100 стихотворений, которые растрогают самых суровых мужчин (сборник)

Владимир Маяковский

7 (19) июля 1893, Багдати, Кутаисская губерния – 14 апреля 1930, Москва

Послушайте!

Послушайте!Ведь, если звезды зажигают –значит – это кому-нибудь нужно?Значит – кто-то хочет, чтобы они были?Значит – кто-то называет эти плевочки                                 жемчужиной?И, надрываясь          в метелях полуденной пыли,                             врывается к богу,                              боится, что опоздал,                                                плачет,                      целует ему жилистую руку,                                          просит –             чтоб обязательно была звезда! –                                            клянется –           не перенесет эту беззвездную муку!А послеходит тревожный,но спокойный наружно.Говорит кому-то:«Ведь теперь тебе ничего?Не страшно?Да?!»Послушайте!Ведь, если звезды              зажигают –значит – это кому-нибудь нужно?Значит – это необходимо,           чтобы каждый вечер                           над крышами          загоралась хоть одна звезда?!1914

Хорошее отношение к лошадям

Били копыта,Пели будто:– Гриб.Грабь.Гроб.Груб. –Ветром опита,льдом обутаулица скользила.Лошадь на крупгрохнулась,и сразуза зевакой зевака,штаны пришедшие Кузнецким клешить,сгрудились,смех зазвенел и зазвякал:– Лошадь упала!– Упала лошадь! –Смеялся Кузнецкий.Лишь один яголос свой не вмешивал в вой ему.Подошели вижуглаза лошадиные…Улица опрокинулась,течет по-своему…Подошел и вижу –За каплищей каплищапо морде катится,прячется в шерсти…И какая-то общаязвериная тоскаплеща вылилась из меняи расплылась в шелесте.«Лошадь, не надо.Лошадь, слушайте –чего вы думаете, что вы сих плоше?Деточка,все мы немножко лошади,каждый из нас по-своему лошадь».Может быть,– старая –и не нуждалась в няньке,может быть, и мысль ей моя казалась пошла,тольколошадьрванулась,встала на ноги,ржанулаи пошла.Хвостом помахивала.Рыжий ребенок.Пришла веселая,стала в стойло.И все ей казалось –она жеребенок,и стоило жить,и работать стоило.1918

Лиличка

Вместо письма.

Дым табачный воздух выел.Комната –глава в крученыховском аде.Вспомни –за этим окном            впервыеруки твои, исступленный, гладил.Сегодня сидишь вот,         сердце в железе.День еще –выгонишь, может быть, изругав.В мутной передней долго не влезетсломанная дрожью рука в рукав.Выбегу,тело в улицу брошу я.Дикий,обезумлюсь,отчаяньем иссечась.Не надо этого,дорогая,хорошая,дай простимся сейчас.Все равнолюбовь моя –тяжкая гиря ведь –висит на тебе,куда ни бежала б.Дай в последнем крике выреветьгоречь обиженных жалоб.Если быка трудом уморят –он уйдет,разляжется в холодных водах.Кроме любви твоей,                         мне                          нету моря,а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.Захочет покоя уставший слон –царственный ляжет в опожаренном песке.Кроме любви твоей,                        мне                       нету солнца,а я и не знаю, где ты и с кем.Если б так поэта измучила,                                   онлюбимую на деньги б и славу выменял,                                              а мне                   ни один не радостен звон,      кроме звона твоего любимого имени.И в пролет не брошусь,               и не выпью яда,          и курок не смогу над виском нажать.Надо мною,кроме твоего взгляда,не властно лезвие ни одного ножа.Завтра забудешь,          что тебя короновал,        что душу цветущую любовью выжег,      и суетных дней взметенный карнавалрастреплет страницы моих книжек…Слов моих сухие листья лизаставят остановиться,                жадно дыша?Дай хотьпоследней нежностью выстелитьтвой уходящий шаг.26 мая 1916 Петроград

Сергей Есенин

21 сентября (3 октября) 1895, село Константиново, Рязанская губерния –

28 декабря 1925, Ленинград

Песнь о собаке

Утром в ржаном закуте,Где златятся рогожи в ряд,Семерых ощенила сука,Рыжих семерых щенят.До вечера она их ласкала,Причесывая языком,И струился снежок подталыйПод теплым ее животом.А вечером, когда курыОбсиживают шесток,Вышел хозяин хмурый,Семерых всех поклал в мешок.По сугробам она бежала,Поспевая за ним бежать…И так долго, долго дрожалаВоды незамерзшей гладь.А когда чуть плелась обратно,Слизывая пот с боков,Показался ей месяц над хатойОдним из ее щенков.В синюю высь звонкоГлядела она, скуля,А месяц скользил тонкийИ скрылся за холм в полях.И глухо, как от подачки,Когда бросят ей камень в смех,Покатились глаза собачьиЗолотыми звездами в снег.1915

Корова

Дряхлая, выпали зубы,Свиток годов на рогах.Бил ее выгонщик грубыйНа перегонных полях.Сердце неласково к шуму,Мыши скребут в уголке.Думает грустную думуО белоногом телке.Не дали матери сына,Первая радость не прок.И на колу под осинойШкуру трепал ветерок.Скоро на гречневом свее,С той же сыновней судьбой,Свяжут ей петлю на шееИ поведут на убой.Жалобно, грустно и тощеВ землю вопьются рога…Снится ей белая рощаИ травяные луга.1915

«Не жалею, не зову, не плачу…»

Не жалею, не зову, не плачу,Все пройдет, как с белых яблонь дым.Увяданья золотом охваченный,Я не буду больше молодым.Ты теперь не так уж будешь биться,Сердце, тронутое холодком,И страна березового ситцаНе заманит шляться босиком.Дух бродяжий! ты все реже, режеРасшевеливаешь пламень уст.О, моя утраченная свежесть,Буйство глаз и половодье чувств!Я теперь скупее стал в желаньях,Жизнь моя! иль ты приснилась мне?Словно я весенней гулкой раньюПроскакал на розовом коне.Все мы, все мы в этом мире тленны,Тихо льется с кленов листьев медь…Будь же ты вовек благословенно,Что пришло процвесть и умереть.1921

«Мне осталась одна забава…»

Мне осталась одна забава:Пальцы в рот – и веселый свист.Прокатилась дурная слава,Что похабник я и скандалист.Ах! какая смешная потеря!Много в жизни смешных потерь.Стыдно мне, что я в бога верил.Горько мне, что не верю теперь.Золотые, далекие дали!Все сжигает житейская мреть.И похабничал я и скандалилДля того, чтобы ярче гореть.Дар поэта – ласкать и карябать,Роковая на нем печать.Розу белую с черною жабойЯ хотел на земле повенчать.Пусть не сладились, пусть не сбылисьЭти помыслы розовых дней.Но коль черти в душе гнездились –Значит, ангелы жили в ней.Вот за это веселие мути,Отправляясь с ней в край иной,Я хочу при последней минутеПопросить тех, кто будет со мной, –Чтоб за все за грехи мои тяжкие,За неверие в благодатьПоложили меня в русской рубашкеПод иконами умирать.1923

Письмо матери

Ты жива еще, моя старушка?Жив и я. Привет тебе, привет!Пусть струится над твоей избушкойТот вечерний несказанный свет.Пишут мне, что ты, тая тревогу,Загрустила шибко обо мне,Что ты часто ходишь на дорогуВ старомодном ветхом шушуне.И тебе в вечернем синем мракеЧасто видится одно и то ж:Будто кто-то мне в кабацкой дракеСаданул под сердце финский нож.Ничего, родная! Успокойся.Это только тягостная бредь.Не такой уж горький я пропойца,Чтоб, тебя не видя, умереть.Я по-прежнему такой же нежныйИ мечтаю только лишь о том,Чтоб скорее от тоски мятежнойВоротиться в низенький наш дом.Я вернусь, когда раскинет ветвиПо-весеннему наш белый сад.Только ты меня уж на рассветеНе буди, как восемь лет назад.Не буди того, что отмечталось,Не волнуй того, что не сбылось, –Слишком раннюю утрату и усталостьИспытать мне в жизни привелось.И молиться не учи меня. Не надо!К старому возврата больше нет.Ты одна мне помощь и отрада,Ты одна мне несказанный свет.Так забудь же про свою тревогу,Не грусти так шибко обо мне.Не ходи так часто на дорогуВ старомодном ветхом шушуне.1924

«Да! Теперь – решено. Без возврата…»

Да! Теперь – решено. Без возвратаЯ покинул родные края.Уж не будут листвою крылатойНадо мною звенеть тополя.Низкий дом без меня ссутулится,Старый пес мой давно издох.На московских изогнутых улицахУмереть, знать, сулил мне Бог.Я люблю этот город вязевый,Пусть обрюзг он и пусть одрях.Золотая дремотная АзияОпочила на куполах.А когда ночью светит месяц,Когда светит… черт знает как!Я иду, головою свесясь,Переулком в знакомый кабак.Шум и гам в этом логове жутком,Но всю ночь напролет, до зари,Я читаю стихи проституткамИ с бандитами жарю спирт.Сердце бьется все чаще и чаще,И уж я говорю невпопад:– Я такой же, как вы, пропащий,Мне теперь не уйти назад.Низкий дом без меня ссутулится,Старый пес мой давно издох.На московских изогнутых улицахУмереть, знать, сулил мне Бог.1925

«Клен ты мой опавший, клен заледенелый…»

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?Или что увидел? Или что услышал?Словно за деревню погулять ты вышел.И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,Утонул в сугробе, приморозил ногу.Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,Не дойду до дома с дружеской попойки.Там вон встретил вербу, там сосну приметил,Распевал им песни под метель о лете.Сам себе казался я таким же кленом,Только не опавшим, а вовсю зеленым.И, утратив скромность, одуревши в доску,Как жену чужую, обнимал березку.28 ноября 1925

Эдгар По

19 января 1809 года, Бостон – 7 октября 1849 года, Балтимор

Ворон

В переводе В. Брюсова.

Как-то в полночь, в час унылый, я вникал,                                         устав, без силы,Меж томов старинных, в строки рассужденья                                                    одногоПо отвергнутой науке, и расслышал смутно                                                  звуки,Вдруг у двери словно стуки, – стук у входа                                                      моего.«Это – гость, – пробормотал я, – там,                                             у входа моего,Гость, – и больше ничего!»Ах! мне помнится так ясно: был декабрь                                     и день ненастный,Был как призрак – отсвет красный от камина                                                      моего.Ждал зари я в нетерпеньи, в книгах тщетно                                               утешеньеЯ искал в ту ночь мученья, – бденья ночь,                                               без той, когоЗвали здесь Линор. То имя… Шепчут ангелы его,На земле же – нет его.Шелковистый и не резкий, шорох алой                                             занавескиМучил, полнил темным страхом, что не знал я                                                     до того.Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго                                              в утешеньеЯ твердил: «То – посещенье просто друга                                                  одного».Повторял: «То – посещенье просто друга                                                   одного,Друга, – больше ничего!»Наконец, владея волей, я сказал, не медля боле:«Сэр иль Мистрисс, извините, что молчал                                               я до того.Дело в том, что задремал я, и не сразу                                            расслыхал я,Слабый стук не разобрал я, стук у входа моего».Говоря, открыл я настежь двери дома моего.Тьма, – и больше ничего.И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я,                                              одинокий,Полный грез, что ведать смертным                              не давалось до того!Все безмолвно было снова, тьма вокруг была                                                     сурова,Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его.Я шепнул: «Линор», и эхо – повторило мне его,Эхо, – больше ничего.Лишь вернулся я несмело (вся душа во мне                                                    горела),Вскоре вновь я стук расслышал, но ясней,                                               чем до того.Но сказал я: «Это ставней ветер зыблет                                      своенравней,Он и вызвал страх недавний, ветер, только                                                 и всего,Будь спокойно, сердце! Это ветер, только                                                и всего.Ветер, – больше ничего!»Растворил свое окно я, и влетел во глубь покояСтатный, древний Ворон, шумом крыльев                                   славя торжество,Поклониться не хотел он; не колеблясь,                                            полетел он,Словно лорд иль лэди, сел он, сел у входа моего,Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего,Сел, – и больше ничего.Я с улыбкой мог дивиться, как эбеновая птица,В строгой важности – сурова и горда была                                                    тогда.«Ты, – сказал я, – лыс и черен, но не робок                                               и упорен,Древний, мрачный Ворон, странник с берегов,                                             где ночь всегда!Как же царственно ты прозван у Плутона?»Он тогдаКаркнул: «Больше никогда!»Птица ясно прокричала, изумив меня сначала.Было в крике смысла мало, и слова не шли сюда.Но не всем благословенье было – ведать                                                 посещеньеПтицы, что над входом сядет, величава и горда,Что на белом бюсте сядет, чернокрыла и горда,С кличкой: «Больше никогда!»Одинокий, Ворон черный, сев на бюст, бросал,                                                    упорный,Лишь два слова, словно душу вылил в них                                             он навсегда.Их твердя, он словно стынул, ни одним пером                                                 не двинул,Наконец я птице кинул: «Раньше скрылись                                               без следаВсе друзья; ты завтра сгинешь безнадежно!..»Он тогдаКаркнул: «Больше никогда!»Вздрогнул я, в волненьи мрачном, при ответе                                            столь удачном.«Это – все, – сказал я, – видно, что он знает,                                                 жив годаС бедняком, кого терзали беспощадные печали,Гнали в даль и дальше гнали неудачи и нужда.К песням скорби о надеждах лишь один                                         припев нуждаЗнала: больше никогда!»Я с улыбкой мог дивиться, как глядит мне                                        в душу птица.Быстро кресло подкатил я, против птицы,                                            сел туда:Прижимаясь к мягкой ткани, развивал я цепь                                              мечтаний,Сны за снами; как в тумане, думал я:«Он жил года,Что ж пророчит, вещий, тощий, живший                                    в старые года,Криком: больше никогда?»Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть                                                 ни слогаПтице, чьи глаза палили сердце мне огнем                                                    тогда.Это думал и иное, прислонясь челом в покоеК бархату; мы, прежде, двое так сидели иногда…Ах! при лампе, не склоняться ей на бархат                                                   иногдаБольше, больше никогда!И, казалось, клубы дыма льет курильница                                                незримо,Шаг чуть слышен серафима, с ней вошедшего                                                      сюда.«Бедный! – я вскричал, – то Богом послан                                 отдых всем тревогам,Отдых, мир! чтоб хоть немного ты вкусил                                        забвенье, – да?Пей! о, пей тот сладкий отдых! позабудьЛинор, – о, да?»Ворон: – «Больше никогда!»«Вещий, – я вскричал, – зачем он прибыл,                                        птица или демон?Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда?Я не пал, хоть полн уныний! В этой заклятой                                                     пустыне,Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю,                                                        когдаВ Галааде мир найду я? обрету бальзам когда?»Ворон: – «Больше никогда!»«Вещий, – я вскричал, – зачем он прибыл,                                      птица или демон?Ради неба, что над нами, часа страшного суда,Отвечай душе печальной: я в раю, в отчизне                                                     дальной,Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов                                                     всегда?Ту мою Линор, чье имя шепчут ангелы всегда?»Ворон: – «Больше никогда!»«Это слово – знак разлуки! – крикнул я,                                           ломая руки, –Возвратись в края, где мрачно плещетСтиксова вода!Не оставь здесь перьев черных, как следов                                    от слов позорных!Не хочу друзей тлетворных! С бюста – прочь,                                             и навсегда!Прочь – из сердца клюв, и с двери – прочь                                    виденье навсегда!»Ворон: – «Больше никогда!»И, как будто с бюстом слит он, все сидит он,                                           все сидит он,Там, над входом, Ворон черный, с белым                                  бюстом слит всегда!Светом лампы озаренный, смотрит, словно                                            демон сонный.Тень ложится удлиненно, на полу лежит года, –И душе не встать из тени, пусть идут, идут                                                       года, –Знаю, – больше никогда!1844–1849, перевод 1905–1924

Сон во сне

В переводе В. Брюсова

В лоб тебя целую я,И позволь мне, уходя,Прошептать, печаль тая:Ты была права вполне, –Дни мои прошли во сне!Упованье было сном;Все равно, во сне иль днем.В дымном призраке иль днем.Но оно прошло, как бред.Все, что в мире зримо мнеИли мнится, – сон во сне.Стою у бурных вод,Кругом гроза растет,Хранит моя рукаГорсть зернышек пескаКак мало! Как скользятМеж пальцев все назад…И я в слезах, – в слезах:О боже! как в рукахСжать золотистый прах?Пусть будет хоть одноЗерно сохранено!Все ль то, что зримо мнеИль мнится, – сон во сне.Перевод 1924

Джордж Ноэль Гордон Байрон

22 января 1788, Лондон – 19 апреля 1824, Миссолунги

Прости!

В переводе М. Ю. Лермонтова

Прости! Коль могут к небесамВзлетать молитвы о других,Моя молитва будет там,И даже улетит за них!Что пользы плакать и вздыхать?Слеза кровавая поройНе может более сказать,Чем звук прощанья роковой!..Нет слез в очах, уста молчат,От тайных дум томится грудь,И эти думы вечный яд, –Им не пройти, им не уснуть!Не мне о счастье бредить вновь, –Лишь знаю я (и мог снести),Что тщетно в нас жила любовь,Лишь чувствую – прости! прости!1808, перевод 1830

Стансы к августе

В переводе А. Н. Плещеева

Когда был страшный мрак кругом,И гас рассудок мой, казалось,Когда надежда мне являласьДалеким бледным огоньком;Когда готов был изнемочьЯ в битве долгой и упорной,И, клевете внимая черной,Все от меня бежали прочь;Когда в измученную грудьВонзались ненависти стрелы,Лишь ты во тьме звездой блестелаИ мне указывала путь.Благословен будь этот светЗвезды немеркнувшей, любимой,Что, словно око серафима,Меня берег средь бурь и бед!За тучей туча вслед плыла,Не омрачив звезды лучистой;Она по небу блеск свой чистый,Пока не скрылась ночь, лила.О, будь со мной! учи меняИль смелым быть иль терпеливым:Не приговорам света лживым –Твоим словам лишь верю я!Как деревцо, стояла ты,Что уцелело под грозою,И над могильною плитоюСклоняет верные листы.Когда на грозных небесахСгустилась тьма и буря злаяВокруг ревела, не смолкая,Ко мне склонилась ты в слезах.Тебя и близких всех твоихСудьба хранит от бурь опасных;Кто добр – небес достоин ясных, –Ты прежде всех достойна их.Любовь в нас часто ложь одна;Но ты измене не доступна,Неколебима, неподкупна,Хотя душа твоя нежна.Все той же верой встретил яТебя в дни бедствий, погибая,И мир, где есть душа такая,Уж не пустыня для меня.24 июля 1816, перевод 1872

Шарль Бодлер

9 апреля 1821 года, Париж – 31 августа 1867 года, Париж

Погребение проклятого поэта

В переводе И. Анненского

Если тело твое христиане,Сострадая, земле предадут,Это будет в полночном тумане,Там, где сорные травы растут.И когда на немую путинуВыйдут чистые звезды дремать,Там раскинет паук паутинуИ змеенышей выведет мать.По ночам над твоей головоюНе смолкать и волчиному вою.Будет ведьму там голод долить,Будут вопли ее раздаваться,Старичонки в страстях извиваться,А воришки добычу делить.1857

Кот

В переводе Г. Шенгели

Мой чудный кот, иди ко мне на грудь,Спрячь когти, острые как жала,И дай в твои глаза мне заглянуть –Сплав из агата и металла.Когда хребет я глажу гибкий твой,Перебирая шерсть несмело,И чувствую пьянеющей рукойДрожь электрического тела,Мне женщина рисуется, чей взор,Как твой, холодный и глубокий,Как бы клинок разит и бьет в упор,И, с ног до головы, жестокий,Опасный запах, ядовитый мед,Вкруг тела смуглого плывет.1847

Оскар Уайльд

16 октября 1854 года, Дублин – 30 ноября 1900 года, Париж

Федра

В переводе Н. Гумилева

Саре Бернар.

Как скучно, суетно тебе теперь со всеми,Тебе, которой следовало бытьВ Италии с Мирандоло, бродитьВ оливковых аллеях Академий.Ломать в ручье тростник с мечтами теми,Что Пан в него затрубит, и шалитьМеж девушек у моря, где проплытьМог важный Одиссей в своей триреме.О, да! Наверно, некогда твой прахТаился в урне греческой, и сноваТы в скучный мир направила свой шаг,Возненавидев сумрака оковы,Унылых асфоделей чередуИ холод губ, целующих в Аду.1881, перевод 1912

Theoretikos

В переводе Н. Гумилева

Империя на глиняных ногах –Наш островок: ему уже не сродноТеперь все то, что гордо, благородно,И лавр его похитил некий враг.И не звенит тот голос на холмах,Что о свободе пел: а ты свободна,Моя душа! Беги, ты не пригоднаВ торгашеском гнезде, где на лоткахТоргуют мудростью, благоговеньем,А чернь идет с угрюмым озлобленьемНа светлое наследие веков.Мне жалко это; и, поверив чудуИскусства и культуры, я не будуНи с Богом, ни среди его врагов.1881, перевод 1912