Лента Мёбиуса

Ну, на следующий день все Кременки про этот случай гудели. Председатель тоже в храм зашел, на икону посмотрел, пятнами красными пошел, молча вышел. А через некоторое время церковь нашу закрыли. Как народ ни бился – бесполезно. Хорошо хоть не снесли… Председатель, правда, тоже недолго тут проработал; чувствовал, как на него народ косится, вскорости в другое место перевелся.

А дед Василий остался, конечно. Из партии не вышел – как, говорит, я из партии выйду, когда я партийный билет под Москвой получал в сорок первом. Но икона Серафима нашего Саровского у нас в избе всегда с тех пор висела. Вот эта самая. Так что, Вася, ты ее береги, и историю ее своим деткам, когда будут, расскажи. И особо скажи, что не легенда, мол, а истинная правда… Вот так…

Время

Дед сидел у открытой дверцы голландки, смолил вонючую «козью ногу» и разговаривал. Вроде со мной, а может, и сам с собой, а может, и с мятущимся в печурке пламенем…

– Вот, Шурка, ты говоришь война, война… А мне из войны совсем не стрельба, не тяготы военные чаще вспоминаются. Я там, на войне, вдруг понял, что все в мире не так просто, что не все можно наукой объяснить. Вот, например, время – что это такое? Ну вот – пуд, он и есть пуд. Шестнадцать килограмм. Или метр – хоть утром, хоть вечером – метр, хоть в Африке, хоть на Чукотке. А вот время – что? То оно тянется, то оно летит. Бывало, сидишь в окопе перед атакой, и словно оно встало. Глянешь на часы. И стрелка застыла, часы тикают, а время стоит. А потом – ракета! И глазом моргнуть не успеешь, а уж вечер – кто убит, кто ранен, а ты водку пьешь и думаешь – «жив пока, голубчик». И время вроде как в обычную колею вошло, тикает – ни быстро, ни медленно, как надо.

Мне часто какой сон снится? Как меня в плен берут. Как дело было? Перебрасывали нас с одного участка фронта на другой. Под Москвой это было. Командовал нами лейтенантик с ускоренных курсов, на фронте неделю, ничего не знает, бестолковый – глупень глупенем. Погнали нас марш-броском на другой участок фронта, заблудились, влезли в какой-то лес, болото, сыро, холодно, устали как собаки, с ног валимся. К ночи набрели на какую-то землянку, посмотрели – сухо, нары с каким-то тряпьем. Ну, мы все и повалились вповалку, и лейтенант с нами. Ни часовых, ни охранения, винтовки в углу бросили и спать.

И вот снится мне, что я в Германию приехал, хожу по Берлину, а вокруг, естественно, немцы – пальцем на меня показывают и о чем-то переговариваются. Просыпаюсь и действительно слышу немецкую речь. Рассвело, в открытую дверь и короб вентиляционный в потолке – солнце полосами. А снаружи немцы разговаривают приглушенно. Кое-кто тоже проснулся – головы подняли, прислушиваются. Вот тут все и произошло. Время вдруг страшно замедлилось. Тело у меня словно ватное стало. Смотрю – из вентиляционного короба показались гранаты. Летят – одна, другая, третья – медленно, словно их на веревочке опускают, только веревочки никакой нету. Падают они, но медленно-медленно! Вращаются, поблескивают, зеленые с длинными деревянными ручками – на всю жизнь перед глазами. Я как завороженный смотрю и думаю: «конец тебе, голубчик». Но спокойно как-то так думаю, без тоски или паники. А они все падают и падают. Ну, сколько гранате падать два с половиной метра? Секунду? А они минут десять падали, я даже устал смотреть. И тут тело мое отошло, я почувствовал, что могу двигаться, и я отвернулся, сжался в комок, в ветошь зарылся, хотя какая защита – ветошь. Закрыл глаза и жду, а взрывов все нет и нет. Я даже подумал: надо встать да выйти из землянки. И тут как рванет – один взрыв, второй, на третьем я сознание потерял.

Очнулся – немцы раненых достреливают, выживших выгоняют на улицу. На мне ни царапины, только не слышу ничего и туман в голове – контузило. Вышел я на свет божий, вздохнул и решил: долго жить буду… Ну, а потом пока шел я в колонне, все про время думал. Что же это такое – время? А ты, Шурка, говоришь, война…

Дед, и правда, дожил почти до девяноста.

Вуду

В ту глухую деревушку на западном побережье они заехали случайно; водитель «Пегасо», впервые ехавший этим маршрутом, ошибся поворотом. Но уж раз заехали, решили остановиться, тем более что ехали долго, а время пришло обеденное. Водитель, стюардесса и гид принялись готовить пикник, а туристы разбрелись по деревеньке.

Легкий прибой Карибского моря, белый песок с почерневшими обломками выброшенного дерева то тут, то там, дырявые рыбацкие лачуги под пальмовыми крышами, тощие голые черные собаки, похожие на поросят и такие же тощие свиньи, похожие на бродячих собак, грифы с ощипанными шеями на высоких деревьях на краю деревеньки – экзотика…

К троим туристам, ушедшим дальше всех от сверкающего автобуса и складных столиков с закусками, подошел деревенский житель. Заговорил, улыбаясь – белые зубы на черном лиде.

Из троих один – Анатолий Сергеевич – знал английский. Местный по-английски тоже кое-как изъяснялся. Местный говорил, Анатолий Сергеевич переводил:

– Мужики, он говорит, что вон в той роще живет настоящий колдун вуду. Говорит, что за пять песо, можно получить предсказание на дальнейшую жизнь. Идти, говорит, три минуты.

Туристы переглянулись. Двое, что не знали английского, улыбались. Один Василий – недоверчиво. По профессии журналист, он приучил себя к скепсису, и к словам о вуду, естественно, отнесся скептически. Зато его приятель Саша – романтическая душа, несмотря на экономическое образование и скучную бухгалтерскую деятельность на небольшом предприятии в провинциальном Воронеже, загорелся. Анатолий Сергеевич пожал плечами:

– А чего бы и не сходить. Я вообще-то думал, что на Кубе вуду не осталось после революции… Про странную и малоизвестную религию вуду что-то слышали все трое. Что-то связанное с зомби, с предсказанной или назначенной смертью, с провиденьем будущего. Чепуха, конечно, но отчего ж не полюбопытствовать; ведь и ехали на Кубу за экзотикой.

Деревенский провожатый действительно за несколько минут довел их до маленькой хижины в глубине пальмовой рощи. Внутрь их не пустили. Из темного зёва хижины выбрел маленький тощий старик-негр, посмотрел по очереди на всех троих, взял за руку Сашу и повел под пальмовый навес за хижиной. Они уселись на жесткие циновки, старичок взял Сашу за руки и, глядя ему в глаза и мерно покачиваясь, что-то глухо с подвываниями забубнил. Сидели они так минут пять, но Саша потом рассказывал, что ему показалось, будто прошло чуть ли не полдня. Потом старичок позвал провожатого из деревни и Анатолия Сергеевича. Старичок говорил, провожатый переводил, а его слова в свою очередь переводил Анатолий Сергеевич. По словам старичка, получалась полная чушь. Вроде бы как Саша станет очень, очень богатым и влиятельным человеком, у него будет всё: много денег, огромный дом, красавица жена, чуть ли не личный самолет. Анатолий Сергеевич даже развеселился, пока переводил. Все это напоминало ему гадание цыганок на каком-нибудь провинциальном вокзале.

Потом они вернулись к берегу, где уже вовсю веселился случайный пикник, и рассказали о своем приключении остальным, конечно, приукрасив и добавив романтичных подробностей. Все тут же захотели идти к колдуну, но идеологически выдержанный гид, категорически возражал, да и ехать до отеля было еще порядочно, а солнце уже клонилось за лохматые головы прибрежных пальм…

Вспомнили свое приключение трое русских туристов лет через пятнадцать, когда Саша стал одним из первых богатых людей на развалинах Советского Союза. Добротное экономическое образование и явный бухгалтерский талант вдруг оказались большим – даже большим чем журналистика – преимуществом. Саша стал настоящим олигархом, и у него было действительно все. Он даже собирался снова съездить на

Кубу и разыскать того колдуна вуду, что предсказал ему такое счастье.

Анатолий Сергеевич вышел на пенсию. По телевизору он несколько раз видел Сашу и знал, как он взлетел. Но его мучило одно обстоятельство. Слова старика-вуду он перевел тогда Саше не до конца – не хотел портить настроения и впечатления от щедрого предсказания. Старик предрек туристу из Советского Союза большое богатство. И не ошибся. Но он предсказал не только это, колдун предсказал, что вскоре после того, как Саша разбогатеет, он погибнет от руки злого неизвестного, от пули, которая попадет ему прямо в сердце!

В общем, колдун не ошибся и в этом…

Ночной звонок

Мама позвонила среди ночи. Боже, ну вот всегда она так! Что ей приспичило?!

– У тебя всё нормально?

– Да, всё хорошо, что ты вдруг?

– Ну как же хорошо, если ты тревожишься? У тебя же на душе кошки скребут.

– С чего ты взяла? Никаких кошек, всё хорошо, нет никаких проблем.

– Ой, сынок, от меня-то уж ты ничего не скроешь. Ты будь поосторожнее, не лезь на рожон-то. Береги себя всё-таки, у тебя же семья…

– Ладно, ладно… Погоди, мам, а как же ты звонишь, ты же умерла!

– Ну, вот так вот. Какая разница, умерла – не умерла, сердце-то за вас, детей, всё равно болит…

Что, брат Пушкин?

На улице к Ивану Кузьмичу подошла молоденькая корреспондентка с диктофоном и спросила:

– Скажите, если бы сейчас к вам подошел Александр Сергеевич Пушкин, что бы вы у него спросили?

– Живой Пушкин, настоящий? – уточнил Иван Кузьмич.

– Ну да, живой, настоящий…

– Пожалуй, спросил бы: как пройти к психбольнице?

– Почему?!

– Ну, если человеку среди бела дня является настоящий живой Пушкин, значит у него, в смысле у человека, а не у Пушкина, что-то с головой не в порядке, с психикой проблемы.

Девушка хмыкнула и отошла. А Ивану Кузьмичу отчего-то вдруг захотелось прогуляться к памятнику Пушкину. Не торопясь, он добрел до бульвара, подошел к памятнику и, глядя в глаза бронзовому поэту, негромко спросил:

– Ну, что, брат Пушкин?

Голубь шумно слетел с зеленоватого плеча, и Ивану Кузьмичу вдруг показалось, что бронзовые черты лица поэта дрогнули; и по спине Ивана Кузьмича испуганно пробежала стая мурашек, когда он услышал, как Пушкин, задетый такой фамильярностью, колко ответил ему:

– Ах ты, сукин сын…

Иван Кузьмич устыдился своего поступка; но Пушкин снова застыл. Печально он смотрел на наше поколенье…

Змей

– Ну, тэкс, у нас дублик – «три-три», трешник…

– Так вот, на счет Лох-Несса…

– Да что ты мне толкуешь тут про Несси из озера Лох, ты еще расскажи мне про памирского Етти, ети его… Ты думаешь, неизведанное только где-то за горами-за морями? А в нашем Арзамасе самое удивительное событие – Аркадий Гайдар? Вот и ошибаешься… Смотри, чего ложишь, помухлюй у меня…

– Да я случайно…

– Как же, случайно! Дак вот, жена моего двоюродного брата…

– Кольки, что ли?

– Кольки… работает в нашем краеведческом музее. И знаешь, чего они там нашли? Нашли старинную бумагу, в которой рассказывается, что во времена Петра Первого случилась у нас в Арзамасе страшная буря; ветер, град, дождь, гроза… И вот вдруг с неба упал змей! Большой, с головой, как у крокодила, с перепонками вроде крыльев, страшный…

– Живой?!

– Неа, мертвый. Весь город сбежался смотреть на чудовище. Ну, попы завыли, что, мол, дьяволово отродье, и надо его сжечь немедля. Но как раз тогда Петр издал указ, что если где что чудесное или несообразное обнаружится, чтоб под страхом смерти не уничтожали, а везли в Кунсткамеру – это музей такой.

– Знаю, знаю, в Питере.

– Опять дублик! «Пять-пять» – начинай опять. Ну вот, служивые люди этого змея измерили, осмотрели и вот тогда эту бумагу, которую в архивах нашли, и составили. Ну змея натурально заспиртовали в огромной бочке, и тихим ходом с попутным обозом отправили в Питер… Ну ходи, чего ты.

– Ну и что?

– Да ничего. Не доехал змей до Питера. Пропал где-то по дороге. Ходи давай.

– Как же?

– Да так… Я думаю, зря они его в спирте везли. Думаю, где-то по дороге мужики эту бочку распатронили. Выпили спирт. И ищи – свищи…

– Да-а-а… А какая сенсация была бы!

– Ну, и так сенсация. Столько всего в газетах понаписали про этого змея, как бумагу-то эту нашли. Да вот посмотреть бы на него, а – фиг!

– Жалко.

– Ну, да… Вот если бы он на Копенгаген упал или на Лондон, может бы, сейчас в музее каком вместе со скелетами динозавров красовался.

– Да, не там упал. Не угадал. Но как же они его пили, спирт из бочки? Я бы после змея побрезговал.

– Ну, да больно ты брезговал в прошлый раз, когда Васильич…

– Ну, это другое дело…

– Ничего не другое. Рыба! Ну все пошли, а то мастер покажет нам и Несси, и Змея, и Етти, ети его…

Судьба

l.

Дом рухнул около двенадцати ночи. Пока жители из соседних домов дозвонились до милиции и пожарных, пока те приехали к городской окраине, пока собрался народ с окрестных улиц, облако пыли уже осело, и на месте двухэтажного строения сталинских времен возвышалась лишь гора обломков.

Приехали люди из энергоуправления и газовой службы, отключили электричество и газ, и пожарные начали разбирать завалы. Не выжил никто. Ни маленькая пятилетняя девочка Настя, любимица всех окрестных бабушек, ни ее веселые молодые родители, ни пожилой полковник из однокомнатной на втором этаже, ни артистка местного театра Эльвира, ни ее эрдельтерьер Фокс, ни ненавидимая Фоксом злая сиамка Муська, ни хозяйка своенравной кошки одноногая баба Клава, одним словом, никто…

Народ сунулся было помогать извлекать из груды того, что только что было домом, трупы, но милиционеры не пустили, и люди молча стояли вокруг дома.

И вдруг оказалось, что двоим страшно повезло. Выяснилось, что пожилая чета Синицыных накануне уехала в заграничную поездку! Синицыны были тихими, незаметными жильцами, переехавшими в дом недавно после размена – дочь вышла замуж, большую квартиру в центре поменяли на среднюю на одном конце города и маленькую однокомнатную – здесь, на окраине, в доме сталинской постройки. А что, им, пожилым, много ли надо? Да и лучше здесь, в полудеревенском микрорайончике с сиренями под окнами и заброшенным парком невдалеке. И вот этим Синицыным муж дочери вдруг расщедрился на путевку в Болгарию. И теперь там, где вдоль зеленого штакетника на асфальте должно было лежать четырнадцать трупов, – лежит лишь двенадцать.

На следующий день и еще через день в окрестных дворах только и разговоров было, что о рухнувшем доме да о чудом оставшихся в живых Синицыных. Вот ведь судьба как распорядилась, рассказывали друг другу окрестные, как повезло этим Синицыным. Надо же, никто их толком и не замечал, а они вон как… И вроде бы радовались, что старикам так повезло. Но и что-то потаенное проскальзывало, нехорошее что-то. Вот, мол, пожилые Синицыны живы, а маленькая Настя – нет. Нет, Синицыны тут, конечно, ни при чем. А все ж таки…

В далекой Болгарии, в городке Габрове по узким улочкам расплескался карнавал. День дурака, праздник смеха и шутки. Народ толпами бродил по косоватым брусчаткам городка, пыхтя, поднимался по склонам к музею юмора, останавливаясь у кафе, шарахаясь от хлопушек и петард.

Гремела музыка, мелькали разноцветные прожекторы, вспыхивали в темнеющем небе фейерверки. Нет, зря бывшие сослуживцы Синицына, говаривали, бывало: «Курица – не птица, Болгария – не заграница». Заграница, заграница, самая настоящая заграница. Непривычная, прямо-таки пугающая вежливость всех и каждого, предупредительность персонала гостиницы, а особенно продавцов магазинов (все казалось, что принимают за кого-то другого, важного), сверкающие по ночам витрины и нереальная чистота улиц… День на третий супруга даже всплакнула: что-то, мол, тоска какая-то напала, домой хочется.

В старом районе городка было особенно шумно, весело и толпливо. Синицыны, крепко сцепившись под локоток, чтобы не потеряться в людском потоке, плыли по течению, смотрели, разинув рот, на невиданное раньше разнузданное веселье и поначалу боялись заблудиться, но потом поняли, что гостиницу с непривычной надписью Hotel, стоявшую на горе над городом, видно из любой точки Габрова, и успокоились. К тому же почти все болгары постарше прилично говорили по-русски.

Совсем умаявшись, Синицын потянул жену в сторону. Они нашли спокойный уголок на тротуаре и, примостившись у старой шероховатой каменной стены двухэтажного, похожего на игрушечный замок дома, принялись жевать какое-то очень сочное и горячее печево, купленное «за пять левых» минутой раньше с лотка. Вдруг сверху раздался такой крик, свист, улюлюканье и взрывы петард, что Синицын-сам едва не подавился. Они подняли головы и увидели: на балкон, что полукругом нависал прямо над ними, из глубины комнат вывалила толпа веселых, пьяных людей и начала забрасывать людской поток серпантином, конфетами и фруктами.

Где-то около двенадцати, когда слегка отдохнувшие Синицыны решили потихоньку пробираться назад, к отелю, балкон внезапно рухнул!..

Утром о происшествии в Габрове сообщили по болгарскому национальному каналу. Всерьез почти никто не пострадал, за исключением двух русских туристов

Син-ни-динних, которые в момент несчастья стояли прямо под балконом, оба погибли…

Когда известие о гибели Синицыных дошло до родины, сначала никто не поверил. Да не может такого быть! Но поверить пришлось. Хоронить Синицыных привезли на местное кладбище…

Все-таки в новом ряду оказалось не двенадцать, а четырнадцать – строго по числу жителей рухнувшего дома – свежих песчаных холмиков. Никто ни на кладбище, ни позже не произнес этой фразы. Ни один человек. Но этого и не требовалось, поскольку читалась она во взгляде, в молчании, в поднятых бровях буквально каждого: «От судьбы не уйдешь»…

2.

Хорошо катить вечерней дорогой по вялому крымскому серпантину, где-нибудь в районе Коктебеля. Лететь себе на хорошей машине, под свист ветерка в открытом окне, под нездешний далекий джаз из приемника, под медленные отпускные мечтательные мысли… Хорошо бы родиться где-нибудь здесь, у подножья потухшего миллион лет назад Карадага, жить неспешно, баловаться спелым виноградом, размеренно что-нибудь работать, не наживая особого достатка, и быть всегда в благодушии, в бодрости и в здоровье…

…………………………………………………………….

Хорошо родиться в окрестностях Коктебеля. На рыжем теплом склоне длинной плоской, как стол, горы, с видом на синее море, среди пахучих крымских трав, зарослей шиповника и терпко-сладкого кизила. Хорошо вместе с мамой впервые выйти из тесного жилища на свет божий. А потом пространство за пространством, купину за купиной, тропку за тропкой осваивать этот огромный, горячий от вечного южного солнца мир.

И чувствовать за спиной семью, и все общество, и знать, что как бессмертен мир, так бессмертен и ты сам. И жить, нанизывая день за днем на нескончаемую нитку времени.

И расти, и набираться опыта, и искать себе подругу – девушку скромную и работящую, чтобы не очень-то щетинилась перед мужем и могла отличить съедобный шампиньон от поганого гриба, а первые спелые виноградины – детям…