Лента Мёбиуса

Кто же позвал меня этим ранним утром? И зачем? Что должен был услышать я и понять в этом голосе? Над чем задуматься? Что сделать?

Я проделал всё положенное утреннее: бритва, зубная щетка, чай, галстук… Стал жить, как всегда: машина, светофор, компьютер, заметенная жёлтой листвой вечерняя дорожка в сквере…

Но весь день, а потом еще несколько дней кряду всё нет-нет, да и звучал в ушах тревожащий душу и отчего-то волнующий сердце голос:

– Саша!

Протоплазма

Семён Семёнович собирал грибы, когда над березняком вдруг появилась большая летающая тарелка. Узким мощным лучом она осветила поляну, на которой застыл грибник. Оказывается, уже ночь и Семёну Семёновичу удивительно, как же это он, пожилой, серьёзный человек собирает грибы потемну?! Это его удивило даже больше, чем летающая тарелка. Видно, я старею, подумал он, совсем соображать перестал.

Тарелка снизилась, зависла над самыми верхушками берёз, и Семён Семёнович услышал возникающий прямо в черепной коробке вопрос:

– Что ты тут делаешь, протоплазма?

Семён Семёнович обиделся:

– Я не протоплазма, а человек. Специалист высшей категории, и зовут меня Семён Семёнович Горбунков.

– Мы знаем, как тебя зовут, мыслящая протоплазма, мы спрашиваем, что ты тут делаешь?

И тут Семён Семёнович понял, что попался. Нельзя же сознаться им, что он, мол, грибы собирает. Какая же мыслящая протопл… тьфу! какой же нормальный человек станет собирать грибы ночью?! Так по нему, чего доброго, обо всём человечестве чёрт те что подумают! Семён Семёнович принялся лихорадочно соображать, что бы такое соврать убедительное, не позорящее человеческую расу. Но в голову ничего не приходило. И тут он неожиданно для себя задал каверзный встречный вопрос:

– А вы тут что делаете, наблюдатели за протоплазмой?

Но с тарелки ответили довольно язвительно:

– В твоём вопросе, протоплазма, уже содержится ответ: наблюдаем за протоплазмой!

Всё-таки они есть, с остановкой дыхания внезапно осознал Семён Семёнович, есть! Как же ему повести диалог, чтобы не опозорить Землю перед пришельцами.

– А правительство знает, что вы здесь? Не боитесь, что по вам сейчас ракетой класса «земля-воздух»?

В ответ как бы хмыкнули, но ответили:

– Знает, знает ваше правительство, и не ваше знает тоже. Пробовали они уже один раз… Чернобыль не забыл? Теперь у нас договор…

Значит, нам всё врали! Ах, ты… Всё на свете большая ложь, нас водят за нос, как маленьких, как слепых… Семёну Семёновичу стало страшно обидно. И просто обидно. И просто страшно. Что же, теперь мы все под колпаком?! Он сразу вспотел, капли пота выступили даже на носу. На тарелке, видимо, почувствовали его состояние, луч света ударил прямо в глаза, и стало совсем жарко. Он прищурил глаза, а когда разлепил веки, в крайнем удивлении увидел висящий перед ним стакан, наполненный чем-то белым, и услышал странно знакомый голос:

– Выпей прохладной протоплазмы!

Семён Семёнович отпрянул от стакана и понял, что какой-то неведомой силой был перенесён на веранду собственной дачи. Он сидел в плетеном кресле, солнце било ему прямо в глаза, и было действительно чрезвычайно жарко.

– Что ты шарахаешься, на вот, выпей прохладной протоплазмы! – перед ним в ореоле света стояла фигура, в которой Семён Семёнович не сразу узнал собственную жену.

– Какой протоплазмы?! – вскинулся Семён Семёнович, приходя в себя.

– Да ты задремал что ли? – усмехнулась жена и сунула, наконец, ему в руки холодный стакан. – Простокваша, холодная простокваша!

Экзамен

Мне очень нужно въехать в эту гору. Гора поросла берёзами, и что там, за её вершиной, пока не видно. Но там – главное. Что это за машину мне подсунули? Без опознавательных знаков. Автобус вроде советских времён «Таджика», и этот автобус то и дело меня не слушается. Я кручу руль до отказа, а он поворачивает замедленно, и я едва не врезаюсь в одну из берёз. И всё же въезжаю на самую вершину.

Теперь я вижу, что дорога круто сбегает вниз. Слева вздымается откос, справа – глубокий обрыв. Внизу автостоянка, а дальше – толпы народа. Крутовато. С замиранием сердца трогаю «Таджик» с места и начинаю спускаться. Руль по-прежнему крутится почти вхолостую. Как вообще можно ездить на такой рухляди. Я ухитряюсь проехать, не свалившись с откоса, почти весь путь, но вдруг понимаю, что отказали тормоза! Хватаюсь за ручник и понимаю безнадёжность ситуации, хоть выскакивай и, вцепившись в бампер, тормози ногами! Толпа замерла, и все лица обращены ко мне. Чёрт! Что же делать?! Я с силой жму на тормоз, и мне кажется, что автобус начинает замедлять ход. Обойдётся? Рано радовался – в конце концов, врубаюсь в целую кучу машин.

Рядом никого. «Может, не заметят?» – думаю я и потихоньку выбираюсь из автобуса. С безразличным видом иду через толпу, на меня вроде не обращают внимания. Иду и никак не соображу, что это за задание – то ли больница, то ли жилой дом, то ли аэропорт. И тут меня прошибает холодным потом: я же голый! Бросаюсь в какую-то каморку, и, к величайшему облегчению, нахожу там затасканный синий рабочий комбинезон. Слава Богу – впору.

Дверь отворилась:

– Ну что же ты? – Николай суёт мне в руки сумку с инструментом. – Давай быстрее, все уже давно ждут!

Мы подходим к металлической решетчатой башне. Вершина её теряется где-то в тумане. Толпа вокруг напряжённо смотрит на нас, и Николай, хлопнув меня по плечу, хрипло произносит:

– Ну, Никодим, давай! Не подкачай, Никоди-мушка…

Я забрасываю сумку за плечо и начинаю подниматься по металлическим перекладинам. Дело привычное, и через несколько минут толпа внизу превратилась в кашу из маленьких запрокинутых вверх личек. Вот уже и глаз не различить. Но я-то знаю – смотрят. И замечают каждое моё неверное движение. Такой уж экзамен. И почему сдавать его нужно непременно голым?! Это очень, скажу я вам, неприятно – висеть голым над огромной толпой. И тут очередная перекладина, в которую я вцепился, вдруг легко отделяется, и я едва не срываюсь! В последний момент хватаюсь за другую, но она, словно пластилиновая, рвётся в руках. Уже опрокидываясь навзничь, самыми кончиками пальцев ухитряюсь вцепиться в третью, но она начинает тянуться, словно резиновая, и я чувствую спиной бездонную пропасть. Я заваливаюсь, заваливаюсь, перекладина рвётся… Воздуха не хватает! Сердце вот-вот… из толпы далеко внизу доносится:

– Пристегнитесь!

О чем это они? Я пада…

– Застегните ремень, пожалуйста, мы снижаемся.

– Что?! А, да, спасибо.

Шевелёный

«Случается на суше и на море, друг Гораций, – написал гений не то английский, не то шотландской драматургии Вильям Шекспир, – что и не снилось нашим мудрецам!»

И это чистая правда! Случается! Такое случается! И мне лично далеко за примером ходить не надо…

В самые рассоветские времена довелось мне работать в самом что ни на есть обыкновенном городском фотоателье. Люди старшего поколения могут представить его, вспомнив старинный фильм-комедию прошлого века «Зигзаг удачи». Приемщица, три фотографа, пара лаборанток, бухгалтер и директор…

В этом фотоателье все и произошло…

Трудился у нас фотографом степенный человек лет пятидесяти, Иван Николаевич, с совершенно обычной фамилией Иванов. Столь же обычной, как и фамилия была и его трудовая, как тогда выражались, биография. После средней школы он окончил техникум бытового обслуживания населения, и, получив специальность, принялся неустанно останавливать прекрасные мгновения по заказу советских трудящихся – на свадьбах, детских утренниках, елках, вручениях красных переходящих знамен и других знаменательных событиях. И добился на этом поприще значительных успехов – всевозможных премий, почетных грамот, уважения трудового коллектива и начальства. Был Иван Николаевич человеком вполне интеллигентным, и хотя писал в квитанциях «фото графия на плацмасе», слыл человеком в высшей степени грамотным и авторитетным, тем более что ходил всегда в костюме-тройке и при бабочке. Делая, впрочем, исключения в самые жаркие июльские дни, когда невозможно было дойти от ателье до места съемок, не завернув к квасной бочке или не притормозив у автомата с газированной водой. Нынче таких автоматов не найти уже, наверное, даже на самых забытых складах автоматной техники где-нибудь в Урюпинске или Задонск-Муханске.

С годами, став самым старшим по возрасту и опыту фотографом ателье, он некоторым образом даже вошел в городскую элиту. Его приглашали снимать партконференции, делать портреты для городской «Доски почета», на которой, между прочим, со временем появился и его автопортрет, выполненный, как всегда с большим мастерством; он стоял на майских и ноябрьских трибунах совсем недалеко от высшего городского начальства, а когда в город вдруг ни с того ни с сего нанес визит космонавт не помню с какой фамилией, именно Ивану Николаевичу доверили провести ответственную фотосъемку (тогда еще модное ныне слово «фотосессия» у нас не бытовало)…

И вот у этого передового по всем показателям человека была своя страстишка. Очень любил Иван Николаевич фотографировать похороны. Я вот до сих пор не понимаю (а мне уж годков немало), на кой черт нужно снимать мертвого человека в гробу?! А вот поди ж ты, влезь в любую старую коробку из-под ботинок, где пылятся полузабытые семейные фотографии пяти поколений – крестьянских ли, военных или даже номенклатурных – обязательно наткнешься на снимок: гроб, в гробу суровый человек с закрытыми глазами, а вокруг скорбные родственники.

Однако именно заказ на такую скорбную съемку и был для Ивана Николаевича настоящей отдушиной. Признался он в этом сам на одной из, как бы сейчас сказали «корпоративных вечеринок», а тогда это была вечерняя пьянка в ателье по случаю Международного женского, кажется, дня.

– И самое главное, – толковал он объясняя свое пристрастие, – обстановка торжественная – раз! Человек лежит не шевелясь – два, и не надо ему сто раз говорить, чтоб не моргал и не задирал шею…

Да к тому же, фотографа обязательно приглашали на поминки, а посидеть за столом, да еще в компании степенных людей, да еще бесплатно… Бывало, что Иван Николаевич даже говорил несколько прочувственных слов в адрес покойного, которого совершенно не знал, но пару раз сталкивался где-нибудь по производственным или иным делам…

И вот с этим обыкновенным человеком по фамилии Иванов приключилась совершенно необыкновенная история. Однажды пригласили Ивана Николаевича на проводы в последний путь первого секретаря горкома партии. Первые секретари горкомов в те времена живали дольше, чем рядовые строители коммунизма, но все ж таки и они порой уходили туда, где Вечный Коммунизм сиял светлой зарей человечества..

Все было как всегда; для такого опытного фотографа сделать всю положенную серию снимков не составило никакого труда, а уж поминки превзошли все его ожидания. Пленки, отснятые на гражданской панихиде, мастер лаборантам ателье не доверил. Сам проявил, сам и заперся в «темной комнате» для печатанья фотографий. И вдруг все в ателье обратили внимание на то, что за черной занавесью, скрывающей дверь в лабораторию – тишина. Это было очень удивительно, поскольку, возясь лаборатории, Иван Николаевич всегда пел; а с особым воодушевлением после как раз траурных съемок.

Трудовой коллектив переглядываясь, подобрался поближе к черной занавеске, а вдруг с человеком плохо; но тут занавесь театрально откинулась, и в проеме в ореоле красного света показался сам мастер. В руках у него была мокрая фотография, а в глазах – ужас.

– Шевеленый, – деревянным языком возвестил он коллективу, протягивая снимок.

– Кто – шевеленый? – спросила приемщица.

– Он, – протягивая снимок, ответил мастер, – покойный – шевеленый.

Снимок пошел по рукам, и у каждого, кто видел изображение, что-то екало в груди. На фотографии все было как надо, все правильно: красивый гроб на постаменте, партийные товарищи, скорбящие о безвременно покинувшем их руководителе, сам руководитель солидно сложивший руки на номенклатурном брюшке, все четко и безупречно резко… Но. Голова покойного была смазана! Казалось, что он повернул лицо к фотографу, словно бы проверить, правильно ли тот выполняет порученную ему работу.

– Такого быть не может! – категорически заявил директор ателье, – это ты Николаевич, принял до поминок и напортачил!

– Ка-а-ак? – страдальчески воскликнул фотомастер, – как такое можно сделать? Этого даже специально сделать невозможно!

Факт, тем не менее, был налицо – покойный пошевельнулся!

– А может быть, кто-то за веревочку дернул, – предположила симпатичная, но глупенькая, это все знали, приемщица.

– За какую веревочку?! – схватился за голову директор, – сколько ты таких кадров сделал?

– Три, – совсем безжизненным голосом ответил Иван Николаевич, – и на всех трех он шевеленый…

– Надо эту пленку на экспертизу, – влез самый молодой лаборант Вася, – ученым предъявить в Москву, чтоб объяснили феномен…

Уже и не помню сейчас, как тогда вышли из положения – ретушер ли поправил дело или смастерили коллаж, но положенный комплект фото для горкома сделали, и нареканий не последовало. Пленку списали как производственный брак, и директор самолично порезал ее на мелкие кусочки, так же как и фотографии «шевеленого». Но одну фотографию лаборанту Васе, то есть мне, удалось сохранить. Я часто смотрел на нее, пытаясь постичь феномен, даже увлекся философией и был уверен, что наступят времена, когда о таких вещах станет можно говорить открыто.

Однако когда такие времена настали, оказалось, что это далеко не самое главное, что может занимать человеческую мысль. Сначала началось ускорение, которое привело к ускоренному исчезновению товаров народного потребления, и в очереди за водкой можно было запросто погибнуть, потом перестали платить зарплату, а все проблемы решались заряженной Аланом Чумаком в трехлитровой банке воды, потом… Эх, да мало ли…

Одним словом, когда настали более приемлемые для философии времена, фотографию «шевеленого» в многочисленных пакетах со старыми фотографиями я отыскать не смог. О чем сегодня очень и очень горюю. Ведь так обидно, соприкоснувшись с великой тайной природы, с загадочным феноменом, так и остаться в неведении.

Раньше великий русский, а ныне русско-украинский писатель Николай Васильевич Гоголь в одной из своих бессмертных повестей написал не хуже, а я полагаю, что и лучше, чем В.Шекспир: «А, однако же, при всем том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже… Ну да и где ж не бывает несообразностей?.. А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право, есть что-то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, – редко, но бывают».

Вот именно – редко, но бывают.

Но только гении, осененные свыше, могут просто и откровенно рассказывать нам о таких вещах; человек простой от них теряется и впадает в душевное смятенье…

Бывает…

Было морозное мартовское утро. Кот сидел у дверей магазина и поджимал озябшие лапы. Рыжий, таких в новой России любят называть Чубайсами, пушистый, хоть и явно ничей, но не отощавший, видно продавщицы из магазина подкармливали. Большой красивый рыжий – мартовский, подумалось – кот; я полюбовался и пошел своей дорогой.

Через пару часов, на другом конце города я подходил к редакции, когда дорогу мне перебежал еще один рыжий; на первый взгляд, – копия утрешнего. Я удивился.

В редакции я рылся в старых журналах, один упал, и с раскрывшейся страницы на меня посмотрел шикарный кот – рыжий. Я задумался…

Вечером я шел домой и все вспоминал об этих рыжих котах. Конечно же, этого никак не должно было случиться, но случилось. У подъезда сидел громадный рыжий котище. Да что же это такое?!

Был у меня такой случай. Ехал я вечером на машине с друзьями по крымскому шоссе в районе Коктебеля. Пассажиры в салоне завели разговор о том, как несколько лет назад охотились в этих краях на зайцев. Зайцев тогда в Крыму действительно было море! Но потом, в результате бесконтрольной охоты, сильно поубавилось. И вот друзья болтают про охоту, а я мечтаю про себя: вот, мол, сейчас проезжаем мы этот поворот, смотрим – а через дорогу не торопясь идет заяц! И, думаю, я спокойно так скажу: да вот вам и заяц. И посигналю. А заяц естественно перепугается и метнется в кусты!

Так вот, проезжаем мы поворот, и, к своему огромному удивлению, я вижу на дороге зайца! Прыгает себе, не торопясь. Я притормозил и посигналил, но от удивления не сказал ни слова, но все в машине и так заорали: «Заяц, заяц!»

Заяц, естественно, перепугался и метнулся с дороги в кусты, только его и видели…

В общем, ужиная, разговаривая с домашними, отвечая на телефонные звонки, я как-то отвлекся. Но когда подошел к телевизору, вдруг вздрогнул: нажимая на кнопку пульта, я уже почти наверняка знал, что увижу. И не ошибся: транслировали выставку кошек, и с экрана на меня нагло глазел красивый котяра. Рыжий…

Вот что бывает на белом свете…

Встреча

И никакая это не легенда, Вася, эта история с дедом твоим Василием Степановичем произошла. С дедом, в честь которого тебя Васей и назвали.

А дело было так. Вернулся он с фронта в наше село, в Кременки, посадили его, как он рядовой автороты, на машину – председателя колхоза возить. Должность хорошая, машина маленькая, какие сейчас джипами называют… «Велес» то ли «Виллис»… Да, «Виллис», американская машина. И плотют хорошо, и нетяжело, да и у председателя чего попросить всегда можно. Тем более, партийный. Ну вот, год работает, другой. И все хорошо.

И вот однажды зимой вызвали председателя в ночь-полночь в район. Тогда так было: партийные да начальники работали и днем и ночью; вызовут – и поедешь… Ну, вот поехали они, а на обратном пути председатель решил заехать на хуторок к пасечнику, меду что ли взять или прополису. Но не смогли: дорогу так замело, что ух ты! Ну и решили возвращаться прямиком, чтобы не кружить. И вот едут, едут, а тут – метель, да все сильнее и сильнее, настоящий буран разыгрался. И вот темень, дорога пропала, бензин кончается, председатель на деда Василия орет, куда, мол, ты меня завез! Хотя сам велел этой дорогой ехать. Испугались они очень. Дед уж на что партийный, а сам про себя бормочет: «Господи, только выведи, не дай в поле закоченеть волкам на съеденье, иконы из чулана обратно в избу верну, свечку в церкви поставлю…» А что – в те года-то не раз люди замерзали вот так, в поле. Быват, в трех шагах от дома упадет человек и застынет, а в буран-то не видать…

Вот стоят они посреди бурана, что делать не знают, холод до костей, бензин вот-вот кончится – и всё… И тут смотрят, выходит из бурана старичок. Старенький старичок, сгорбленный, маленький такой. И откель он там взялся?! А он подходит, улыбается и говорит:

– Что, заблудились? Ну, езжайте за мной потихоньку, я хоть в Кременки и не собирался, не люблю я их, но вас уж выведу… – И пошел впереди.

Дед Василий давай рулить за ним прямо по полю, снег глубокий, рытвины, но ничего – не забуксовал ни разу. Уж вроде и бензин кончиться должен, а машина все едет. Выбирались они, выбирались, и вдруг председатель кричит:

– Смотри, наша церковь!

И правда, из бурана село показалось, да и буран вроде поутих.

Дед «Велес» свой… нет «Виллис» остановил, чтоб старичка-то поблагодарить, а его и нет. Дед туда, сюда – нету… А председатель еще говорит:

– Странный какой-то старик, незнакомый, не из наших, подозрительный. Надо бы на всякий случай в компетентные органы сообщить…

Ну, дед Василий председателя домой отвез – и в церковь. Заходит, а как и что не знает, не верующий ведь; ну, к батюшке подошел, все рассказал, хочу, говорит, самую дорогую свечку поставить. Куда только не знаю. Батюшка свечку ему дал и повел к большой старой иконе. Дед на икону посмотрел, побледнел, да как закричит:

– Это же он!

– Да кто он-то? – даже испугался батюшка.

– Да старик, который нас из бурана вывел! Точно он! Как живой!

Тут батюшка на колени перед иконой – бух! И давай молиться. И дед на колени, только молитв он не знал, так он просто крестился.