Одинокий колдун

Мама, ничего уже не говоря, схватила чемодан и стала кидать в него свои платья и лифчики, трусы и всякие бусы и серьги.

— Я не могу... Больше не вынесу, с ума сойду... Пропади оно пропадом, — едва выговорила сквозь слезы.

Папа и Егор переглянулись, никто не решился спросить, чего не может мама. Им обоим казалось, что вины их хватает для любых ее обвинений и поступков.

Так они смотрели молча, как мама с чемоданом выскочила из квартиры. Папа, смурной и вздыхающий, выглянул из комнаты в коридор: коммуналка была тихой и безлюдной. Взрослые ушли на работу, дети ушли во двор. У папы Егора сегодня была ночная смена, вот он и остался, и участвовал в скандале.

— Ты, значит, пока помалкивай, что мамаша нас оставила. Ага? — попросил отец сына. — Глядишь, успокоится и вернется еще. Она горячая очень, и другой, солидной жизни хочет...

— Знаешь, папа, мне кажется по-другому. Мама давно хотела уйти. А сегодня много поводов нашлось, — грустно и серьезно ответил Егор. — Но я болтать об этом не буду. Скажем, что мама уехала к бабушке, поухаживать. Все подумают, она Ванды испугалась, переждать решила.

Они собирались ударить по рукам, но дверь в комнату распахнулась от пинка. Вернулась мама с чемоданом. Хотели обрадоваться, да не успели.

— Я не смогла уйти отсюда! — истерически взвизгнула мама. — Там закрыли наглухо ворота в арках. Выпустите меня, вы все за это ответите!..

Егор побежал на разведку во двор. Массивные старые ворота в обеих арках были отворены к стенам. Он побежал обратно и сказал маме об увиденном факте. Объяснил, что так быстро открыть тяжелые заржавленные ворота никто бы не смог. А мама ему не поверила. Ей просто померещилось, что ворота заперты, и какие-то голоса или существа кричали от ворот ей ругательства и угрозы. Мама плакала, трясла мужа и требовала, чтобы ее выпустили.

— Тогда, может быть, тебя через окна первого этажа на проспект переправить? — сделал дельное предложение папа.

— Хочешь ославить на всю округу? И не согласится никто. Ее же все боятся, это ее происки, ее штучки, я знаю. Польское отродье! Сволочь, над людьми экспериментирует!

— Ты о ком? — не понял муж.

— О Ванде, о ком еще. Ведьма проклятая!

Егор смотрел, не отрываясь, на стену их комнаты. И не решался кричать или говорить, чтобы не нервировать маму еще больше. По стене в больших количествах расползались клопы. Они лезли из щелей и трещин в углах потолка, из плинтусов и дырок в обоях, лезли на потолок, под фотокарточки и вырезанные из «Огонька» иллюстрации на стенах, сыпались на пол. Егор тронул папу за руку, показал глазами на стену. Папа вгляделся, вздрогнул, взял за руку жену и вывел из комнаты. На кухне налил ей из чайника кипятка.

— Попей водички. Мы придумаем что-нибудь. Голова что-то плохо варит.

— У меня бутылка водки есть. Выжри ее, может быть, ума прибавится, — грубо съязвила мама, выпив полный стакан воды.

— Нельзя мне, — задумчиво отказался муж. — Ты уйдешь, я один с мальцом останусь.

Егор пришел на кухню, помыл в умывальнике руки с мылом. До этого он пытался остановить нашествие клопов, давил их пальцами. Аромат от давленых клопов шел густой и мерзкий.

— Можно, значит, или в окно, или через подвал. Если ты, мама, через ворота все еще боишься, — попытался помочь советом сын.

Папа кивнул, поскреб щеку указательным пальцем.

— В подвал я не спущусь, — встревожилась мама. — Мало ли каких напастей мне там наготовлено! Я дура, не верила, а она же ведьма, она сумасшедшая.

— Дворничиха? — папа пожал плечами. — Мужики говорят, что иногда чего и могет. Знаю, червей и мотыля заговаривает, клюет после этого неплохо.

— Можно и на веревке с нашего этажа спуститься. Или с чердака по пожарной лестнице. По водопроводу, — выдавал предложения Егор.

— У Верки комната не заперта. Окна на улицу. Обвяжем тебя веревками понадежней и осторожненько спустим. Только бояться не надо! — загорелся и папа.

Мама хотела что-то крикнуть, но лишь всхлипнула. Помолчала, а потом вдруг решилась, кивнула коротко. Так ее и спустили на Большой проспект. Веревок намотали целый сноп, а мама все равно боялась оторваться и разбиться. Но тут папа проявил себя: сплел из узлов сидушку, как на парашюте маму спустил, они понемногу травили, чтобы голова у мамы не закружилась. Затем и чемодан ей отправили. Никем не замеченная, радостная от удачного бегства, мама ножом порубила на себе все сплетения и, не поблагодарив, не взглянув в их сторону, с чемоданом помчалась прочь, к автобусной остановке.

— Вот и все. Тю-тю, — сказал папе Егор.

Папа кивнул. Они уничтожили следы бегства, пошли в комнату и часа два охотились на клопов. Папа намешал цемента и залепил дыру в стене. Устали и измучились. Папа завалился поспать перед уходом на завод, а Егор посидел, поскучал и решил идти во двор. На разведку, так он сам себе определил задачу.

4

Он очень осторожно выглянул из подъезда, изучил окрестности. Накрапывал дождь, постукивая по железным крышам и козырькам подъездов. Егор обрадовался, что ветер разворошил кучи листьев, сметенных Вандой. Было довольно холодно; на мальчике теплого свитера или плотных штанов не было — лишь шорты и байковая рубашка. А тяжелые тучи темно-серого цвета обещали большую непогоду, зловеще меняли свои очертания, оставаясь в воздухе над двором. Тополя трещали и шумели под ветром. Ломались и с хрустом падали на газон и в чашу фонтана засохшие ломкие ветви и сучья.

На плавнике мокрого дельфина нахохлилась большая серая ворона. С краю бордюра сидела Малгося, в красивом свитере с орнаментом, в лыжных узких штанах. Она насобирала большой букет из опавших желтых и красных листьев, теперь любовалась и вдыхала, зажмурясь, горькие терпкие запахи. Егор пошел пообщаться с любимой девочкой, сердце у него екало от напряжения.

— Здравствуй, Малгося, — сказал девочке и присел рядом.

Она кивнула и весело выпалила:

— Ханна тебя поколотить хочет! И мамка ее настрополила, сказала, нагони на этого змееныша страху!

— И ты тоже думаешь, что я фашист и змееныш? — так грустно и печально, как только мог, спросил Егор.

— Нет, я знаю, это просто обзывательства, — хихикнула Малгося. — Фашистов давно поубивали. Правда, мамка говорит, ты вредный. А я не верю, ведь со мной ты не вредный, — Малгося кокетливо оглядела Егора.

— Ты очень хорошая, — с жаром сказал мальчик. — Вот подожди, у меня друг появится. Он Ханне по мордасам даст, и ты будешь со мной гулять.

— Это кто появится? — удивилась Малгося.

— Вон тот дядька, он печку топит в «котелке».

«Котелком» они называли котельную. Малгося отреагировала очень бурно: вскочила и отбежала от Егора, растеряв все собранные листья. На лице ее был испуг.

— Егор, ты что! Это жуткий дядька! Мама говорила, он детей ест, по ночам ворует, он пьет и жуткие песни поет.

— Ну и что? Пусть себе пьет и поет. Мамка твоя тоже через день с участковым пьет и горланит, когда захочет. А про детей враки, такого не бывает. Этим лишь маленьких взрослые пугают.

— Значит, все про тебя правда, раз ты с колдуном связался! — крикнула издалека Малгося.

Егор был поражен такой несправедливостью: у самой мамка крутая ведьма, а сама других колдунами обзывает.

— Малгося, у вас все ненормальными получаются. Я змееныш, старик безобидный колдуном стал, кто кем еще станет? А мамка твоя злая, и Ханна злая. Ты не будь как они, давай со мной дружить.

Но тут каркнула пронзительно ворона за его спиной, захлопала торжествующе крыльями. Из подворотни с визгом вбежала во двор компания Ханны. Все три пацана и их толстая большая предводительница закричали, увидев Егора:

— Смерть шпиону! Хватай! Бей! Лови фашиста!

Егору оставались секунды, чтобы улепетывать, спасая шкуру. Он сделал несколько кругов вокруг фонтана, спугивая дремавших на кучах листвы котов, потом потерзал преследователей заячьим петлянием вокруг деревьев, ломанулся по кустам. Два раза вокруг флигелька обежал, а потом из арки в арку сиганул, за вторыми воротами притаился. И враги потеряли его след. Рыскали без толку по двору. Малгося, которая в погоне не участвовала, видела, как он за ворота протиснулся. И он ее видел — она ковыряла в носу пальцем и задумчиво смотрела в его сторону. Сестра встряхнула ее, спрашивая про Егора. И он стал на минутку счастливым, когда любимая отрицательно покачала головой. Пацаны сторожили подъезды и сквер, чтобы схватить его при первом же появлении.

А у Егора кружилась голова, тошнота мешала стоять и ждать. Ханна, когда погоня была, на бегу ловко метнула камень, попала по затылку. Теперь потихоньку сочилась сквозь волосы кровь, капая на чистую новую рубашку. Мамка увидит, убьет сразу, — тоскливо подумал мальчик, — стоп, нет же мамки! Она бросила их.

Но грустить больше не стал, решил, что есть у него в запасе кое-какие преимущества.

От ворот он выбежал наружу, на проспект, обошел двор по проспекту и линии. Вбежал во вторую арку, и прямым ходом подался к котельной. За ним с гиком мчались пацаны. Егор надеялся, что истопник не отдаст его на пытки Ханне. Вбежал, увидел, что внутри пусто и тихо, ужаснулся и потерял сознание, упав на грязный пол.

Очнулся несколькими часами позже. Болел затылок, он хотел пощупать больное место, рука наткнулась на чужую большую ладонь, лежащую на его голове. Егор почувствовал, как тяжела и горяча эта ладонь. Будто она обжигала ему голову, и не саму голову, а внутри ему мозги грела. От жара он плохо соображал и почти не видел. Понял, что лежит на топчане в закутке истопника, укрытый чем-то теплым и мягким (курткой старика). А сам старик сидит рядом, смотрит на него, не снимая с головы ладони.

— Кто тебя так приложил? — спросил удивленно истопник.

— Ханна булыжником попала.

— Ну ты даешь, уворачиваться надо. Такая шишка вскочила, я и не видел таких здоровенных. И кровушка тебе в голову просочилась. Эта, как ее... гаматома на мозге. Мог запросто окочуриться.

— Я всегда уворачивался. А сегодня и мамка с Вандой поругались, и крысы напали, и клопы, Малгося вас колдуном обозвала, — Егор не любил жаловаться, просто очень грустно ему было, — ушла насовсем мамка, вот я и огорчился, а Ханна как раз камнем тюкнула...

— Почему мамка ушла?

— Дворничиха ее напугала, ворота не выпускали, крысы пришли.

— Да, не из стойких твоя мама. На стороне погуливала, верно?

Егор не ответил, потому как не понял, о чем бормочет старик. Захотел встать, не смог, сил в теле не было, одна лишь противная слабость. И истопник придержал его:

— Полежи еще полчаса. Нельзя тебе вставать, я тебя маленько облегчил, ну, скажем, обесточил, чтобы болячки сами наружу вытекли.

Рука старика продолжала давить жарко на голову, и скоро Егор заснул. Когда проснулся, слабым и потным, услышал, как истопник разговаривает с тем самым толстым мужиком, что вчера на него накричал.

— Митя, скажи по совести, тебя назад не тянет? Ты хорошим священником был, проповедником и лекарем исповедален, умел из людей хорошее наверх вытягивать, — говорил истопник.

— Нет, все позади. Сам я не тот, грязен зело и грузен, аки бочка. Назад нет пути. И меня это не печалит. А вот если с нашим делом не справимся, плохо будет. Тогда вот и на том свете мне покоя не найти. И тебе не найти, так и знай, хоть ты и нехристь еретическая. За тебя мне маленько страшно, черен ты, парень.

— Судьба меня в черное вымазала, — буркнул истопник.

— Сам-то каков? Пачкаешься, страстям потворствуешь, иной раз мерзости не гнушаешься, бога гневишь.

— Мне не отбелиться уже, Митя, как и тебе пить не бросить. И подумай внятно, брошу я свои черные занятия, хватит тебе молитвы и водицы святой, чтобы кладбище огородить? То-то и оно. Черное с белым тут накрепко перехвачено.

Егор чуточку раздвинул ресницы: оба старика сидели на стульях вокруг стола. Вяло жевали. На расстеленной поверх неструганных досок газете лежали сало, очищенные луковицы, большие ломти ржаного хлеба.

— Как там ведьма? — спросил толстяк.

— Что-то копошится, готовит пакость. Какую, я пока не понял. Я старею, она силу набирает, зараза, ей всего лет сорок, да и бабы такие к старости лютеют неимоверно. Недавно выселить меня решила, комиссию из горсовета привезла. Ничего, пока она меня побаивается, не поняла, что я чистым злом не оперирую и слаб как пьяный карась на песке. Если дотумкает, вот тогда худо мне придется.

— Зачем тебе мальчик? — злым неприязненным голосом спросил вдруг толстяк. — Не притягивай, не впутывай его, слышишь!

— Ничего я, Митя, не замышлял насчет пацана. Бьют его здесь, вот мамка бросила, сам ко мне зашел.

— А турнул бы сразу, да по шее слегка, и не приходил бы! Как звать его?

— Егорка, вроде, — нехотя ответил истопник, и убрал руку со лба мальчика.

— Эй, Егорка! — рявкнул толстый.

Егор понял, что лучше не притворяться, сел и исподлобья глянул на толстого.

— Подслушиваешь? — спросил язвительно толстяк. — Грешишь, малец? А ну, уматывай и не возвращайся. Не то прокляну тебя, нехристь!

— Не напугали, — гордо сказал ему Егор и пошел к двери.

Истопник захохотал: — Да, парень, нынче проклятиями никого не напугаешь...

— Стой, — опять крикнул мальчику толстяк. — Ну-ка, скажи, ты на самом деле крещеный или как?

— Не знаю, — Егор даже плечами пожал, такие глупости спрашивали.

— Значит, точно нехристь. Пошел вон, чтоб духу твоего!..

Егор вернулся домой. Было темно на дворе, отец запаздывал на работу, его дожидаясь. Отругал немного, затем показал, где ужин лежит (кусок жареной рыбы и сухая горбушка от буханки), зачем-то поцеловал неумело, уколов щетиной, и ушел. Кушать Егор не хотел — от запаха пищи подташнивало. Лег, не постелив ничего, на кровать в одежде и заснул опять. Даже клопов и крыс не успел побояться перед сном, потому что все еще слабым был.

Спалось ему несладко, казалось, что и не спит, а дремлет и все в комнате видит. Будто снова залезли в их комнату крысы. Нагло и весело скачут по стульям, столу, буфету, обнюхивают все вещи и брезгливо морщатся. И у жирных крыс были головы Ванды, Ханны и третьей дочки дворничихи Альбины, альбиноса и глухонемой от рождения. Такой белой крысой с красными бусинками глаз была Альбина, и он подумал, что это она, а не Ханна, самая противная и опасная крыса. И с огорчением он смотрел на симпатичного веселого крысенка (похожего больше на хомячка) с рожицей Малгоси... На стенах и потолке блестящим живым ковром повисли полчища клопов, зудели злые осенние комары, били в окно перепончатыми крыльями летучие мыши. Со двора доносились плаксивые, выворачивающие душу завывания и визги котов.

А потом он устал спать — слепил свет луны из открытого окна. Егор встал, чтобы задвинуть шторы, подошел к подоконнику. Загремел кольцами на гардинах.

— Не смей! — крикнули ему.

Напротив окна висела в ночном лунном воздухе неуклюжим и непристойным кулем дворничиха Ванда.

— Тамарка, сучка, дрянь, выгляни, полюбуйся, кто к тебе пришел, — шипела дворничиха, для убедительности тыча в стекла веником метлы.

Сухие прутья царапали по стеклу, издавая противный дребезжащий звук. Егор разглядел искаженное лицо Ванды, сказал то же, что и обычно:

— Добрый день, тетя Ванда.

— Это ты, змееныш? Чего у окна торчишь? Зови мамку, я с ней сейчас разберусь. Кровавыми слезами зальется!

Прикрыв глаза от слепящей, как прожектор, луны, Егор разглядел, что толстая противная Ванда почти не одета. Рваная ночная сорочка криво свешивалась с жирного плеча, обнажая большую, пухлую левую грудь. Вокруг соска на груди у нее росли пучки черных волос.

— Улетайте, — посоветовал ей Егор. — Мамы все равно нету. Она уехала далеко.

— Куда уехала? Не ври, змееныш. А то доберусь, придушу за тоненькую шейку.

— Сказала, что не выносит скандалов, поедет отдыхать в деревню. Мы ее с чемоданом по веревке на ту сторону спустили, — объяснил Егор.

— Адрес оставила? — деловито осведомилась Ванда.

— Нет, ничего не оставила, — грустно покачал головой Егор.

— Ничего, ты ей скажи при встрече, что не жить ей, падле! Никто меня безнаказанно не оскорблял. Гнить ей в земле, где бы ни скрылась. И вам с папашей гнить! — радостно и безумно тараторила дворничиха.

Она закинула голову вверх, к небу и луне, и медленно, как воздушный шар, украшенный нечесанной гривой волос, опустилась на потрескавшийся асфальт у подъезда. И пошла к себе во флигель.

Егор сидел у окна, смотрел во двор, где черными драчливыми тенями бесшумно метались собаки и кошки. Думал о маме, о себе. Крыс и клопов в комнате тоже не стало, если они не были его кошмарным сном. Но тогда и Ванда летала в этом сне? Чего же он сидит в трусах на холодном подоконнике и смотрит на царапины и трещины в стекле, оставленные метлой дворничихи?