100 стихотворений, которые растрогают самых суровых мужчин (сборник)

Я помню спальню и лампадку,Игрушки, теплую кроваткуИ милый, кроткий голос твой:«Ангел-хранитель над тобой!»Бывало, раздевает няняИ полушепотом бранит,А сладкий сон, глаза туманя,К ее плечу меня клонит.Ты перекрестишь, поцелуешь,Напомнишь мне, что Он со мной,И верой в счастье очаруешь…Я помню, помню голос твой!Я помню ночь, тепло кроватки,Лампадку в сумраке углаИ тени от цепей лампадки…Не ты ли ангелом была?1906–1911

«Шла сиротка пыльною дорогой…»

Шла сиротка пыльною дорогой,На степи боялась заблудиться.Встретился прохожий, глянул строго,К мачехе велел ей воротиться.Долгими лугами шла сиротка,Плакала, боялась темной ночи.Повстречался ангел, глянул кроткоИ потупил ангельские очи.По пригоркам шла сиротка, сталаПодниматься тропочкой неровной.Встретился Господь у перевала,Глянул милосердно и любовно.«Не трудись, – сказал Он, – не разбудишьМатери в ее могиле тесной:Ты Моей, сиротка, дочкой будешь», –И увел сиротку в рай небесный.1907

Валерий Брюсов

1 (13) декабря 1873, Москва – 9 октября 1924, Москва

В прошлом

Ты не ведала слов отреченья.Опустивши задумчивый взор,Точно в церковь ты шла на мученья,Обнаженной забыла позор.Вся полна неизменной печали,Прислонилась ты молча к столбу, –И соломой тебя увенчали,И клеймо наложили на лбу.А потом, когда смели бичамиЭто детское тело терзать,Вся в крови поднята палачами,«Я люблю» ты хотела сказать.3 ноября 1894

Женщине

Ты – женщина, ты – книга между книг,Ты – свернутый, запечатленный свиток;В его строках и дум и слов избыток,В его листах безумен каждый миг.Ты – женщина, ты – ведьмовский напиток!Он жжет огнем, едва в уста проник;Но пьющий пламя подавляет крикИ славословит бешено средь пыток.Ты – женщина, и этим ты права.От века убрана короной звездной,Ты – в наших безднах образ божества!Мы для тебя влечем ярем железный,Тебе мы служим, тверди гор дробя,И молимся – от века – на тебя!11 августа 1899

Максимилиан Волошин

16 (28) мая 1877, Киев – 11 августа 1932, Коктебель

«Обманите меня… но совсем, навсегда…»

Обманите меня… но совсем, навсегда…Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда…Чтоб поверить обману свободно, без дум,Чтоб за кем-то идти в темноте наобум…И не знать, кто пришел, кто глаза завязал,Кто ведет лабиринтом неведомых зал,Чье дыханье порою горит на щеке,Кто сжимает мне руку так крепко в руке…А очнувшись, увидеть лишь ночь и туман…Обманите и сами поверьте в обман.1911

«В эту ночь я буду лампадой…»

В эту ночь я буду лампадойВ нежных твоих руках…Не разбей, не дыши, не падайНа каменных ступенях.Неси меня осторожнейСквозь мрак твоего дворца, –Станут биться тревожней,Глуше наши сердца…В пещере твоих ладоней –Маленький огонек –Я буду пылать иконней…Не ты ли меня зажег?1914

Владислав Ходасевич

16 (28) мая 1886, Москва – 14 июня 1939, Париж

В сумерках

Сумерки снежные. Дали туманные.Крыши гребнями бегут.Краски закатные, розово-странные,Над куполами плывут.Тихо, так тихо, и грустно, и сладостно.Смотрят из окон огни…Звон колокольный вливается благостно…Плачу, что люди одни…Вечно одни, с надоевшими муками,Так же, как я, так и тот,Кто утешается грустными звуками,Там, за стеною, – поет.5 ноября 1904

«О будущем своем ребенке…»

О будущем своем ребенкеВсю зиму промечтала тыИ молча шила распашонкиС утра до ранней темноты.Как было радостно и чисто,Две жизни в сердце затая,Наперстком сглаживать батистаСлегка неровные края…И так же скромно и безвестноОдна по Пресне ты прошла,Когда весною гробик тесныйСама на кладбище снесла.18 октября 1917

Саша Черный

1 (13) октября 1880, Одесса –5 августа 1932, Ле-Лаванду, Прованс

Весна на Крестовском

А. И. Куприну.

Сеть лиственниц выгнала алые точки.Белеет в саду флигелек.Кот томно обходит дорожки и кочкиИ нюхает каждый цветок.Так радостно бросить бумагу и книжки,Взять весла и хлеба в кульке,Коснуться холодной и ржавой задвижкиИ плавно спуститься к реке…Качается пристань на бледной Крестовке.Налево – Елагинский мост.Вдоль тусклой воды серебрятся подковки,А небо – как тихий погост.Черемуха пеной курчавой покрыта,На ветках мальчишки-жулье.Веселая прачка склонила корыто,Поет и полощет белье.Затекшие руки дорвались до гребли.Уключины стонут чуть-чуть.На веслах повисли какие-то стебли,Мальки за кормою как ртуть…Под мостиком гулким качается плесень.Копыта рокочут вверху.За сваями эхо чиновничьих песен,А ивы – в цыплячьем пуху…Краснеют столбы на воде возле дачки,На ряби – цветная спираль.Гармонь изнывает в любовной горячке,И в каждом челне – пастораль.Вплываю в Неву. Острова, как корона:Волнисто-кудрявая грань…Летят рысаки сквозь зеленое лоно,На барках ленивая брань.Пестреет нарядами дальняя Стрелка.Вдоль мели – щетиной камыш.Все шире вода, голубая тарелка,Все глубже весенняя тишь…Лишь катер порой пропыхтит торопливо,Горбом залоснится волна,Матрос – словно статуя, вымпел – как грива,Качнешься – и вновь тишина…О родине каждый из нас вспоминая,В тоскующем сердце унесКто Волгу, кто мирные склоны Валдая,Кто заросли ялтинских роз…Под пеплом печали храню я ревнивоПоследний счастливый мой день:Крестовку, широкое лоно разливаИ Стрелки зеленую сень.1920 или 1921

Мой роман

Кто любит прачку, кто любит маркизу,У каждого свой дурман, –А я люблю консьержкину Лизу,У нас – осенний роман.Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой, –Смешна любовь напоказ!Но все ж тайком от матери строгойОна прибегает не раз.Свою мандолину снимаю со стенки, Кручу залихватски ус…Я отдал ей все: портрет КороленкиИ нитку зеленых бус.Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу,Грызем соленый миндаль.Нам ветер играет ноябрьскую фугу,Нас греет русская шаль.А Лизин кот, прокравшись за нею, Обходит и нюхает пол.И вдруг, насмешливо выгнувши шею,Садится пред нами на стол.Каминный кактус к нам тянет колючки,И чайник ворчит, как шмель…У Лизы чудесные теплые ручкиИ в каждом глазу – газель.Для нас уже нет двадцатого века,И прошлого нам не жаль:Мы два Робинзона, мы два человека,Грызущие тихо миндаль.Но вот в передней скрипят половицы,Раскрылась створка дверей…И Лиза уходит, потупив ресницы,За матерью строгой своей.На старом столе перевернуты книги,Платочек лежит на полу.На шляпе валяются липкие фиги,И стул опрокинут в углу.Для ясности, после ее ухода,Я все-таки должен сказать,Что Лизе – три с половиною года…Зачем нам правду скрывать?1927, Париж

Андрей Белый

14 (26) октября 1880 год, Москва – 8 января 1934, Москва

Один

Посвящается Сергею Львовичу Кобылинскому.

Окна запотели.На дворе луна.И стоишь без целиу окна.Ветер. Никнет, споря,ряд седых берез.Много было горя…Много слез…И встает невольноскучный ряд годин.Сердцу больно, больно…Я один.1900

Любовь

Был тихий час. У ног шумел прибой.Ты улыбнулась, молвив на прощанье:«Мы встретимся… До нового свиданья…»То был обман. И знали мы с тобой,что навсегда в тот вечер мы прощались.Пунцовым пламенем зарделись небеса.На корабле надулись паруса.Над морем крики чаек раздавались.Я вдаль смотрел, щемящей грусти полн.Мелькал корабль, с зарею уплывавшийсредь нежных, изумрудно-пенных волн,как лебедь белый, крылья распластавший.И вот его в безбрежность унесло.На фоне неба бледно-золотистомвдруг облако туманное взошлои запылало ярким аметистом.1901–1902

Матери

Я вышел из бедной могилы.Никто меня не встречал –Никто: только кустик хилыйОблетевшей веткой кивал.Я сел на могильный камень…Куда мне теперь идти?Куда свой потухший пламень –Потухший пламень… – нести.Собрала их ко мне – могила.Забыли все с того дня.И та, что – быть может – любила,Не узнает теперь меня.Испугаю их темью впадин;Постучусь – они дверь замкнут.А здесь – от дождя и градинНе укроет истлевший лоскут.Нет. – Спрячусь под душные плиты.Могила, родная мать,Ты одна венком разбитымНе устанешь над сыном вздыхать.1907

Отчаяние

З. Н. Гиппиус.

Довольно: не жди, не надейся –Рассейся, мой бедный народ!В пространство пади и разбейсяЗа годом мучительный год!Века нищеты и безволья.Позволь же, о родина-мать,В сырое, в пустое раздолье,В раздолье твое прорыдать: –Туда, на равнине горбатой, –Где стая зеленых дубовВолнуется купой подъятойВ косматый свинец облаков,Где по полю Оторопь рыщет,Восстав сухоруким кустом,И в ветер пронзительно свищетВетвистым своим лоскутом,Где в душу мне смотрят из ночи.Поднявшись над сетью бугров,Жестокие, желтые очиБезумных твоих кабаков, –Туда, – где смертей и болезнейЛихая прошла колея, –Исчезни в пространстве, исчезни,Россия, Россия моя!Июль 1908, Серебряный Колодезь

Александр Блок

16 (28) ноября 1880, Санкт-Петербург –7 августа 1921, Петроград

«Мы встречались с тобой на закате…»

Мы встречались с тобой на закате.Ты веслом рассекала залив.Я любил твое белое платье,Утонченность мечты разлюбив.Были странны безмолвные встречи.Впереди – на песчаной косеЗагорались вечерние свечи.Кто-то думал о бледной красе.Приближений, сближений, сгораний –Не приемлет лазурная тишь…Мы встречались в вечернем тумане,Где у берега рябь и камыш.Ни тоски, ни любви, ни обиды,Все померкло, прошло, отошло…Белый стан, голоса панихидыИ твое золотое весло.13 мая 1902

Незнакомка

По вечерам над ресторанамиГорячий воздух дик и глух,И правит окриками пьянымиВесенний и тлетворный дух.Вдали над пылью переулочной,Над скукой загородных дач,Чуть золотится крендель булочной,И раздается детский плач.И каждый вечер, за шлагбаумами,Заламывая котелки,Среди канав гуляют с дамамиИспытанные остряки.Над озером скрипят уключиныИ раздается женский визг,А в небе, ко всему приученныйБесмысленно кривится диск.И каждый вечер друг единственныйВ моем стакане отраженИ влагой терпкой и таинственнойКак я, смирен и оглушен.А рядом у соседних столиковЛакеи сонные торчат,И пьяницы с глазами кроликов«In vino veritas!»[1] кричат.И каждый вечер, в час назначенный(Иль это только снится мне?),Девичий стан, шелками схваченный,В туманном движется окне.И медленно, пройдя меж пьяными,Всегда без спутников, однаДыша духами и туманами,Она садится у окна.И веют древними поверьямиЕе упругие шелка,И шляпа с траурными перьями,И в кольцах узкая рука.И странной близостью закованный,Смотрю за темную вуаль,И вижу берег очарованныйИ очарованную даль.Глухие тайны мне поручены,Мне чье-то солнце вручено,И все души моей излучиныПронзило терпкое вино.И перья страуса склоненныеВ моем качаются мозгу,И очи синие бездонныеЦветут на дальнем берегу.В моей душе лежит сокровище,И ключ поручен только мне!Ты право, пьяное чудовище!Я знаю: истина в вине.24 апреля 1906

«О, весна без конца и без краю…»

О, весна без конца и без краю –Без конца и без краю мечта!Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!И приветствую звоном щита!Принимаю тебя, неудача,И удача, тебе мой привет!В заколдованной области плача,В тайне смеха – позорного нет!Принимаю бессоные споры,Утро в завесах темных окна,Чтоб мои воспаленные взорыРаздражала, пьянила весна!Принимаю пустынные веси!И колодцы земных городов!Осветленный простор поднебесийИ томления рабьих трудов!И встречаю тебя у порога –С буйным ветром в змеиных кудрях,С неразгаданным именем богаНа холодных и сжатых губах…Перед этой враждующей встречейНикогда я не брошу щита…Никогда не откроешь ты плечи…Но над нами – хмельная мечта!И смотрю, и вражду измеряю,Ненавидя, кляня и любя:За мученья, за гибель – я знаю –Все равно: принимаю тебя!24 октября 1907

Россия

Опять, как в годы золотые,Три стертых треплются шлеи,И вязнут спицы росписныеВ расхлябанные колеи…Россия, нищая Россия,Мне избы серые твои,Твои мне песни ветровые –Как слезы первые любви!Тебя жалеть я не умеюИ крест свой бережно несу…Какому хочешь чародеюОтдай разбойную красу!Пускай заманит и обманет, –Не пропадешь, не сгинешь ты,И лишь забота затуманитТвои прекрасные черты…Ну что ж? Одной заботой боле –Одной слезой река шумней,А ты все та же – лес, да поле,Да плат узорный до бровей…И невозможное возможно,Дорога долгая легка,Когда блеснет в дали дорожнойМгновенный взор из-под платка,Когда звенит тоской острожнойГлухая песня ямщика!..1908

Николай Клюев

10 (22) октября 1884, деревня Коштуги, Олонецкая губерния – между 21 и 23 октября 1937, Томск

«Я молился бы лику заката…»

Я молился бы лику заката,Темной роще, туману, ручьям,Да тяжелая дверь казематаНе пускает к родимым полям –Наглядеться на бора опушку,Листопадом, смолой подышать,Постучаться в лесную избушку,Где за пряжею старится мать…Не она ли за пряслом решеткиВетровою свирелью поет…Вечер нижет янтарные четки,Красит золотом треснувший свод.1912

«Мне сказали, что ты умерла…»

Мне сказали, что ты умерлаЗаодно с золотым листопадомИ теперь, лучезарно светла,Правишь горным, неведомым градом.Я нездешним забыться готов,Ты всегда баснословной казаласьИ багрянцем осенних листовНе однажды со мной любовалась.Говорят, что не стало тебя,Но любви иссякаемы ль струи:Разве зори – не ласка твоя,И лучи – не твои поцелуи?1913

Велимир Хлебников

28 октября (9 ноября) 1885, Малые Дербеты, Калмыкия –28 июня 1922

«Когда умирают кони – дышат…»

Когда умирают кони – дышат,Когда умирают травы – сохнут,Когда умирают солнца – они гаснут,Когда умирают люди – поют песни.1912

Николай Гумилев

3 (15) апреля 1886, Кронштадт – 26 августа 1921, под Петроградом

«Когда, изнемогши от муки…»

Когда, изнемогши от муки,Я больше ее не люблю,Какие-то бледные рукиЛожатся на душу мою.И чьи-то печальные очиЗовут меня тихо назад,Во мраке остынувшей ночиНездешней мольбою горят.И снова, рыдая от муки,Проклявши свое бытие,Целую я бледные рукиИ тихие очи ее.1904

Наступление

Та страна, что могла быть раем,Стала логовищем огня.Мы четвертый день наступаем,Мы не ели четыре дня.Но не надо яства земногоВ этот страшный и светлый час,Оттого, что Господне словоЛучше хлеба питает нас.И залитые кровью неделиОслепительны и легки.Надо мною рвутся шрапнели,Птиц быстрей взлетают клинки.Я кричу, и мой голос дикий,Это медь ударяет в медь.Я, носитель мысли великой,Не могу, не могу умереть.Словно молоты громовыеИли волны гневных морей,Золотое сердце РоссииМерно бьется в груди моей.И так сладко рядить Победу,Словно девушку, в жемчуга,Проходя по дымному следуОтступающего врага.1914

Детство

Я ребенком любил большие,Медом пахнущие луга,Перелески, травы сухиеИ меж трав бычачьи рога.Каждый пыльный куст придорожныйМне кричал: «Я шучу с тобой,Обойди меня осторожноИ узнаешь, кто я такой!»Только дикий ветер осенний,Прошумев, прекращал игру, –Сердце билось еще блаженней,И я верил, что я умруНе один, – с моими друзьямиС мать-и-мачехой, с лопухом,И за дальними небесамиДогадаюсь вдруг обо всем.Я за то и люблю затеиГрозовых военных забав,Что людская кровь не святееИзумрудного сока трав.Март 1916

Игорь Северянин

4 (16) мая 1887, Санкт-Петербург –20 декабря 1941, Таллин

Что видели птицы…

Чайка летела над пасмурным морем,Чайка смотрела на хмурые волны:Трупы качались на них, словно челны,Трупы стремившихся к утру и зорям.Коршун кричал над кровавой равниной,Коршун смотрел на кровавые лужи;Видел в крови замерзавших от стужи,Трупы стремившихся к цели единой.Каркая, горя вещунья – воронаСела на куполе сельского храма.Теплые трупы погибших без срама –Памятник «доблестных» дел эскадрона.1907

«Пейзаж ее лица, исполненный так живо…»

Пейзаж ее лица, исполненный так живоВибрацией весны влюбленных душ и тел,Я для грядущего запечатлеть хотел:Она была восторженно красива.Живой душистый шелк кос лунного отливаХудожник передать бумаге не сумел.И только взор ее, мерцавший так тоскливо,С удвоенной тоской, казалось, заблестел.И странно: сделалось мне больно при портрете,Как больно не было давно уже, давно.И мне почудился в унылом кабинетеПечальный взор ее, направленный в окно.Велик укор его, и ряд тысячелетийДуше моей в тоске скитаться суждено.1908

«Бывают дни: я ненавижу…»

Бывают дни: я ненавижуСвою отчизну – мать свою.Бывают дни: ее нет ближе,Всем существом ее пою.Все, все в ней противоречиво,Двулико, двоедушно в ней,И дева, верящая в дивоНадземное, – всего земней.Как снег – миндаль. Миндальны зимы.Гармошка – и колокола.Дни дымчаты. Прозрачны дымы.И вороны, – и сокола.Слом Иверской часовни. Китеж.И ругань – мать, и ласка – мать…А вы-то тщитесь, вы хотитеШирококрайную объять!Я – русский сам, и что я знаю?Я падаю. Я в небо рвусь.Я сам себя не понимаю,А сам я – вылитая Русь!Ночью под 1930-й год

Анна Ахматова

11 (23) июня 1889, одесское предместье Большой Фонтан –5 марта 1966 года, Домодедово

«Сжала руки под темной вуалью…»

Сжала руки под темной вуалью…«Отчего ты сегодня бледна?»– Оттого, что я терпкой печальюНапоила его допьяна.Как забуду? Он вышел, шатаясь,Искривился мучительно рот…Я сбежала, перил не касаясь,Я бежала за ним до ворот.Задыхаясь, я крикнула: «ШуткаВсе, что было. Уйдешь, я умру».Улыбнулся спокойно и жуткоИ сказал мне: «Не стой на ветру».1911

«Не с теми я, кто бросил землю…»

Не с теми я, кто бросил землюНа растерзание врагам.Их грубой лести я не внемлю,Им песен я своих не дам.Но вечно жалок мне изгнанник,Как заключенный, как больной.Темна твоя дорога, странник,Полынью пахнет хлеб чужой.А здесь, в глухом чаду пожараОстаток юности губя,Мы ни единого удараНе отклонили от себя.И знаем, что в оценке позднейОправдан будет каждый час…Но в мире нет людей бесслезней,Надменнее и проще нас.Июль 1922, Петербург

Мужество

Мы знаем, что ныне лежит на весахИ что совершается ныне.Час мужества пробил на наших часах,И мужество нас не покинет.Не страшно под пулями мертвыми лечь,Не горько остаться без крова,И мы сохраним тебя, русская речь,Великое русское слово.Свободным и чистым тебя пронесем,И внукам дадим, и от плена спасемНавеки!23 февраля 1942, Ташкент

«Забудут? – вот чем удивили!..»

Забудут? – вот чем удивили!Меня забывали сто раз,Сто раз я лежала в могиле,Где, может быть, я и сейчас.А Муза и глохла и слепла,В земле истлевала зерном,Чтоб после, как Феникс из пепла,В эфире восстать голубом.21 февраля 1957, Ленинград

Борис Пастернак

29 января (10 февраля) 1890, Москва – 30 мая 1960, Переделкино, Московская область

«Февраль. Достать чернил и плакать!..»

Февраль. Достать чернил и плакать!Писать о феврале навзрыд,Пока грохочущая слякотьВесною черною горит.Достать пролетку. За шесть гривен,Чрез благовест, чрез клик колес,Перенестись туда, где ливеньЕще шумней чернил и слез.Где, как обугленные груши,С деревьев тысячи грачейСорвутся в лужи и обрушатСухую грусть на дно очей.Под ней проталины чернеют,И ветер криками изрыт,И чем случайней, тем вернееСлагаются стихи навзрыд.1912, 1928

Гамлет

Гул затих. Я вышел на подмостки.Прислонясь к дверному косяку,Я ловлю в далеком отголоске,Что случится на моем веку.На меня наставлен сумрак ночиТысячью биноклей на оси.Если только можно, Авва Отче,Чашу эту мимо пронеси.Я люблю твой замысел упрямыйИ играть согласен эту роль.Но сейчас идет другая драма,И на этот раз меня уволь.Но продуман распорядок действий,И неотвратим конец пути.Я один, все тонет в фарисействе.Жизнь прожить – не поле перейти.1946

Ветер

Я кончился, а ты жива.И ветер, жалуясь и плача,Раскачивает лес и дачу.Не каждую сосну отдельно,А полностью все дереваСо всею далью беспредельной,Как парусников кузоваНа глади бухты корабельной.И это не из удальстваИли из ярости бесцельной,А чтоб в тоске найти словаТебе для песни колыбельной.1953

Зимняя ночь

Мело, мело по всей землеВо все пределы.Свеча горела на столе,Свеча горела.Как летом роем мошкараЛетит на пламя,Слетались хлопья со двораК оконной раме.Метель лепила на стеклеКружки и стрелы.Свеча горела на столе,Свеча горела.На озаренный потолокЛожились тени,Скрещенья рук, скрещенья ног,Судьбы скрещенья.И падали два башмачкаСо стуком на пол.И воск слезами с ночникаНа платье капал.И все терялось в снежной мгле,Седой и белой.Свеча горела на столе,Свеча горела.На свечку дуло из угла,И жар соблазнаВздымал, как ангел, два крылаКрестообразно.Мело весь месяц в феврале,И то и делоСвеча горела на столе,Свеча горела.1946

Осип Мандельштам

3 (15) января 1891, Варшава –27 декабря 1938, Владивостокский пересыльный пункт Дальстроя во Владивостоке

«Сусальным золотом горят…»

Сусальным золотом горятВ лесах рождественские елки,В кустах игрушечные волкиГлазами страшными глядят.О, вещая моя печаль,О, тихая моя свободаИ неживого небосводаВсегда смеющийся хрусталь!1908

«Нежнее нежного…»

Нежнее нежногоЛицо твое,Белее белогоТвоя рука,От мира целогоТы далека,И все твое –От неизбежного.От неизбежногоТвоя печаль,И пальцы рукНеостывающих,И тихий звукНеунывающихРечей,И дальТвоих очей.1909

Ленинград

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,До прожилок, до детских припухлых желез.Ты вернулся сюда, так глотай же скорейРыбий жир ленинградских речных фонарей,Узнавай же скорее декабрьский денек,Где к зловещему дегтю подмешан желток.Петербург! я еще не хочу умирать!У тебя телефонов моих номера.Петербург! У меня еще есть адреса,По которым найду мертвецов голоса.Я на лестнице черной живу, и в високУдаряет мне вырванный с мясом звонок,И всю ночь напролет жду гостей дорогих,Шевеля кандалами цепочек дверных.1930

«За гремучую доблесть грядущих веков…»

За гремучую доблесть грядущих веков,За высокое племя людейЯ лишился и чаши на пире отцов,И веселья, и чести своей.Мне на плечи кидается век-волкодав,Но не волк я по крови своей,Запихай меня лучше, как шапку, в рукавЖаркой шубы сибирских степей…Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,Ни кровавых кровей в колесе;Чтоб сияли всю ночь голубые песцыМне в своей первобытной красе,Уведи меня в ночь, где течет ЕнисейИ сосна до звезды достает,Потому что не волк я по крови своейИ меня только равный убьет.17–18 марта 1931, конец 1935

Марина Цветаева

26 сентября (8 октября) 1892, Москва – 31 августа 1941, Елабуга

«Уж сколько их упало в эту бездну…»

Уж сколько их упало в эту бездну,Разверзтую вдали!Настанет день, когда и я исчезнуС поверхности земли.Застынет все, что пело и боролось,Сияло и рвалось.И зелень глаз моих, и нежный голос,И золото волос.И будет жизнь с ее насущным хлебом,С забывчивостью дня.И будет все – как будто бы под небомИ не было меня!Изменчивой, как дети, в каждой мине,И так недолго злой,Любившей час, когда дрова в каминеСтановятся золой,Виолончель, и кавалькады в чаще,И колокол в селе…– Меня, такой живой и настоящейНа ласковой земле!– К вам всем – что мне,ни в чем не знавшей меры,Чужие и свои?! –Я обращаюсь с требованьем верыИ с просьбой о любви.И день и ночь, и письменно и устно:За правду да и нет,За то, что мне так часто – слишком грустноИ только двадцать лет,За то, что мне прямая неизбежность –Прощение обид,За всю мою безудержную нежностьИ слишком гордый вид,За быстроту стремительных событий,За правду, за игру…– Послушайте! – Еще меня любитеЗа то, что я умру.1913

Слезы

Слезы? Мы плачем о темной передней,Где канделябра никто не зажег;Плачем о том, что на крыше соседнейСтаял снежок;Плачем о юных, о вешних березках,О несмолкающем звоне в тени;Плачем, как дети, о всех отголоскахВ майские дни.Только слезами мы путь обозначимВ мир упоений, не данный судьбой…И над озябшим котенком мы плачем,Как над собой.Отнято все, – и покой и молчанье.Милый, ты много из сердца унес!Но не сумел унести на прощаньеНескольких слез.

«Вот опять окно…»

Вот опять окно,Где опять не спят.Может – пьют вино,Может – так сидят.Или просто – рукНе разнимут двое.В каждом доме, друг,Есть окно такое.Не от свеч, от ламп темнота зажглась, –От бессонных глаз!Крик разлук и встреч –Ты, окно в ночи!Может – сотни свеч,Может – три свечи…Нет и нет умуМоему покоя.И в моем домуЗавелось такое.Помолись, дружок, за бессонный дом,За окно с огнем!23 декабря 1916