вы сами сказали, советских людей, возможно и большее.

Питкасте прикрыл рот ладонью, чтоб скрыть усмешку.

— Вот будет весело, когда крестьяне об этом узнают!

— Крестьяне поймут, когда мы объясним, в чем дело.

— Но я не пойму! — взорвался наконец Осмус — он больше не мог себя сдерживать. — Мой лесопункт дал в прошлом году сто двенадцать процентов, он был лучшим в уезде. В этом году мы дойдем до ста двадцати пяти, а в будущем — обязуемся дать сто тридцать. А тут появляетесь вы, одержимый какими-то учеными идеями, далекими от жизни, и хотите все перевернуть шиворот-навыворот!

— Ведь ваш лесопункт заготовляет лес не только в Туликсааре. А поскольку в других лесничествах все останется по-старому, для вас не очень многое изменится, — робко заметил Килькман.

— Нет, многое. Наибольшее количество материала мы заготовляем именно в Туликсааре. И если тут нам отведут делянки где-то у черта на рогах, то выполнению плана будет нанесен такой удар, после которого нам не устоять.

— Но мы должны добиваться разумного и целесообразного использования леса.

— Вы должны гнать из леса воров и заниматься своими посадками.

— Ого! — вырвалось у Килькмана, и глаза его недобро сверкнули.

— Не беспокойтесь, будем заниматься и этим. — Реммельгас посмотрел на побагровевшего Осмуса. — Но с лесосеками будет так, как я сказал.

— Значит, вы хотите уничтожить Осмуса, заведующего Куллиаруским лесопунктом?

— Ив мыслях такого не было.

— Так зачем же вы заладили — «Каарнамяэ» да «Каарнамяэ»? Бросьте вы эти бредни, от души вам советую, как старый, опытный работник. В лес, конечно, надо углубляться, но не так, а постепенно, год за годом.

— Неверно!

Осмус взмахнул кулаком, чтобы стукнуть по столу, но вместо этого почесал подбородок. Так хотелось выругаться, но пришлось опять сдержаться. Сейчас горячиться — только на смех себя поднимать. Он смерил взглядом стоявшего рядом человека и, несмотря на раздражение, даже злобу, в нем проснулось невольное восхищение: такой щупленький паренек — из Осмуса двух таких можно сделать, — но вы посмотрите, какая у него независимая поза! Будто полмира ему подвластно! Нет, сейчас его не сломить, это ясно, — молодой человек хочет понравиться своим подчиненным, покрасоваться перед ними. Что ж, пускай роль победителя останется за ним, для пользы дела можно пойти на временную уступку.

— Извините меня, — сказал он сдержанным, примирительным тоном, — я слишком погорячился… Кстати, тут в комнате очень жарко… Сегодня был поднят сложный комплекс вопросов, которые следует спокойно, всесторонне обдумать и неторопливо обсудить. Договоримся, что на днях я к вам зайду и тогда мы решим…

— Зайти вы можете в любое время. Сотрудничество — дело хорошее, и нам многое нужно обсудить. В частности, то, как приступить к работам на Каарнамяэ.

Это уже было бесстыдством! Подобного оскорбления начальнику лесопункта еще не наносили. Нет, надо поскорей бежать отсюда, а то еще минута — и он начнет тут орать не своим голосом. Хватит, он и так уже столько времени крепился, не давал себе разойтись, его терпение вот-вот лопнет.

Резким рывком Осмус натянул плащ, даже затрещавший в швах от такого обращения.

— Вы, однако, ревностны, — сказал Осмус, принудив себя вполне дружески улыбнуться и протянуть руку Реммельгасу. — Если вы к тому же и рассудительны, то это совсем хорошо. Будьте уверены, я приложу все усилия, чтобы между Куллиаруским лесопунктом и Туликсаареским лесничеством сохранилось прежнее взаимопонимание.

Реммельгас догадался, что под взаимопониманием Осмус имеет в виду нечто другое, чем он сам, но решил этого не уточнять.

— Да, да, мы должны действовать согласованно!

Так они и расстались. Остальным Осмус только кивнул на прощанье. Жеребец приветствовал его звонким ржанием. Пока Осмус, чертыхаясь, распутывал вожжи, застоявшийся конь нетерпеливо переступал с ноги на ногу. В конце концов Осмус вытянул его по спине вожжами, сорвав свое долго сдерживаемое раздражение. После этого он вскочил в дрожки, и жеребец, закинув назад голову, вихрем умчал его с глаз людей, смотревших в окно.

Реммельгас занялся уборкой бумаг на столе. Он отлично понимал, в каком состоянии ушел Осмус, — улыбки его не обманули. Не такой, видно, это был человек, который способен отступиться во имя чужих интересов от того, что забрал в голову. И похоже, что понурившиеся лесники, достаточно хорошо знакомые с Осмусом, понимали это еще лучше.

— Вот вы и нажили себе врага, — с глубоким вздохом сказал Килькман.

Даже Питкасте, всегда такой легкомысленный, и тот, помрачнев, сказал не без сочувствия:

— Да, теперь уж одно из двух: или вам придется отказаться от того, чтоб ломиться в Сурру, или Осмус вышибет вас из Туликсааре.

Тут вдруг старый Нугис почему-то вскочил.

— И что вам далось мое Сурру? — хрипло произнес он, и усы его задрожали. — Поперек дороги вам встало, что ли?

Вспышка старого лесника была настолько неожиданной, что Реммельгас совершенно опешил. Питкасте нашел положение забавным и, хотя он знал Нугиса, хотя понимал, чем вызваны его слова, все же не удержался от того, чтобы не подсыпать в суп перца:

— Работы старина испугался. А может, и за доченьку встревожился.

К счастью, Нугис этого и не услышал.

— Ведь лес-то в Сурру какой! Нетронутый, могучий… А вы по нему прогуляетесь — и одни пустоши да вырубки после вас останутся… Сорок лет… сорок…

В горле у старика защипало, что-то сдавило грудь, и, неспособный больше что-либо сказать, он напялил на голову потертую шапку, нашел ощупью ручку двери, выскочил в сени, и с крыльца донеслись его гулкие шаги. Выглянувший в окно Питкасте сообщил, что старый чудак так понесся домой, словно сам Вельзевул сидел у него на пятках.

— Отчего это он так? — Реммельгас переводил взгляд с одного на другого. — Куда он убежал? Почему?

— Почему? — откликнулся Питкасте. — Да потому что жил он себе спокойно, а теперь будет у него столько хлопот, и все из-за вас!

— Не напускай туману! — оборвал его Килькман. — Старый Нугис бережет свой лес, гордится им, вроде как, скажем, крестьянин уродившимся хлебом. И есть чем! Всякий знает, какой в Сурру лес. Может, во всей республике другого такого нет. Каково ему было слышать, что в нынешнем году начнут пилить ели на Каарнамяэ да березы с осинами у Кяанис-озера? Вы это как бы между прочим сказали, а я поглядел сбоку на Нугиса: такое у него лицо было, будто его на кусочки режут, а кричать нельзя.

Реммельгасу стало стыдно из-за того, что он едва было не поверил Питкасте. Как же он, лесовик, не понял лесовика, весь век прожившего в своем Сурру, сроднившегося навсегда чуть ли не с каждой елью да сосной, чуть ли не с каждой березой да осиной, чуть ли не с каждым дубом да ясенем? С таким человеком ему бы и сойтись прежде всего, они быстро поняли бы друг друга! Реммельгас улыбнулся.

— Вот ведь недоразумение, товарищи! Но не беда, я все объясню старому колдуну, как вы его называете. А теперь давайте подведем итоги всем нашим сегодняшним разговорам. Думаю, что мы тут же сможем взять на себя достаточно конкретные обязательства.

И повеселевшим голосом он начал зачитывать график работ с обозначением сроков, к каким надо было убрать вырубки и складочные площадки, пронумеровать деревья на участках, которые надо проредить, подготовиться к весенним лесопосадкам и произвести разметку и таксацию новых лесосек.

Питкасте наклонился к Тюуру и шепнул:

— Едва ли все это осилить.

Тот буркнул:

— Теперь с лесников десять шкур сдерут.

Но одобрительный гул покрыл их голоса. Зачитанный график перечислял почти все те работы, о которых лесники так часто говорили и еще чаще думали про себя. О том, что всем теперь придется трудиться больше, чем прежде, никто и не вспомнил. Но даже если бы они и вспомнили об этом, это все равно не помешало бы им с таким же единодушием, как теперь, поднять руки за то, чтобы зачитанный план получил силу закона.

Собрание закончилось. Питкасте поинтересовался, не поедет ли кто в сторону Куллиару: ведь столько тут просидели, что горло совсем пересохло. Но люди уклончиво отводили взгляд — мысли всех еще были заняты только что услышанным.

Килькман замешкался дольше других. Он уже переступил было через порог, но вернулся и, вертя в руках шапку, остановился у двери. Килькман, лесник из Кюдемы, был человеком решительным, голова у него работала быстро, и потому Реммельгас не мог понять, с чего это он мнется.

Килькман подошел к нему. И без того полный да невысокий, в своем зеленом ватнике он казался совсем круглым. Человек этот с самого начала обратил на себя внимание Реммельгаса своей исполнительностью и аккуратностью. Свой обход он изучил до последнего вершка и мог всегда, не заглядывая в записи, безошибочно сказать, когда где сняли, где посадили лес, сколько лет тому березнику за колхозным пастбищем и сколько тому сосняку в самом конце Туликсааре.

Сейчас у него был такой вид, словно он что-то забыл и не мог вспомнить. В конце концов Реммельгас решил ему помочь.