Лента Мёбиуса

Она и не заметила, как всё постепенно изменилось. Лишь когда тревога Петеньки стала явной, она догадалась оглядеться. Оказывается, шла война. Оказывается, воевали с германцем, и немец Петенька Лобис едва избежал переселения. Оказывается, деревня ополчилась против барина и грозит поджечь усадьбу. «За что, Петенька, мы же ничего плохого им не сделали?! Ты даже наоборот всегда помогал им…» А в ответ лишь беспомощная улыбка: «Не понимаю я…»

А потом, когда стало ясно, что чернь берёт верх, Петенька Лобис сбежал. Я вернусь за тобой, пообещал он. Но не вернулся.

Когда пришли реквизировать имущество, увидели, что реквизировать нечего. Куда девалось имущество, так и не узнали. Нашли только груды битого фарфора и хрусталя. Говорили, мол, барыня всю ночь в злобе била посуду. Но сама она молча пожимала плечами. И на все упрёки и вопросы говорила одно: я барину не жена… Тут-то и спасла её Селивановская выдумка про бордель. Её не тронули, и даже позволили остаться в комнатке в мансарде, и даже взяли учительствовать в сельскую школу, которая тут в доме Лобиса и обосновалась. Но она так и осталась чужой для этих людей. Она знала, что каждому вновь приехавшему в деревню, говорили: её барин из питерского борделя привёз.

Однако питерская гордость держала её стан несогбенно, и она всем смотрела прямо в глаза. Может быть, за это её не любили ещё больше.

Ей было всё равно, если бы не это ледяное одиночество. Одиночество подтачивало силу её духа. В ней начала расти печаль, которая постепенно выродилась в злобу, а злоба налилась горячей, едва сдерживаемой ненавистью. Почему жизнь так поступила с ней? За что так поступили с ней эти люди? Что сделала она им?

Годы шли, она старилась под неинтересные уроки, печальные прогулки по разросшемуся сосновому бору, сны о Питере и балете, и когда пришло время – умерла.

И вот теперь она бродила по дому, и сердце её переполняла горечь. Дом Петеньки Лобиса по-прежнему стоял прочен и неизменен, а жизнь текла сама по себе.

Деревня неподалёку росла и наливалась силой, потом уходили из неё мужики под вой баб, и она злорадствовала: поняли теперь и вы, что такое горе! Из окна было видно, как скудели поля, как таскали плуги по черной земле вместо лошадей худые печальные бабы, как проходили по пыльной дороге безрукие, безногие фронтовики. Потом жизнь в селе выровнялась, вспыхнула с новой силой, чтобы внезапно вновь увянуть. Она ничего не понимала этого, она вспоминала Петеньку – то с теплом, то с обидой, искала по дому забытую французскую книжку и не находила, натыкаясь по пыльным углам на портреты мужчин – одного лысого с бородкой, другого с усами.

Какое-то время дом пустовал, а потом в нём завелись странные люди в обносках, которые плохо говорили по-русски, неумело топили печи и с утра до ночи работали на соседних полях.

Целыми ночами она раздражённо металась по дому, и дом научился понимать её. Громко скрипел половицами, стучал ставнями и гудел дымоходами, отчего грязноватые спящие прямо в одежде насельники просыпались и испуганно вздрагивали. Иногда они не гасили на ночь свет.

Порой электричество пропадало, и тогда зажигали старые керосиновые лампы. Эти лампы особенно удручали её.

Однажды, когда буран вновь порвал провода, один из жильцов, разыскивая новое стекло для лампы, нашёл в чердачном хламе старую книжку. Это был её любимый французский роман. Поздним вечером жилец зажёг лампу, присел на низенькую табуреточку перед печкой, открыл дверцу и принялся листать книгу. Он тупо разглядывал томик, искал картинки, находил, аккуратно вырывал их, и когда нашёл и вырвал все, книгу бросил в огонь. Картинки он разладил и, сложив стопкой на столе, отправился спать.

Непотушенная лампа осталась на самом краю стола, тронь – и упадёт.

И ненависть вдруг выхлестнулась с невероятной силой, и она ударила несуществующей рукой по лампе с таким остервенением, что хлопнули не притворенные двери, покачнулась мебель и заскрипели половицы, дрожь пошла по дому, сквозняк пронёсся по затхлым, пропахшим кислой капустой комнатам, коридорам и каморкам.

И лампа упала, грянулась о грязный, давно не метёный пол, керосин потёк из неё, заливаясь в щели.

В первую секунду показалось, что огонь фитиля совсем погас, но синеватый язычок лишь померк на секунду и вновь вспыхнул ярче прежнего, огонь пошёл по керосиновой луже, набросился на мелкий сор, лизал керосин, проникший в щели, охватывал ножки дубового стола, подбирался к шкафам с тряпьём и лохматым обоям.

Дом Лобиса сначала озарился огнём изнутри, а потом вспыхнул и снаружи.

Когда лохматые с вытаращенными глазами выскочили из тяжёлых дверей жильцы, когда сбежались люди из деревни и кто-то зазвонил наконец в тревожный рельс, пламя над крышей дома плясало уже выше сосен.

И вдруг все толпившиеся вокруг пожара среди криков, звона, треска и воя пламени услышали хриплый злорадный хохот. Народ онемел. И тут из толпы раздался голос какой-то старухи:

– Господи, барыня!..

Чёрные яйца

– Вот вам чёрные яйца…

– Но черных яиц не бывает!

– Да вы что – это же специальные яйца, грезодубовые, свежие, позаутру привезли. Без них никак нельзя, что вы! Подставляйте рюкзак.

– Осторожнее, они же разобьются.

– Нет, это особо прочные яйца, хоть в стенку мечите, ничего не будет.

– А как же их тогда бить-то?

– А зачем их бить?

– Ну, яичницу например…

– Да вы что, вчера родились, что ли?! Разве они для яичницы нужны?

– А для чего же?

– Послушайте, не валяйте дурака! Сами знаете.

– Правда, не знаю, скажите, в конце концов.

– Да вы что, как вам не стыдно, разве о таком вслух говорят!

– Ничего не понимаю!

– Ну, ладно, давайте на ухо скажу… Ближе, ближе. Чёрные, это не синие, понимаете, значит всё наоборот нужно делать. Понятно? Как синие, только наоборот. Теперь ясно?

– Как-то всё это странно. Может, я просто сплю и мне это снится?

– Ну, наконец-то догадался! Конечно, спишь. В этом-то и дело. Посмотри вокруг, видишь, как всё странно. Так наяву не бывает. А может быть, и не спишь. Да и какая, в сущности, разница, не имеет это значения. Давайте, не отвлекайтесь, вот вам чёрные яйца…

– Но чёрных яиц не бывает!

– Да вы посмотрите внимательно: это же специальные яйца – грезодубовые, свежие, позаутру привезли…

– А-а-а…

Уход

Когда все это произошло, я не стал выживать вместе со всеми в остатках города. Все делали вид, что ничего особенного не произошло, ходили на работу, которая теперь была никому не нужна, покупали в супермаркетах отравленную еду, разговаривали друг с другом как ни в чем не бывало. Никто не хотел признаться даже самому себе, что катастрофа лишила нас будущего и человечество доживает свои последние годы. А может быть, даже месяцы. Все решили просто проигнорировать случившееся… Больше всего меня изумляли гаишники, которые по-прежнему стояли на улицах и штрафовали водителей! Человек неисправим, человек никогда не хотел смотреть правде в глаза, прятался за свою привычку, как за броню… Но я вдруг понял, что среди этих каменных стен, сочащихся жестким излучением, среди напитанного радиацией и химией изобилия на прилавках, в нервных метаниях остатков делающего вид, что все хорошо, но страшно испуганного населения, стресс, излучение и химия убьют меня значительно быстрее, чем вдали от цивилизации, где-нибудь в лесной глуши. Случившемуся я совсем не удивился и не очень-то испугался. Это должно было произойти, не могло не случиться. Человечество давно шло к чему-то подобному, с упорством маньяков лепило катастрофу собственными руками. И она произошла…

И тогда я ушел как можно дальше от умирающего, агонизирующего, притворяющегося беспечным города в сосновый бор на берег чистой реки. Несколько дней я рубил толстые сосны, потом скатал из смолистых стволов избушку… И начал жить один. Пусть человечество догнивает без меня…

Теперь по утрам меня будит птичий гам; летом в окно плывет сосновый дух и запах черемух, зимой доносится крик черного ворона и завыванье метели. Осенью я брожу по березовой роще, что раскинулась на косогоре за излучиной реки. Замечал ли я, как приятен шорох желтых листьев под ногами в той, прежней жизни? Замечал ли я тот день, когда прилетал первый скворец весной, расцветал первый ландыш?..

У меня ничего нет, но мне ничего и не надо. За несколько лет я привык обходиться малым, тем, что даст возможность добыть сама природа. Что ж, человечество исчезнет, а природа останется, она не способна убивать сама себя, как это свойственно человеку. В кроне стоящей рядом с избушкой липы свили гнездо черные вороны, под крышей поселились белки, енот иногда проходит по песчаному берегу реки и совсем меня не боится. Несколько раз к моей избушке приходили медведи… Я разговаривал с ними; они слушали меня и уходили. А я даже не знаю, остался ли еще хоть один человек в покинутом мной городе; да и существует ли еще сам город. Утром солнце по-прежнему восходит на востоке, а вечером уходит за кроны сосен на западе. Последствия катастрофы еще не сказались на природе, и я часто думаю о том, как этот мир будет выглядеть лет через триста, когда последние следы человеческой деятельности зарастут дикими лесами, джунглями, поглотятся степями и пустынями. Появятся ли двухголовые медведи-мутанты или летающие киты, вырастет ли гигантская петрушка или яблоки величиной с арбуз. После такой катастрофы ждать можно всего, чего угодно. Правда, ждать и удивляться будет уже некому…

Мне хорошо. Несмотря на грусть о любимых когда-то людях, несмотря на печаль о гибели мира, о невозвратном, на душе моей покой. Что ж, человечество имело шанс прийти к своему золотому веку, но шансом этим не воспользовалось. Жадность, злоба, ханжество, неискоренимые пороки оказались сильнее души и разума… Что делать…

И если бы не видения, вызванные, очевидно, прогрессирующей лучевой болезнью, я был бы, пожалуй, даже счастлив. Эти видения на какое-то время лишают меня душевного равновесия, вносят диссонанс в мое простое и размеренное существование. Будь эти галлюцинации не так реалистичны, я, пожалуй, даже смирился бы с ними, не обращал бы на них внимания. Но болезнь зашла так далеко, что я уже не могу игнорировать эти видения, и они терзают мою душу. Может быть, их регулярное появление и эти бесконечные разговоры, вопросы, загадочные манипуляции – наказание за те грехи, что были допущены мной в той, докатастрофной жизни? Может быть, и всех оставшихся еще в живых людей терзают подобные белые навязчивые фигуры, возникающие ниоткуда и пропадающие в никуда… Хорошо, что времени между их появлениями все-таки достаточно для того чтобы прийти в себя… И я жду заката, когда последние оранжевые лучи солнца, пробив пестрые кроны сосен и старой липы, упадут на пол моей избушки, жду, когда золотой квадрат света из окна начнет краснеть и тускнеть, жду угасания дня, чтобы лечь в чистую свежую постель, положить голову на белоснежную подушку, завернуться в пахнущее крахмалом одеяло и сладко забыться. Уснуть, не ведая, удастся ли проснуться завтра, или все, наконец, кончится…

– Думаете, лечение не поможет?

– Думаю, нет. Шизофрения выстроила такую стену между реальностью и его новым миром…

– Бедняга…

– Не знаю, не знаю. Иногда я думаю, что ему там гораздо лучше, чем нам здесь. Он никому ничего не должен, тихо существует себе, зная, что человечество доживает свои последние дни и поделать с этим уже ничего нельзя. Этой решетки на окне для него не существует. Он слушает птиц, с медведями разговаривает, грустит светлой грустью, засыпает под шум ветра… Мне и самому порой кажется, что в его палате пахнет сосной, а по утрам кукуют кукушки.

Шаг с крыши

Лет в четырнадцать мне вдруг начал сниться «многосерийный» сон. Едва я касался головой подушки, как оказывался в другой жизни. Там, в том сне, был этот же город, эта же школа, родители, друзья. Но были и люди, которых в реальной жизни не было. Там, в параллельной жизни, все было по-настоящему, очень буднично и реально – никакой фантастики. Я там даже спал, и во сне сна – летал. Жизнь здесь и жизнь там шла по одним и тем же законам, с одним течением времени и периодичностью событий.

Сначала мне все это казалось страшно интересным. Я даже рассказал о сне своим закадычным друзьям, на что мне было сказано, что «так бывает». А Юрка поведал о том, что ему уже год время от времени снится один и тот же сон.

Мне стало даже интересно, что произойдет в новой «серии»? Впрочем, чего-то особенно выдающегося во сне не происходило. Я учился, гулял, дрался, читал, попадал в неприятные и в приятные ситуации, ездил зайцем на обшарпанном автобусе 3 «а», ходил на «Неуловимых мстителей», обменивался марками с Юркой и мечтал о собаке. Чего не хватало моему сознанию в этой реальности, если оно сконструировало параллельную жизнь, – до сих пор не могу понять. Тем не менее, вторая «сонная» жизнь все длилась и длилась, и я даже стал к ней привыкать.

Однако через полгода я вдруг с ужасом осознал, что временами начинаю путаться: где явь, а где сон. Утром, открыв глаза, порой мучительно пытался понять – я проснулся или заснул? Ведь поначалу, проснувшись, я сразу понимал, что видел сон, а во сне о реальной жизни не помнил. Но постепенно все стало меняться. В школе, задремав на очень уж занудном уроке, пригретый горячим апрельским солнышком в широком окне, я вздрагивал в холодном поту, потеряв ощущение места и времени: где я – «там» или «здесь»?! Я встречал на улице человека и знал, что знаю его, но никак не мог вспомнить, кто он. Или еще хуже – в «сонной» жизни я с человеком хорошо знаком, даже дружу, а наяву он, встречая мою улыбку, удивленно поднимает брови. Иногда посреди какого-нибудь дела или разговора с друзьями я испытывал сильнейшее ощущение дежавю, понимая, что все это уже было. Во сне? Иногда в такие моменты я заранее знал, что скажет сейчас человек, что ему ответят, что случится – упадет ли ложка на пол или пропорхнет в окне голубь. А иногда, как ни пытался вспомнить, что будет дальше (например, какая выйдет оценка за сочинение), – никак не мог. Часто во сне меня настигали воспоминания из реальной жизни, которые я воспринимал как запомнившийся сон.

В какой-то момент я почувствовал, что эта «двойная жизнь» действительно сведет меня с ума. Посоветоваться было не с кем. Как рассказать все родителям, я не имел понятия, подойти к учителю – немыслимо. Я боялся, что ко мне приклеится кличка «псих», что меня засадят в «желтый дом», что я и в самом деле свихнусь.

У меня появилось ощущение, что я тону. Кончилось все совершенно неожиданно. Однажды во сне я вдруг четко и ясно осознал, что это сон. И ощущение это оказалось таким тягостным, что я как будто постарел на десятки лет. Я вдруг все понял: передо мной открылась вся бездна мироздания, вся тщета человеческой жизни, ее бессмысленность, сиюминутность и микроскопичность. И я вдруг понял, что нужно делать.

Был поздний вечер. По безлюдным улицам города я пошел к первой тогда в городе девятиэтажке. Не встретив ни одного человека, по пахнущему кошками подъезду поднялся на последний этаж. Люк на крышу оказался незапертым. С замиранием сердца поднялся на крышу, подошел к краю и вгляделся в город. Нет, это не настоящий город. Все правильно, все улицы знакомы, все дома на месте. Вон желтый «дом со шпилем», вон сиреневый сквер с фонтаном и трехфигурной скульптурой «Дружбы народов» с проволочным земным шаром на вытянутых руках, вон стадион… Но что-то не так, не так, не так…

Я шагнул вперед, и, уже проваливаясь в пустоту, вдруг заледенел в ужасе: а вдруг это не сон и я шагаю с крыши наяву!? Дыхание остановилось вместе с сердцем, крик застрял в глотке. От ощущения беспредельного ужаса непоправимой ошибки, я и проснулся…

Сон с параллельной жизнью с тех пор приходить перестал.

Говорят, среди ученых немало приверженцев теории, что мир множественен. Что одна и та же цивилизация развивается сразу по нескольким сценариям, а люди, клонированно повторяясь во всех этих мирах, проживают разные судьбы. В одном мире ты король, в другом – нищий. Может быть, душа моя вследствие какого-то «короткого замыкания» миров путешествовала из одной параллели в другую?

Много лет спустя я стал думать, что неправильно распорядился случаем. Что мог бы, пожалуй, с умом подойдя к делу, прожить две полноценных жизни вместо одной. Жизнь во сне нужно было бы превратить в полигон, в тренировочный лагерь, может быть, благодаря ему, этому полигону, я не наделал бы такую кучу ошибок в реальной жизни.

И вот какой вопрос мучает меня временами: если бы я умер в этой жизни… А не в том сне… Тот, другой сон, продолжился бы?

Ангелы везде?

Ангелы – везде. Нет их только над Москвой. Откуда знаю? Знаю. Видел…

На большой светящейся букве «М» – то ли над Макдональдовом рестораном, то ли над Метро – сидели Ангелок и Чертёнок. Как всегда, спорили. Как всегда, Чертёнок утверждал, что хороших людей на этом свете нет, а Ангелок, естественно, говорил, что большинство людей – хорошие. Ну, спорили, спорили, и тут Чертенок схватил в нетерпении ангела за крылышко (правда, тут же отпустил, поскольку обжегся о его нестерпимую чистоту) и позвал Анеглочка вниз, в людскую толпу, чтобы доказать своё.

Внизу оказалось все-таки Метро; и они спустились в подземелье, где Чертёнку было хорошо, поскольку привычно, а Ангелочку что-то неуютно…

И вот влетели они в вагон летящего по тоннелю метропоезда, и Чертёнок сказал:

– Слушай!

Голос из репродуктора обратился к густой человеческой массе, покачивающейся в переполненном вагоне:

– Граждане пассажиры, будьте взаимовежливы, уступайте места пожилым, беременным женщинам, инвалидам и пассажирам с детьми!

Тут Чертёнок взмахнул хвостом, в черных окнах мелькнули искры, запахло серой, вагон остановился на очередной станции и в распахнувшиеся двери тяжело ступая, вошел пожилой беременный инвалид с двумя грудными детьми.

Никто не встал. Ни единый пассажир.

Чертёнок, торжествуя, противно захихикал, а Ангелок в страдании ломая крылья, взмыл вверх прямо сквозь красивые своды подземной станции…

С тех пор ангелов в Москве нет. Если одного-другого заметите, то это не московских жителей ангелы-хранители, это кого-то из приезжих добрых людей ангелы, не местные…

Случай

Служил я тогда в армии, собирался в командировку, куда – нам не сказали, но перед этим разрешили родных навестить. И тут мать перед отъездом сует мне иконку, крохотную такую, на веревочке, и крестик. Мне – коммунисту. Я положил иконку на стол, говорю – что ты выдумала, забери свои «легенды»…

Приезжаю в часть, и тут только сообщили: в Афганистан летим. И что-то меня вдруг дернуло, написал матери, мол, пришли, то, что давала перед отъездом. И буквально за день до нашего отлета получаю конверт, а в конверте иконку, завернутую в бумажку, на которой текст молитвы и надпись: «Читай каждый день три раза»… Я еще усмехнулся – как рецепт, ей Богу – три раза перед едой!

Ну, вот… Что такое Афган рассказывать никому не надо, на нем многие обожглись, начиная с англичан; помните, у Киплинга, «запад есть запад, восток есть восток, и им никогда не сойтись…»

Однажды высадили меня с группой в восемь человек минировать в горах один объект. А душманы вертолет, на котором нас доставили, очевидно, засекли. Ну, и взяли нас в оборот. Ущелье узкое, вертолету под обстрелом никак не пролететь, для БТРов дороги нет, троп местных мы не знали, и карта в этих краях не помощник. Однако под обстрелом кое-как обходными отрогами продвигаемся к своим. Продукты кончились, нашли павшего верблюда, с запашком уже, пришлось есть… По утрам росу со скал слизывали. И вот очередной ночью вышли в какое-то незнакомое ущелье. Ориентацию потеряли полностью, звезды чужие – никак не определишься, куда идти непонятно. Тут кто-то из моих сказал: здесь мы все и ляжем!

А я смотрю, впереди на фоне светло-серых скал черная тень человеческая, только высокая – раза в два выше обычного человека. Показываю на нее ребятам, а они не видят, говорят, это тебе от голода мерещится. А тень мне рукой машет, идите, мол, за мной. Я как-то машинально иконку материнскую на груди нащупал, и вдруг поверил; да и чего мы теряли. Повел я ребят за этой тенью. Шли по какому-то каменному лабиринту, забирались в такие узкие места, что с вещмешком и автоматом не протиснуться. Ребята уже ворчать начали: «Сусанин, заведешь…»

Совсем из сил выбились – ложись и помирай! Тут светать стало, горы красивые, золотистые, небо розовое с синим… И тень пропала! Что делать? Забрались на ближайшую вершинку, осмотреться, а внизу, прямо под нами – советский блок-пост! Ну, рванули мы из последних сил, а с поста орут: «Стоять, стрелять будем!» Уж больно оборвались мы за эти дни… Иконку эту я теперь пуще золота берегу, помирать буду – сыну ее завещаю…

За Алконостом

– Обувь нужно надевать мягкую, тихую, понял? Так что пойдём прямо в тапочках. И одежду такую же – тихую, чтоб не скрипела, не шершавилась, не хрустела. Предки-то наши вообще на Алконоста голышом ходили. На неё вроде и несложно охотиться, но это только на первый взгляд. Да и мало её осталось. Она ведь почти вся в глухаря выродилась. Не зря у них повадки одинаковые. Оба когда поют – себя не слышат. Только глухаря ты ружьём берёшь, стрельнул – и готово дело. А в Алконоста стрелять бесполезно – эта птица особенная, и не птица на самом-то деле. Существо!

Вот смотри: где она живёт и до скольких лет доживает – никто не знает, чем питается – тоже неизвестно, как размножается, если у них самцов нет, – непонятно.

– А правда, что у них голова – человеческая?

– И тут тоже дело тёмное. Кто говорит – правда, учёные бают – легенда. Её добыть – счастье одному из тысячи целого рода. Вот у меня шансов нет, прапрадед мой поймал, и всему нашему роду с тех пор везло, никто не своей смертью не умер, все мужики со всех войн непокалеченными вернулись, достаток какой-никакой всегда был, даже в самые голодные времена. А в последнее время везенье это затухать стало.

Так что мне, скорее всего, не повезёт, но ты из другого рода, значит, вдвоём у нас шансов гораздо больше.

– Говорят, что Алконост – райская птица и утешает своим пением святых.

– Ага, а ещё говорят, что несёт яйца в море и делает его спокойным на семь дней, а потом вынимает и высиживает на берегу. А поёт так, что услышавший его забывает обо всём на свете. Это всё сказки бабьи.

– А какой он из себя?

– Ну, прадед как-то смутно рассказывал. Ну, птица с большими разноцветными перьями, с необычной головой, не с человечьей, конечно, но с необычной. Вот глаза, говорил, совсем человечьи. И вроде как светится вся…

– Как жар-птица, что ли?

– Что ты лепишь? Жар-птица – существо сказочное, выдуманное, а Алконост – реальная птица, сохранившаяся с древности. Она, может, древнее мамонта, может, с времён динозавров сохранилась… Старики про неё так рассказывали: Алконост близ рая пребывает, иногда и на Евфрате-реке бывает.

Когда в пении глас испущает, тогда и самоё себя не ощущает. А кто вблизи тогда будет, тот всё на свете забудет: тогда ум от него отходит, и душа из тела выходит… Ну ладно, давай спать. И, как договорились, завтра на прогулку выведут, ты за санитарами внимательно следи, а я сетку за сиренью отогну, и только знак дам – ты сразу незаметно ко мне. Там густо – не хватятся. А дальше дорога мне известная… Спи.

Голос

– Саша!

Я открыл глаза. Голос, разбудивший меня, еще звучал в ушах. Но в квартире я был один. Некому было сказать мне «Саша!» Но это был не сон, не галлюцинация – с чего бы! Голос и разбудил меня за три секунды до звонка будильника на мобильном. Мама в детстве таким голосом будила в школу – одновременно и деловито-будничным и по-домашнему тёплым. Но мама давно уже не будит меня по утрам, поскольку покинула нас навсегда, а, может быть, – хотелось бы верить, – до всеобщего воскресения.