Одинокий колдун

Думал мальчик, что может совсем пропасть в этой жизни, в их диком и веселом дворе. Не из-за войнушки, которую ведет против него Ханна с приспешниками. Не потому, что он очень любит и мечтает играть с мячиком, в футбол, а Ванда мячи и футболистов ненавидит, сразу мячи ножом протыкает. Хочет ходить и ловить рыбу, а отец больше не берет его с собой, чтобы не мешал там пить портвейн (а он бы и не мешал, лишь бы дали удочку чуть-чуть подержать). Егор догадался, что дворничиха сильна по-настоящему, и весь двор, все жители двора в ее власти. Он не хотел ни сдаваться, ни умирать. Решил, что надо к истопнику приклеиться. Истопник ее не боится, сам силен и независим, и в чем-то таинственном тоже разбирается. Хотя так летать вряд ли умеет, на то она и ведьма, чтобы при луне летать. Пусть толстый друг истопника ругается, а Егор все равно придет в котельную.

Ночь продолжалась. Луна высвечивала насквозь весь сквер, все деревья с поредевшими от заморозков и дождей кронами. Егор в окно увидел, как две грузные тени вышли из котельной, осторожно, без шума заперли дверь, и пошли мимо сквера, таясь у стен, к арке. Они что-то несли в руках и старались, чтобы никто их не заметил. Вот это да, жизнь и приключения еще есть! Конечно, это шастали в ночи истопник с толстяком. Егор спрыгнул с подоконника, натянул трикотажные штаны, на бегу прихватил кофту и помчался прочь из квартиры, вдогонку за таинственными мужиками, чтобы узнать про их ночные дела.

5

Они шли по Большому проспекту в сторону заводов и доков. Шли не по пустому полотну дороги, где блестел мокрый черный асфальт и вспыхивали разными огнями светофоры, опять таились, крались вплотную к домам. Держались в тени деревьев, под черными неживыми окнами. Полночь была, все нормальные люди давно спали, так и не узнав про всякие странные дела соседей. И сам Егор короткими скрытными перебежками, от куста к стволу, от газетного киоска к бочке с квасом, затем к обшарпанному углу дома с вываливающимися кирпичами — воровато, умело преследовал мужиков.

Через несколько кварталов на проспекте был сквер, старый и большой, он тянулся от Большого до Среднего проспекта. С одной стороны сквера высились красные старинные здания, в которых теперь была больница и морги. С другой — пожарная часть со смешной, тоже дореволюционной, вышкой и большими гаражами.

Когда-то сквер был густо засаженным парком, сразу после войны его решили окультурить — повалили сотню деревьев, разбили цветники, сделали дорожки, посыпанные гравием, расставили скамейки и бетонные статуи физкультурников и пролетарских вождей. Но все эти признаки культуры катастрофически быстро дряхлели и разваливались. От асфальтовой аллеи осталась каменная крошка, от скамеек — остовы с торчащими железками. Цветники затоптали, на месте цветов привольно размножались сорняки, а вслед за ними потянулись тоненькие топольки, дубки и клены. Сохранилась деревянная эстрада, торчащая среди дикого приволья черной от мокроты и гнили ушной раковиной.

Мужики походили по скверу, отыскивая только им известное укромное место. Егор уже подумал, что они тайные юннаты (юные натуралисты, он тоже чуть-чуть в кружок ходил, в Дом Пионеров), потому что они зачем-то щупали землю, кусты, стволы деревьев, тихо споря между собой. Считали шаги от ограды до неизвестных Егору ориентиров. Затем истопник достал из громоздкого свертка что-то длинное, прут или дрын, примеряясь, потыкал дрыном землю в нескольких местах. И, наконец, с размаху засадил палку в землю (и тут Егор догадался, что истопник притащил в сквер те заточенные колья, что он видел в котельной). Истопник занес над головой большой деревянный молоток и стал им махать, забивая кол в землю.

Зачем? Чего они делают, да еще холодной ночью и в глухом, заброшенном сквере? Егора даже залихорадило от любопытства. Сам сквер, сплоченные старые деревья, с искривленными, вытянутыми по ветру стволами, шумными, еще густыми кронами, казалось, недоумевал и понемногу кипятился. Зашелестела, забилась листва, посыпалась охапками с верхушек деревьев. Какие-то вихри понеслись по тропинкам среди тесных зарослей, сминая кусты и бурьян, подкидывая вверх сор и опавшие листья.

У лежавшего под кустом жасмина Егора что-то зачесалось в животе, потом закололо, да так больно, будто на ежа лег. Пощупал рукой под собой, ничего не обнаружил и решил потерпеть. Сперва, когда он пошел в сквер вслед за мужиками, то почти не боялся, твердил себе — я же не один, вон совсем рядом два взрослых дяденьки. А теперь он и их чудачеств боялся (а если они здесь мертвого закопали, а теперь ищут? Или что-нибудь еще жуткое), и ветра, и грозных, волнующихся старых деревьев. «Может быть, напились денатурату, — рассудительно думал мальчик. — И лезет им в голову что попало, а я как дурак потащился следом». Егор помнил, как недавно у них в коммуналке сосед на неделю запил, потом выскочил из своей комнаты с топором и стал на кухне за тараканами охотиться — рубил насекомых здоровенным колуном! И соседок тоже за тараканов принял — но тут уж одна из новых тараканих ему как скалкой промеж глаз зафунделила... С белой горячкой и сотрясением мозга соседа на месяц в больницу положили.

От воспоминаний его грохот отвлек. В сквере уже настоящая буря разразилась. Бились под тяжелым ветром деревья, пригибаясь к самой земле — старые окаменелые стволы грузно шатались и трещали, а легкие однолетки вырывались с корнями и летали по скверу. Вместо дождя и града падали со стуком оторванные ветром сучья. Егору даже стало казаться, что зашевелились и вспучились сами корни деревьев. Он крепко вцепился в свой куст, зажмурившись от летящего сора и мечтая лишь не улететь вместе с деревьями, травой и листьями... И слышал, что истопник истово продолжает вбивать колья, не обращая внимания на лихорадочное ночное ненастье. Тогда и мальчик решил не трусить, открыл глаза.

Толстый приятель скинул плащ, бросил на землю и встал на него коленями. На нем заблестела странная одежда, вся в узорах и украшениях. Толстяк поцеловал крест, висящий на животе, зажег с третьей попытки свечу, оберегая ее от ветра ладонью. Только сейчас Егор понял, что это самый настоящий поп. Он попов в жизни не видел, думал, они перевелись совсем.

— Господи, иже еси на небеси, да святится имя твое, да будет воля твоя, ныне и присно во веки веков... — громко бормотал поп.

Егор очень удивился, что тот не боится милиционеров или врачей, за такие чудачества и за пропаганду мракобесия (как выражалась его учительница) в психушку могли отвезти.

Под мальчиком что-то завозилось, он подумал, что это крот, хотел отползти в сторону. Но не успел — это что-то вдруг крепко, больно и страшно ухватило его за лодыжку левой ноги. Егор с воплем дернулся, пытаясь рассмотреть в темноте, что это было — но никого подкравшегося, ни собаки, ни человека не увидел. Его схватили из-под земли! Ему казалось, что там, внутри, в сырой вонючей глине кто-то возится и злорадно шипит. Мальчик пробовал — пнуть невидимого врага, попытался вскочить, но упал из-за сильного рывка. Егор катался по земле, крича и плача от ужаса. К нему бежал истопник.

— Помогите! Мне ногу схватили! Больно, освободите, спасите! — умолял истопника мальчик.

Истопник подхватил его подмышки, потянул, пытаясь оттащить от куста. То, что держало Егора за ногу, не поддавалось, наоборот, рывками тянуло ногу к себе, куда-то в рыхлый развороченный холмик земли. Старик стал изо всех сил пинать по руке, или отростку, или лапе, держащей ногу, а увидев, что и пинки не помогают, — выхватил из кармана нож и несколько раз рубанул им по земле вокруг схваченной лодыжки. И Егора отпустили. Он сам проворно отполз подальше, тут же подумал, что и здесь могут схватить. Вскочил на ноги и, по-глупому пританцовывая, побежал к мужикам.

— Я нечаянно, я хотел с вами... — лепетал Егор, опасаясь получить от спасителя взбучку.

Священник посветил свечой, чтобы истопник мог осмотреть лодыжку у мальчика. Мужики переглянулись, ничего не говоря Егору, и засобирались в обратную дорогу. Он смог дойти до двора сам, хотя от некоторых опасений ослабел и спотыкался. Ведь он раскрыл их тайну, а они не колотят, не упрекают, — может быть, решили пристукнуть потихоньку в своей котельной? А труп в Неву! Как дошли до котельной, Егор сел на топчан, закрыл глаза и стал ждать: будь что будет, все равно снаружи, во дворе с Вандой или в пустой комнате с крысами и клопами, еще страшнее и опаснее.

Истопник в очередной раз взялся за лечение Егора. Уложил на топчане, дал горячего сладкого чаю. И внимательно смотрел, как мальчик пьет чай. Затем завернул штанину на пораненной ноге. Егор увидел сам, что с лодыжки в том месте, за которое его схватили, сорвана кожа, чернеют сукровицей ровные жгучие полоски обнаженного мяса. Истопник шарил по полкам и тумбочкам, сваливал в груду на столе склянки, пучки трав, в чугунке натолок и заварил вонючую смесь. Густо намазал ею раны Егора, затем обвязал ногу полосой чистой тряпки. Лодыжку стало жечь, очень сильно, будто рой ос набился под повязку, но Егор терпел, украдкой помаргивая, чтобы слезы падали сами по себе и подальше.

— Малец, я одного не понимаю. Как тебя родители отпускают в ночь, приключения себе на жопу выискивать? — приступил поп к допросу.

— Мамка уехала от нас. Папка на заводе в ночную. И еще меня Ванда разбудила, к окну прилетела, чтобы на нас ругаться.

— Ванда у окна летала? — переспросил встревоженно истопник. — Или все во сне было?

— Летала, — Егор упрямо поджал губы. — Хотела мамку побить. А мамка и так струсила, сбежала от нее. Ванда крыс и клопов напускает, полную комнату.

— Тебе тоже не мешало бы уехать, мальчик, да подальше, — сказал истопник.

— Мне некуда, вот я к вам и хожу, — сказал ему Егор.

— Ты видел, чем мы в сквере занимались? — перебил его поп сварливым голосом.

— Да, — Егор боялся врать. — Но я ничего не понял.

— Еще не хватало, чтобы ты понял! Забудь все. Кузьмич, — повернулся поп к истопнику, — сваргань с ним чего-нибудь такого. Тут и я не возражу, желательно его памяти лишить.

— Надо покумекать, — рассеянно отозвался истопник.

Истопник отошел от Егора, взял у стены совковую лопату, покидал угля в гаснущую печь. Вся эта длинная ночь была холодная, будто не август, а уже конец октября.

— Отнесем его домой? — спросил поп.

— Утром, когда папаша вернется. Сейчас пусть поспит, — решил истопник.

— Я не хочу, я не могу спать! Болит же! — встревожился мальчик, к нему вернулись все предыдущие опасения за свою жизнь.

Но истопник его не слушал, подошел, грубо закрыл ему глаза грязной, вымазанной в угле ладонью и забубнил затихающим, усталым голосом:

— Спи, спи, салага, устал, досталось тебе... Все обойдется, а завтра станет полегче...

Егор поверил и крепко заснул.

6

После этого нагромождения событий и опасностей вдруг наступило затишье, на две недели. Конечно, компания Ханны по-прежнему гоняла Егора. По-прежнему кричала и материлась на людей дворничиха Ванда. Чадила труба над котельной, а значит, там жил и работал истопник. По утрам ревели с Невы гудки пароходов, им вторили гудки заводов на набережных и на Большом проспекте. У их берега, возле набережной лейтенанта Шмидта, поставили старый списанный пароходик, который вскоре дал течь и наполовину затонул. Егор изучал пароходик целыми днями, исследовал трюмы, моторный отсек, устройство мачты. Он решил при первой оказии удрать на пароходике подальше от врагов. И корабль для путешествий звался подходяще — «Полярный Одиссей».

Была одна счастливая особенность у этого затишья. Остальные дети пошли в школу, а Егор не пошел. Папка-то, что называется, запил. Мамка не вернулась, переехала к другому мужику (по слухам; ее никто не видел) и подала в суд на развод. Ни портфеля, ни тетрадок, ни одежды для школы Егору не купили. Да и какая там учеба, если в их комнате даже пища стала редко появляться. Ели хлеб и жареную картошку с сырой луковицей для аппетита. Готовил Егор сам, снискав некоторое уважение у соседок на кухне. Папа с каждым днем становился скучнее и равнодушнее. Он взял отпуск на работе, спал да ходил рыбачить. Рыбы ни разу не принес; он пропивал улов, возвращался очень грязный и пьяный, валился в сырую вонючую постель и храпел.

А потом, через две недели пришла суббота. Соседи лихорадочно и рьяно приготавливали на кухне борщи и пельмени, дышать папе и Егору стало совсем трудно. Поэтому оба решили уходить, Егор к пароходу, а отец на рыбалку. Мальчик бегом выскочил в арку, не замеченный врагами, и радостно побежал к реке. А отец замешкался, столкнулся с собутыльником, у того под пиджаком грелась большая бутылка «Яблочного». Они присели у фонтана, приняли на грудь для согрева. Приятель задремал, папка Егора собрался было идти дальше, на реку, стал собирать рассыпавшиеся снасти. Тут и подошла Ванда, тоже подвыпившая, чем-то с утра недовольная, и понесла на отца:

— Гляньте на него, на ханыгу! Жена у него сучка, нашла кобеля покрепче, сбежала! А сам-то уже алкаш беспомощный, на виду честного народа, на виду детей и стариков надирается. Ты чему молодежь учишь? Тут мои дочки играют, а ты газончик засираешь...

— Заткнись! — сказал грубо папка Егора, вино его расхрабрило, и он с размаху, зло влепил Ванде пощечину.

Сам не ожидал такого успеха. Баба, что в ширину больше, чем в высоту, весом в два раза превосходившая слесаришку худенького, отлетела от него, с трудом устояв на ногах. В субботу двор был полон старух и праздношатающихся людей, все обмерли и придвинулись, готовясь к зрелищу роскошной драки.

А дворничиха почему-то не захотела кидаться на пьяного рыбака. Она стала пунцовее вареного рака, она затряслась от того, что не знала, как пострашнее, помучительней отомстить за позор на виду у всех. И вдруг успокоилась (лишь внешне, но все это поняли): у Ванды мелкой дрожью налились толстые руки, задергалась и взметнулась нечесанная грива волос. Взвился над людьми голос — густой, невразумительный, монотонный рык, от которого всех вокруг как-то забеспокоило. И люди стали отбегать и прятаться от лиха.

— Забери тебя вода, забери тебя тина, опутай ноги осока, всоси тебя жижа и омут... Пусть брюхо твое прочистят рыбы, пусть глаза проглотят угри, и желудок, и сердце, и кишки твои вылезут наружу...

— Замолчи! Замолчи, стерва! Не смей! — закричал кто-то с отчаянием.

Это от котельной к Ванде бежал истопник, услышав ее мерзкий вопль заговора.

Как сомнамбула, Ванда медленно развернулась к истопнику. Протянула руки и заговорила снова:

— Ты тоже скоро сдохнешь. Ты не уйдешь от нас. И земля тебя не примет. Вода не примет. Огонь не возьмет. Мучиться тебе нескончаемо. Я это знаю, слышишь, знаю!

У истопника от ярости перекосило лицо, он подошел, в упор глядя на беснующуюся расширенными черными зрачками. Сказал ей что-то, чего никто не расслышал (самые смелые к этому моменту дежурили в окнах и в дверях подъездов). Но от его слов снова дворничиху отшвырнуло, повалилась она на землю. Все видели, что истопник к ней пальцем не прикасался.

Ванда еще некоторое время ворочалась и охала, лежа в большой луже у засоренной решетки водостока. Истопник отвернулся и ушел в котельную. Отец Егора, смущенно помявшись, тоже решился уйти. Никто из зрителей не подошел и не помог мокрой дворничихе, и чего больше — страха или злорадства — было в этом бойкоте, никто бы не взялся определить. Даже все три дочки держались в сторонке.

Папа Егора пришел на любимое место, около доков. Проверил сеть, тайком заброшенную на ночь. Местного отделения милиции опасаться не приходилось, раз в неделю рыбак снабжал их свежей рыбкой. А вот собратья рыбаки могли при случае и сами сеть выбрать, и донести куда надо. Но в этот раз ничего не приключилось. Улов был так себе: несколько коряг, пара мрачноватых тощих ершей, горсть прозрачных уклеек в палец длиной, зато был и красавец налим. Старый, здоровенный, какой-то даже бесформенный, темно-зеленый, будто кусок отполированного морем базальта. Отец вывалил добычу в кусок полиэтилена, забросил две удочки, поставил спиннинг на проводку, а сам пока закурил. Был погожий денек, сильно припекало солнышко, и вино в желудке стало плескаться, туманя голову. Налим никак не засыпал, грузно ворочался и шлепал здоровенным хвостом, презрительно позевывал, словно дразня рыбака. Отец хотел было долбануть рыбу по голове, да поленился. Клев шел нормально, стихая к полудню, затем пришло время подремать и рыбаку.

Очнулся, будто сердце дернулось от волнения — налим выбрался из свертка и ловкими шлепками приближался к воде, переваливаясь со ступеньки на ступеньку по спуску.

Еще сонный, отец вскочил, подбежал к налиму, нагнулся, чтобы ухватить рыбину. Но затекшие ноги разъехались в стороны на скользких, покрытых зеленой тиной ступенях; он тяжело опрокинулся назад. Ударился затылком об острые гранитные плиты, обмяк. Его тело медленно, нехотя съехало в воду — дно здесь углубили для стоянки судов, поэтому отец сразу ушел глубоко, с легким всплеском, без следа. Никто не заметил, да и сидело поодаль лишь два-три рыбака, несколько женщин выгуливали собак.

Налим, будто удовлетворенный местью, замер, оставшись вместо рыбака греться под солнцем. Вскоре прилетели две чайки, подравшись и громко разоряясь, разорвали налима на несколько кусков, давясь, сожрали рыбину без остатков, запрокидывая к небу хищные гнутые клювы.

Потом по небу поползли тяжелые тучи. Издалека донесся первый тяжелый раскат грома, похожий на полуденный выстрел пушки с бастиона Петропавловской крепости. Люди заспешили по укрытиям. Ударили по набережным монотонные сильные струи осеннего дождя, побежала по асфальту и граниту вода, смывая в Неву снасти отца Егора, так что совсем не осталось следов его присутствия на Неве. Удочки утонули, а сеть медленно расправилась из комка на воде и поплыла по реке в Финский залив.

Гроза не прекращалась до ночи. Егору долго пришлось сидеть на лестничной площадке третьего этажа, дожидаясь отца с рыбалки. Но тот и не думал появляться — запил с приятелями, заночевал в другом месте — так оценил его отсутствие мальчик. Вероятно, пили в коммунальной квартире и все соседи, не слыша стука мальчика (дотянуться до кнопок их звонков на двери у него не хватало роста). Вот и пришлось сидеть в подъезде: в открытое окно приносило запахи свежей юной осени, запахи речной воды и грозового воздуха. Молнии сверкали все ближе, гром раздирал небо на части прямо над их двором. Егору было страшно, но от окна он не отходил, надеясь увидеть что-нибудь интересное. Хохотал, когда мокрыми испуганными курицами мчались по лужам прохожие.

Стемнело, никто уже не бегал, утихал пьяный шум и раздор в окнах. Раза два стекла взрывались брызгами (кто-то запустил бутылку, или в драке перестарались), яростные матерные ругательства освежили и без того напряженную атмосферу. Гроза, отъехав подальше за Неву, осветив южную половину неба над Ленинградом желтыми и красными всполохами, замедлила ход, притихла, а потом повернула вспять, снова наезжая черным, испещренным огненными зигзагами брюхом на Васильевский остров.

Наверно, дело было около полуночи, когда из флигеля выползла под проливной дождь белая фигура. Егор даже не сразу определил, кто выполз — раньше Ванда бодро выбегала, сотрясая двор шагами и матом. Теперь же словно сама чего боялась, оглядываясь на небо, в мокрой облепившейся ночнушке прошла к фонтану и набычилась, сжалась в ком, чего-то дожидаясь. Егор высунулся из окна, рискуя свалиться, чтобы лучше видеть.

Сквозь поределые хлопья листвы на тополях он разглядел, как Ванда содрала с себя ночнушку. Толстый, круглый как шар, живот вывалился и закачался под огромными лепешками грудей. Ванда, раззадоривая себя, стала что-то покрикивать, пританцовывать, как деревенские бабы пританцовывают в начале плясок. На кухне мальчик часто видел моющихся соседок, так что нагота сама по себе его не удивляла. Но Ванда была омерзительной в своей наготе. Она уже вопила и кричала странные гортанные слова во все горло, хлопая себя по ляжкам, по грудям с огромными бугристыми сосками, по густо заросшему низу живота, скача с места на место, выбивая чечетку пятками в листьях и в месиве луж.

Вылез в открытую дверь ее участковый, видимо под сильным градусом, в кальсонах и с пистолетом. Посмотрел тупо на танцы сожительницы, воодушевился и начал стрелять в небо. Словно отвечая — молния коротко вспыхнула над маленьким двориком, змеиный отросток ее на миг коснулся фонарного столба. Оглушительно взорвалась лампочка, окатив милиционера стеклянными брызгами. Он упал на четвереньки и испуганно пополз обратно к крыльцу. А Ванда закричала, увеличив скорость своих танцевальных па. Из котельной вышел истопник. Сперва смотрел, как Ванда танцует, потом медленно пошел к ней. Она, словно не замечая или, наоборот, оскорбляя его, вертела огромными половинками задницы, изгибалась, крутила руками и вопила, вопила про что-то свое.

И снова грохнул гром, так что у Егора заложило уши. Огромный зигзаг молнии, расколов на две неровные половины все черное небо, протянулся к Ванде, к фонтану, но в последний момент свернул и ударился об крону самого старого и толстого тополя в скверике. Тополь дрогнул, полыхнули огнем его мертвые ветки на макушке, и вся махина с толстыми ветвями, как подрубленный стебель пшеницы, содрогаясь, упала на землю. Комлем своим тополь попал по тощей, неприметной в темной пелене ненастья фигурке истопника.

И сразу все свернулось, прекратилось — так пьеса добегает до финала, сверстав нужный итог и исчерпав запас эффектов. Не гремело и не сверкало в небе. Уполз во флигель милиционер. Устало подобрала мокрую тряпку ночнушки Ванда и, тяжело ступая босыми ногами, блестя мокрыми телесами, пошла к себе в дом. А Егор бежал к придавленному истопнику.

Как молот, тяжелым, беспощадным весом ствол ударил старика по плечам (голову судорожным движением несчастный успел убрать), перебив разом позвоночник, ребра грудной клетки, суставы плеч. Ударив в первый раз, дерево спружинило о землю, подскочило и упало рядом, прижав одну ногу истопнику. Теперь он лежал вверх лицом, и дождь обмывал вскрытое, безжалостно исковерканное тело, смывая с раздробленных, торчащих диким хаосом желтых костей кровь и грязь и прилипшие листья. Старик был жив, даже не потерял сознания. Он хрипел, а когда Егор подбежал, старик попытался что-то сказать, пошевелить пальцами беспомощных вывернутых рук. В горле сразу забулькала кровь, выплеснулась слегка изо рта.

— Туда, — всхрипнул старик и мотнул головой в сторону котельной.

— Оттащить? Я сейчас, вы только не умирайте... — хныча, попросил мальчик.

И потащил его в котельную, сперва высвободив ногу из-под дерева. Тянул за воротник пиджака, потому что хватать за руки или ноги было невозможно, члены грозили оторваться при малейшем усилии. Ноги у Егора скользили по мокрым листьям, от беспомощности и страха он ревел в голос, падал в лужи и в желтые прогалины глины, весь вымазался. Но тащил и тащил, по сантиметрам, старика к открытой горячей двери котельной.

В котельной он оставил старика на полу, посреди помещения. Включил свет и, опомнившись, хотел бежать, звать на помощь. Но старик, до того молчавший, даже не стонавший при переноске, вдруг сказал отчетливым, напряженным от усилия голосом:

— Не смей никого звать.

— Я не здесь. Я в больницу побегу, которая на двадцать девятой линии... — Егор думал, что старик боится Ванды.

— Нет, никого нельзя приводить. Слышишь? Никто не должен меня увидеть. И ты уходи.

Снова вспенилась и расплескалась кровь в его разверстом рту. Опустились пленки век на глаза. Егор решил, что он умер, и присел на корточки возле двери, не отводя взгляда от калеченного. Но месиво мяса и костей на груди старика продолжало трепетать. Свистел, просачиваясь из порванных легких, воздух. Мелко дрожали ноги, шевелились, что-то загребая, пальцы на правой руке. Старик не умирал. Прошли минуты, а сколько — мальчик не знал, но истопник снова открыл глаза и повернул голову к нему.

— Кто здесь? — спросил он, словно перестав видеть.

— Это я, Егор, — сказал робко мальчик.

— Уходи. Тебе нельзя оставаться.

— Я не брошу вас, дяденька, — сказал ему мальчик.

— Пошел вон, пошел, пошел, — громко шептал истопник, а его тело начинало биться в судорогах.

Егор не выдержал ужаса происходящего, выбежал во двор. Продолжал лить дождь, косые струи хлестали по веткам тополей и груш. Исходили пузырями лужи. Фонтан наполнился водой наполовину. По огромной туше упавшего дерева пробегала легкая рябь от крупных капель, будто дрожал кит, выбросившись на пляж.

— Помогите! Дяденька умирает! — крикнул, набравшись решимости, Егор.

Но в шуме воды и ветра его голоска нельзя было расслышать. Хотя появились за темными стеклами чьи-то сплюснутые лица. Пьяные и сонные люди смотрели на Егора, не проявляя никакого интереса и участия.

— Там умирает!.. Деревом придавило!.. Помогите же! — кричал и показывал мальчик.

Лица, одно за другим, исчезали в тусклых проемах окон. Тогда он решил вернуться в котельную.

Словно сменили лампочки — другой свет был в котельной. Тусклое, красное освещение рябило глаза. Огромная черная лужа крови блестела на дощатом полу, отражая всполохи красного света. А искалеченное тело непостижимым образом воссело на стуле возле стола. Голова с распахнутыми пустыми глазами отвалилась назад, за плечи, на натянутой шее проступил острый кадык. Вспоротые ребра мелко подрагивали под мокрой разорванной рубахой, роняя бисеринки крови на штаны и на пол.

— Вернулся, миленький, не бросил старичка, — сказал истопник, почти не шевеля ртом, не поворачиваясь; сказал совсем другим, писклявым и веселым голоском.

— Никто не пришел. Я кричал, а они... — с обидой рассказал Егор.

— Сволочи, суки, мразь, — опять иным, яростным скрежещущим голосом ответил старик. — А-а-а, иди сюда, дай руку. Я умираю, дай руку, мальчик, подарю силу. Ну иди, иди ко мне, хороший мой...

Какая-то свежая и сильная боль скрутила его тело, бросила лицом на стол, затем бесцеремонно скинула со стула на пол и била, била по беспомощному телу, а старик полз в угол своей фанерной каморки. Тело сотрясалось, корчилось, на лице плясали, сменяясь, гримасы и страшные рожи. Егор не мог подойти — он боялся все больше.

Но истопник стонал все жалобнее, корчи делались все невыносимей. И жалость, или какая-то другая сила толкали мальчика вперед.

— А, дождались, суки, рады, рады, вижу, ух, морды, хари, все уже... Уходи, беги, спасайся, я не могу терпеть...

— Кому спасаться? — замешкался мальчик.

Но вернувшийся тоненький голосок залепетал другое:

— Где же ты, мальчик? Иди, помоги, я умираю. Папку твоего убили, я умру, ты один останешься, возьми помощь мою. Возьми силу. Останься вместо меня. Мне страшно, дай руку, помоги...

— Я здесь, дяденька, вот рука... — Егор не мог поймать прыгающую горячую ладонь старика.

А ладонь с размаху ударила мальчика по лицу, — Егор отлетел в самый угол. Старик выгнулся немыслимой дугой и закричал:

— Господи, прими же меня! — и заорал дурным голосом от новых ударов боли.

Егор подбежал и поймал руку истопника. Рука страшно впилась в его локоть, сноровисто нащупала пальчики, вплелась в крепкое, невыносимое рукопожатие.

— Нашел! — хихикая, как пьяный, закричал старик.

Голова старика развернулась к Егору. Зрачки полностью вылезли из орбит, двумя огромными черными ягодами нависли над ним, трезвые и спокойные. Пытки оставили тело, оно замерло.