Помоги проекту - поделись книгой:
Поступив на службу во флот, Апион и Аполинарий приняли присягу на верность императору и его офицерам. Они продемонстрировали готовность служить 26 лет, если не последует досрочное увольнение. Имперские флоты, как и армия, опирались на долгосрочную службу профессионального солдата. Другого решения практически быть не могло, учитывая условия существования империи. Вероятно, Август учредил двадцатишестилетний срок службы для моряка в то время, когда установил срок службы в легионах продолжительностью в 20 лет, а в auxiliary – 25. В какое-то время между 166 и 214/215 годами срок службы удлинили на два года. Возможно, это сделал Марк Аврелий в последние годы или Септимий Север, чтобы преодолеть трудности с набором.[268]
Разрыв контракта на службу до его полного завершения мог иметь место в результате смерти, missio ignominiosa (позорной отставки) за крайне неудовлетворительную службу, missio causaria (отставка по инвалидности) в результате выхода из строя или двумя более почетными способами. Если моряк проявлял хладнокровие в чрезвычайных ситуациях, его могли наградить почетной отставкой и привилегиями, которые были с нею связаны, до окончания срока службы. Такое вознаграждение практиковал Веспасиан в отношении некоторых моряков после гражданских войн, а также Траян по отношению к экипажу корабля, который, видимо, спас во время шторма самого императора. Или, опять же, острая нужда империи в солдатах могла потребовать повышения моряков в званиях единым блоком до римских легионеров – мера, которая влекла за собой немедленное предоставление римского гражданства удачливому моряку. В гражданских войнах 68–69 годов из моряков итальянского флота сформировали два легиона, а Иудейская война заставила Адриана перевести некоторое число египтян из Мизенумского флота в X легион Fretensis (морской пролив) в Сирии. По этому случаю вошло в обращение выражение «ex indulgentia divi Hadriani» («щедрость покойного императора Адриана»), что достаточно убедительно доказывает редкость подобных переводов.[269]
Хотя Апион, возможно, надеялся на «быстрое повышение», по крайней мере на начальные ступени военной или морской иерархии на борту триремы, продвижение даже на должность триерарха было невозможным. Он, скорее всего, провел десятилетие или больший период времени в подчиненном положении рядового. Отдельное повышение в жалованье было возможно, ибо имеются указания на
Жизнь моряка в каждодневных заботах освещается недостаточно. В благоприятный сезон итальянские флоты, вероятно, находились чаще всего в море, совершенствуя искусство гребли, занимаясь транспортировкой знатных лиц к местам службы в провинциях или помогая в снабжении и перевозке воинских частей, преследуя время от времени сохранившихся пиратов, как свидетельствуют документы.[273]
В Риме и повсюду вдоль побережья дислоцировались отряды для охраны и курьерской службы. В беспокойные времена Филиппа другие моряки охраняли от разбойников Фламиниеву дорогу.[274] Возможно, моряки итальянского флота отряжались на строительство акведуков, каналов и прочие работы, но свидетельства этого отсутствуют.
Такие задачи, наряду с рутинным обслуживанием арсенала и верфей, должно быть, оставляли морякам много свободного времени, каким бы, возможно, ни показывалось порой мрачное предсказание астролога «torquebuntur et habebunt vitam semper in navibus» («вечно мучиться и жить на кораблях») усталым гребцам.[275] Зимой, когда военные корабли были в основном на приколе, моряки, возможно, подрабатывали разными способами на стороне. Как бы то ни было, немалое число моряков имело достаточно средств, чтобы купить раба или очень редко – двух.[276] Временами они промышляли торговлей военнопленными. Семилетний раб из Месопотамии, которого К. Юлий Приск, моряк с триремы
Обилие завещаний моряков выражает главным образом страстное желание позаботиться о своих останках и остаться в памяти потомства, которое сохранило для нас большинство эпиграфических свидетельств. Часто могильная плита сообщает, что покойный заказывал поставить себе памятник по завещанию, «testamento fieri iussit» («приказал включить в завещание»), и иногда моряк не только давал распоряжение похоронить себя как следует, но также определял размер денежной суммы на похороны.[278] Помимо этого, однако, завещание моряка, случалось, имело дело с другими вопросами, которые свидетельствовали о владении им хотя бы скромными средствами. С. Лонгиний Кастор, ветеран Мизенского флота из Карана в Египте, освободивший трех рабов, оставил по завещанию родственнику четыре тысячи сестерциев и распорядился передать ему пять с четвертью арур пахотной земли в дополнение к дому и саду. Несколько лет назад он был наследником другого моряка, который оставил наследство в две тысячи драхм. Временами наследник-попечитель выполнял последнюю волю завещателя и опекал оставшееся имущество для передачи детям.[279]
Юридические источники показывают, что солдат, по крайней мере с конца I столетия н. э., имел широкие привилегии в области завещательного права. Он не нуждался в изъявлении своей воли в письменном виде, требовалось одно лишь устное заявление о намерении, и любой человек, за малыми исключениями, мог быть признан наследником.[280] Обычно наследником был приятель-моряк того же корабля или другого. Даже тогда, когда моряк оставлял имущество жене или детям, он нередко выступал сонаследником с ними, иногда был единственным наследником.[281] Повторение таких понятий, как substitutus heres (заменяющий наследник) и secundus heres (второй наследник), заслуживает внимания как напоминание об опасной жизни моряка. Поскольку первый наследник мог умереть раньше своего бенефициара, объявлялся возможный наследник.[282] Если бы наследник отсутствовал во время смерти друга, триерарх или другой корабельный начальник мог выступить вместо него на похоронах. Один памятник носит надпись «curante Sulpicio Prisco optione III Jove», наследники находились на триреме
Даже если моряк не оставил никакого имущества, его вовсе не обязательно забывали. Родители и братья могли заботливо обозначить его могилу для потомства. Могли также обнаружиться благочестивая сестра, благодарные вольноотпущенники, мужчины и женщины. Последние, обычно наложницы, часто посвящали каменные памятники своим благодетелям, а одна гордо обозначает «de pecunia sua» («на свои деньги»). Разнообразие людей, установивших памятники, – жена и вольноотпущенник, вольноотпущенник и брат, двое детей и вольноотпущенник – свидетельствует о глубоких личных связях, которые завязал моряк в период своей службы.[284]
В обилии завещаний моряков можно обнаружить узы взаимных интересов, существовавшие внутри определенных категорий морских офицеров.
Тем не менее смесь элинизированных уроженцев Востока и полуроманизированных пришельцев с Балканского полуострова в космополитическом центре империи дала толчок к дальнейшей романизации, о которой уже вкратце упоминалось. Самим актом поступления на военную службу добровольцы демонстрировали свою открытость для перемен, которая помогала усвоению новой культуры. Что касается неуступчивых призывников, их местные особенности быстро стирались во время службы в лагере и на борту корабля. Это был тяжелый процесс, который произвел по крайней мере внешнее соответствие стандарту окружающей среды Италии. У нас есть показательное письмо Апионастре в Египет через несколько лет после поступления на службу во флот. Он называет себя не иначе как Антоний Максим, имеет жену по имени Ауфидия и трех детей, которых зовут Максим, Эльп и Фортуната – замечательная греческо-латинская смесь. Если раньше он упоминал греко-египетского бога Сераписа, то сейчас молится за благополучие сестры «здешним богам».[288]
Другие моряки, принятые во флот после 71 года, таким же образом отбрасывали свои прежние имена или, в большинстве случаев, употребляли их в надписях как придаток к официальным именам. Например, «T. Suillus Albanus qui et Timotheus Menisci f.».[289] Тем немногим, которые сохраняли свои старые имена, можно противопоставить подавляющее большинство тех, которые с готовностью отказывались от имени отца, выдававшего перегринское происхождение. Юридические документы этих моряков – их завещания, купчие, назначение куратором – строго следуют стандартной римской практике. Исполнение военных или морских обязанностей разрешалось только при использовании латинского языка. Морские надписи почти неизменно выбиваются на латинском языке.[290] Моряки Равенны следовали погребальным обычаям долины реки Пад (По), моряки Мизенума – обычаям западного побережья, и обе группы отражают изменения, которым подвергся латинский язык в народной речи, особенно в использовании интервокального
В целом эпитафия такого моряка истолковывается и читается правильно, от ошибок спасает ее краткость, стереотипный характер. Тем не менее внимательное исследование обнаруживает здесь и там потаенные остатки греческой речи, в то время как лишь немногие моряки ставили камни с греческими надписями или надписями на латинском языке, выраженные греческими буквами. Одна такая надпись греческими буквами обнаруживается в Мизенуме. Она начинается δες μανιβους (dis Manibus), что вскрывает любопытную смесь нового религиозного мышления и привязанность к родному языку моряка. Этот камень следует датировать концом I столетия н. э. Проявления такого смешения или сохранения эллинской культуры впоследствии уменьшаются.[292] Сплоченность соотечественников еще продолжала играть определенную роль. Она может быть обнаружена в завещаниях моряков. В одной надписи наследники ливийца ливийцы, а в других надписях египтяне и вифинийцы называют наследниками соответственно египтян и вифинийцев.[293]
Часто женами моряков были местные женщины, возможно, дочери других моряков. В одном случае моряк женился на сестре приятеля коллеги. Нередко, однако, женами были отпущенные на волю рабыни, которые прежде были наложницами моряков. Они могли быть доставлены с любого берега Средиземноморья.[294] В редких случаях моряк находил жену, говорящую на родном языке, и в родном краю. Один моряк из Ликаонии, свидетельствует надпись, женился на девушке, которую он покинул в родной деревне.[295] Такие жены-соотечественницы, если они говорили на греческом языке, видимо, тормозили романизацию своих мужей.
Внимательный взгляд на религиозные верования моряков вскрывает их мозаичное разнообразие и восприятие греко-латинской культуры. Вкупе с остальным романским миром моряки испытывали благоговение к правящему императору и к официально обожествленным его предшественникам. Их статуи устанавливали в лагере, порой совершались молитвы за здравие и благополучие императора. В день его рождения моряки Мизенума в Риме и, видимо, в других местах устраивали в III веке игры.[296] Для многих моряков такое благоговение было вынужденным из-за близости императорского двора. Император нередко проводил часть своего времени на побережье Кампании. Разумеется, в Мизенуме были организованы на должном уровне августалы – корпорации почитателей императора, возведенного в государственный культ.[297]
Как и представителей других вооруженных сил империи, моряков объединяло поклонение штандартам их воинской части. Каждый флот имел своего
По другую сторону от навязывавшегося всеобщего поклонения находилось обескураживающее разнообразие, которое свидетельствует о религиозной терпимости в ранней империи. В тот период во флоте отсутствует лишь христианская община. Часто рекрут верил в местного бога своего отечества, и его веру не мог поколебать окружающий религиозный космополитизм. Триерарх учредил поклонение неизвестному в других отношениях Юпитеру Стригану, а ветеран Равеннского флота, исполняя обет, приберег для нас свидетельство почитания своего отечественного далматинского женского божества (
Римский пантеон богов пострадал от конкуренции. Большая часть римского мира все еще признавала на словах Юпитера или Зевса. Однако часто под Юпитером его почитатель подразумевал какое-то местное божество. Надписи почти на всех могильных памятниках предваряются d(is) m(anibus), «боготворимыми тенями», но это не более чем смутное признание существования загробной жизни, той жизни, которая в одном случае явно подвергается сомнению.[301] Падение старых греко-римских богов выражается особенно резко в пренебрежении к классическим морским божествам. Нептун, римский бог моря (первоначально почитался как бог влаги – рек и источников, предохранявший поля от засухи), которого латинский мир никогда не ставил на один уровень с греческим Посейдоном,[302] упоминается редко. Поскольку его почитание как морского бога обычно связывали с греческим влиянием, тем более примечательно, что эллинизированные моряки не стремились к этому. Еще более удивительно, однако, отсутствие внимания к Кастору и Поллуксу, «fratres Helenae, lucida sidera», считавшимся покровителями тех, кто терпит бедствие в море. Моряки Римского императорского флота обращались с молитвами в минуты опасности к божествам с более ощутимой силой.[303]
Из восточных богов и богинь, которых почитали во флоте, были гораздо популярнее египетские божества. Вовсе не случайно то, что Изида и Серапис оказались весьма привлекательными на эллинизированных территориях империи, откуда происходили многие моряки. И особенно, как подчеркивает Элий Аристид, «Серапис велик в море, им руководствуются, как торговые, так и военные корабли».[304] Как мы помним, Апион благодарил Сераписа за спасение во время шторма. Серапион и Серапис являются богоносными именами, часто встречающимися в семьях моряков, хотя они, возможно, не всегда доказывали религиозную связь.[305] Более того, имеется надежное свидетельство того, что мизенские моряки особо праздновали
Несмотря на утверждение Кюмона, будто моряки Равенны, числившиеся в легионе II Adiutrix, почитали Митру в Аквинкуме (Паннония), нельзя сказать, что Митра пользовался популярностью у моряков в той же степени, что и у легионеров.[307] Нет свидетельств, подтверждающих этот вывод. В Равенне или поблизости нет памятников Митре, нет прямых эпиграфических доказательств того, что какой-нибудь матрос почитал полуэллинизированного иранского бога солнечного света. Большинство моряков прибывало из регионов, которые никогда не принимали этого бога, – Сирии, Египта, эллинизированной Малой Азии. Если киликийские и балканские рекруты в Мизенском флоте почитали Митру в соседних митреумах (святилищах Митры) в Путеолах, Неаполе и Риме, то требуются сведения об этом.
В Риме и его окрестностях, вероятно, пользовались популярностью во II и III веках новые божества, раз их предпочитал императорский дом. Это справедливо по крайней мере для Юпитера Максима Долихена, древнего хеттского[308] божества, эллинизированного в Коммагене и распространившегося по римскому миру, особенно в правление Коммода и после него. Отряд кораблей Мизенского флота в 186 году почтил Юпитера Долихена в Остии, а моряк Мизенского флота, пребывавший на службе в Риме, посвятил ему мраморную подставку для скульптуры в своей гробнице на Эсквилинском холме.[309]
§ 3. Увольнение
Изучение эпитафий показывает, что большинство моряков не дождались окончания своего полного срока службы. Вероятно, в древности смертность была выше и морская жизнь вообще более опасна. Других моряков увольняли в то или иное время из-за непригодности или неудовлетворительной службы. Чрезвычайно большому числу моряков, отслуживших 25 лет, вероятно, давали
Первой из присваиваемых привилегий по диплому было предоставление морякам, их детям и потомству римского гражданства.[313]
Это предоставление гражданства исходило из права республиканских магистратов награждать перегринов индивидуально за достойную службу. Для утверждения этого требовалось голосование народа, и Август в предоставлении гражданства наварху Селевку пользовался
Вторая привилегия, о чем свидетельствуют все известные морские дипломы, заключалась в предоставлении
Благодаря этой статье выгоды полного римского гражданства, или
Фактически этот грант также узаконивал прежних детей, а также любой брак, который заключал моряк. Проблема брака в вооруженных силах империи долго обсуждалась, но определенный папирус зафиксировал положение, уже предполагавшееся благодаря литературным, эпиграфическим и юридическим свидетельствам, что вплоть до правления Септимия Севера брак запрещался солдатам всех видов войск, как несовместимый с военными обязанностями. Для римских граждан в легионах брак с предоставлением
Как и солдаты, моряки могли жениться по закону минимум до 160 года н. э., но в действительности они поступали так с периода правления Клавдия. Моряк и жена постоянно ссылаются друг на друга как на coniunx и maritus (супруга и супруг). Используются ласковые эпитеты, dulcissima (сладкая), carissima (дорогая) и даже inaptabilis femina et incomparabilis coniunx (несравненная женщина и супруга). Аррий Исидор с гордостью констатирует, что потратил на похороны жены триста денариев.[319] Временами моряк, видимо, давал понять о своем намерении служить тем, что немедленно вступал в брак.[320] Такая практика не осуждалась императорами. Подобные жены, очевидно, считались в правовых понятиях наложницами, связь не очень отличавшаяся в римском мире от
К 166 году в положении моряков произошла определенная перемена. С этих пор дипломы, в дополнение к
Consuetudo (обычай) воспринимался как институт наложничества, который, таким образом, публично признавался. Подобная интерпретация выглядит резонной при первом ознакомлении с фразеологией дипломов.[324] Любопытно, однако, что наложничество, столь широко распространенное в армии и на флоте, должно быть, оставалось нелегальным. Власти приняли официально обычай наложничества, когда фактически почти каждый моряк воспринимал свою суженую не наложницей, но настоящей женой, incomparabilis coniunx. Требование, чтобы моряк «доказывал», что с ним жила мать его детей, тоже едва ли совместимо с наложничеством, которое обычно не нуждается в формальностях. С другой стороны,
Если consuetudo был фактически
Правовая проблема брака моряков осложняется тем, что, в то время как выдача дипломов служащим вспомогательных войск прекратилась, очевидно, в правление Коммода (180–192), солдаты преторианских и городских когорт, equites singulares, а также моряки итальянских флотов продолжали получать дипломы большую часть III столетия. В общем, предполагается, что эти люди все еще нуждались в грантах на получение гражданства или conubium, но, как именно они нуждались в той или иной льготе, обнаружить трудно. Принятое раньше толкование Constitutio Antoniniana (эдикт Каракаллы, или «Антонинов указ»), что Каракалла предоставил гражданство в 212 году только городским жителям империи, ставит вопрос о флоте, поскольку уроженцы Египта не получили бы гражданства, и раз они служили во флоте, то все еще добивались бы грантов, преду смотренных дипломами. Хотя этот вопрос определенно не решен, по крайней мере очевидно, что уроженцы Египта были включены в Constitutio. В целом же утверждения Диона и Ульпиана, будто грант Каракаллы распространялся в империи на всех, то есть на каждого свободного человека, проживавшего внутри ее в границах 212 года, видимо, справедливы.[327] Поскольку варвары, которые могли прийти в империю после этой даты, а также категории вольноотпущенников, которым предоставили только Junian Latinity по получении вольной (Junian латиняне, бывшие рабы, которые были освобождены неофициально и поэтому не получили римское гражданство вместе с их вольной. –
Поскольку жены моряков также были римскими гражданами после 212 года, то их браки, если они были узаконены Марком Аврелием или даже позднее Септимием Севером, разумеется, были conubium даже во время службы.[329] Это положение побудило самых последних исследователей данной проблемы выдвигать довод, что солдаты в преторианских когортах еще не могли по закону заключать браки после того, как Септимий Север предоставил брачные права всем солдатам в целом.[330] Пусть преторианские отряды Италии погружались в боевые условия не так основательно, как пограничные войска III столетия, тем не менее вызывает удивление, что те самые войска, которые стояли ближе всего к императорам, оказывались ограниченными в своих привилегиях.
Подлинное решение проблемы, видимо, состоит в том, что дипломы все еще выдавались служащим итальянских подразделений, и только им. И не потому, что в этих формированиях могли еще находиться перегрины или что их служащие не могли вступать в законный брак. Дипломы выдавались только как почетная награда, honoris causa, и как традиционное свидетельство нахождения на военной службе.[331] С увеличением налогов в III столетии и растущей тенденции посягательств различных ведомств на права римских граждан росло значение этого свидетельства. Хотя его обычные привилегии заменялись. И преторианцы, equites singulares, и моряки со всех уголков империи, селившиеся вдали от мест службы, явно нуждались в таких документах.
Помимо предоставления гражданства, являвшегося привилегией римского права, и выдачи conubium (права на законный брак) по диплому, ветераны флота, видимо, пользовались всеми правами, распространенными на ветеранов всех родов войск имперским эдиктом. Будучи еще триумвиром, Октавиан освободил ветеранов, как граждан «optimo iure optimaque lege» («в полном владении всеми правами и привилегиями по закону»), их родителей, детей и жен от
Служащие вспомогательных войск и моряки, очевидно, не получали одноразовых премий или каких-либо иных денежных вознаграждений по увольнении со службы. Август расселил часть своих ветеранов в Форуме Юлия, а других, возможно, в Немаусе (Ниме). Впоследствии только Веспасиан поощрял ветеранов итальянских флотов таким образом, поскольку они оказали ему существенную помощь в продвижении к трону. Большое количество моряков Мизенского флота, ушедших в отставку в период с 9 февраля по 5 апреля 71 года, он расселил в Пестуме (Paestum) на юге Италии (Салернский залив). Те же моряки Равеннского флота, которые отслужили срок службы 5 апреля, были отправлены в Паннонию. Колония в Пестуме в лучшем случае была не совсем удовлетворительной, о ней содержатся сведения лишь в одной надписи. Судя по дипломам моряков, покинувших службу, они предпочитали, в общем, распродать свои земли и вернуться в родные места.[335]
В течение всего I века и вплоть до конца правления Траяна (р. в 53, правил в 98–117) солдаты и моряки оставались при исполнении обязанностей по истечении срока службы. Даже когда освобождение от службы наступало вовремя, некоторым из моряков, особенно тем, которые занимали технические посты, разрешалось продолжать службу.[336] В III столетии офицеры ниже звания триерарха, evocati (вновь призванные ветераны), временами допускались в особые рода войск для выполнения специальных военных обязанностей.[337]
То, что моряки временами предпочитали продолжать службу, неудивительно. Тех, кого император поселил в колониях, было немного. Остальные, уволившись со службы в солидном возрасте, оставались брошенными на произвол судьбы. Некоторые возвращались в родные места и оседали в почтенном возрасте в качестве римских граждан. Возможно, немногие имели возможность уйти в отставку. Свидетельство из Египта предполагает, что большинство меняло тяжелый труд в море на тяжкий труд на земле в качестве арендаторов или собственников мелких хозяйств.[338]
Весьма большое количество моряков не желало покидать места службы, знакомые с давних пор. Их связывали с Италией многие нити. Большая группа ветеранов поселилась близ устья реки Пад (По) или на побережье Неаполитанского залива от города Кумы (Cumae) до города Стабия (Stabiae). Район вокруг Неаполя особенно приглянулся морякам-ветеранам, которые прибыли с Востока. Неаполь с давних пор оставался греческим городом и мог обеспечить каждого уроженца Востока землей и культами эллинских божеств. Некоторые ветераны начинали гражданскую жизнь в качестве торговцев и т. п.[339] Другие, возможно, выбрали занятия, связанные с морем: стали рыбаками или моряками на частных судах.
Было бы слишком смелым утверждать, будто эти итальянские моряки стали в течение 26 лет службы полностью романизированными во всех смыслах. Чисто латинская культура ушла из Италии или, как минимум, из центрального западного побережья в провинции. Но они, разумеется, впитали большую часть городской космополитической культуры, частично латинской, частично эллинской, и, если жили в Италии после увольнения со службы, эта культура оставалась вместе с ними. Предоставление римского гражданства являлось не только законным вознаграждением, но также выражением действительной перемены в их статусе и культуре. Сыновья моряков, рожденные и повзрослевшие до увольнения своих отцов, иногда поступали на флотскую службу, чаще же всего второе поколение, имея улучшенный статус, служило, если это вообще имело место, в легионах или преторианской гвардии.[340] Юные рекруты из Египта, эллинского Востока и Балканского полуострова стекались в центр Римской империи, чтобы занять место романизированных ветеранов, прибывших извне. Римский флот внес свой вклад в космополитическую культуру имперского Рима и провинции Кампания, а также в те провинции, откуда прибыли моряки, которые по возвращении становились там закваской романизации.
Глава 6
Эскадры средиземноморских провинций
Флоты, базировавшиеся на Мизенуме и Равенне, были самыми значительными военно-морскими силами в империи. Но не следует совершать явную ошибку, полагая, что эти два соединения являлись единственными в имперском флоте. Даже в одном Средиземноморье нужды империи требовали отдельных эскадр у побережья Сирии, Египта и Мавретании (нынешний север Марокко и Алжира), а акватории, находящиеся гораздо дальше, такие как Понт Эвксинский (Черное море), Британское море (пролив Ла-Манш), реки Рен (Рейн) и Истр (Дунай), явно выходили за пределы сферы действий итальянских флотов. Для обсуждения вопроса об общих задачах флота следует сосредоточиться, соответственно, на изучении этих эскадр провинций. Три речные флотилии на северных границах – результат деятельности Августа, два других стратегически важных соединения, Сирийская и Египетская эскадры, возможно, создавались в тот же период. Остальные соединения формировались постепенно, по мере того как внутреннее напряжение в империи или усмирение подвластных царств порождали необходимость в присутствии флота в регионах, прежде остававшихся без такой опеки.
Обращаясь от итальянских флотов к этим эскадрам провинций, можно следовать от сравнительно известного к совершенно неясному.[341] Некоторые из малых флотилий упоминаются в отдельных, дразнящих ложными надеждами надписях. В большинстве других надписей будет достаточно, если все источники, литературные и эпиграфические, выдадут пятнадцать – двадцать уместных сведений. При всей своей скудности, эти данные, к счастью, указывают на существенное сходство между итальянскими и провинциальными эскадрами. Это дает возможность свести скудные свидетельства в жесткую схему. Галера повсюду оставалась основой состава военных флотов, а методом организации было сочетание морских и сухопутных войск. Пока флоты провинций находились на ранней стадии существования, подражание и стремление к унификации усиливали сходство между соединениями большего и меньшего масштаба.
Одна приметная черта, однако, отличает малые флотилии: они, по существу, провинциальны в диапазоне действий, организации и управлении. Каждая флотилия привязана к конкретной провинции, располагая в ней одной или больше базами. Как правило, она носит название самой провинции, например
Для обеспечения более совершенной интеграции административного и военного механизма управления провинции флотилию подчиняли местному губернатору. В дипломах провинциальные моряки подчинялись местному легату и освобождались им от службы как главнокомандующим всеми военно-морскими силами зоны ответственности. За непосредственное же управление флотом нес ответственность провинциальный
Различные корабельные офицеры, чьи функции в итальянском флоте уже описывались, встречаются здесь и там в надписях, относящихся к флотилиям провинций. Чаще всего появляются навархи и триерархи, вероятно, только офицеры более высоких рангов восприняли греко-римскую культуру в достаточной степени, чтобы ставить каменные памятники. В эпоху правления династии Юлиев – Клавдиев триерархами нередко были вольноотпущенники, позднее почти все высшие офицеры были достаточно романизированы, чтобы носить латинские имена, а в конце II столетия они уже были римскими гражданами от рождения.[343] Должность наварха провинциального флота окончательно опровергает мнение, что навархи командовали квадриремами и квинквиремами, ибо триремы были самыми большими кораблями любой провинциальной флотилии. На самом деле в этих эскадрах наиболее широко использовались либурны.[344]
Двойная военная и морская организация каждого корабля, который использовался в итальянских флотах, характерна и для малых эскадр. Изучение отдельных флотов покажет отсутствие подтверждения часто высказываемого утверждения, будто морпехи на кораблях провинций регулярно поставлялись из легионов и вспомогательных войск. Однако эти провинциальные флоты, какой бы значительной ни считалась их служба поддержки сухопутной армии в транспортировке и связи, были сами прежде всего военными образованиями. В основе формирования каждой отдельной флотилии лежали стратегические соображения. На северной окраине империи флотилии появляются только там, где совпадают граница и обширная судоходная акватория.
Отдельных моряков малых эскадр можно сравнивать скорее со служащими вспомогательных войск, чем с моряками Мизенского и Равеннского флотов. Подобно служащим вспомогательных войск они стремились сохранить свои родные имена. Во II столетии одни и те же влияния действовали и среди
После пространного общего введения в тему об эскадрах провинций следует рассмотреть скудные данные по каждому флоту в привязке к его местоположению. Нельзя преувеличивать провинциальный характер этих флотов. Лишь по мере изучения каждого соединения в свете соответствующих географических и военных факторов можно понять тесную координацию морских учреждений с военной и фискальной структурой разных провинций и небольшое различие в организации и функциях от флота к флоту.
При таком рассмотрении провинциальные эскадры делятся по логике на две категории. Флоты на северных окраинах империи – Понтийский, Мёзийский, Паннонский, Германский и Британский – были еще к тому же военными соединениями. Ибо подсобные флоты Средиземноморья – Египетский, Сирийский и Мавретанский – имели меньше возможностей помочь в войне, здесь более важными были другие функции. По разным причинам обсуждение следует начать с этих флотов, и начать нужно с наиболее изученного из них – Египетского флота.
§ 1. Флот Александрии
Египетская эскадра впервые упомянута во время правления Нерона (54–68). После этого она постоянно появляется здесь и там в надписях и папирусах в первые годы III столетия. Как организованное соединение, она, видимо, прекратила существование в беспокойный период после 250 года. Редкие ссылки на военные корабли Египта после этой даты не содержат упоминаний о какой-нибудь особой флотилии. Не упоминается этот флот и в
В эпоху династии Юлиев – Клавдиев флот назывался просто
Даже во II веке термин, возможно, пропускался при ссылках на военный флот.[349] Пропуск допускался наиболее часто в титулах префектов. Дипломы доказывают, что эти младшие
Помимо вольноотпущенников, служивших в качестве триерархов и младших офицеров в эпоху Юлиев – Клавдиев, Египетский флот был полностью укомплектован египтянами или скорее теми уроженцами Египта, которые владели статусом
Все они, за исключением одного из моряков, по поступлении на службу приняли латинские имена. К примеру, сохранились два морских диплома, выданные уроженцам Эль-Файюма по имени М. Папирий из Арсинойского нома и К. Гемелл Крони из Коптского нома. Во всех официальных документах использовался латинский язык, однако частные записи делались на греческом языке.[354] Романизация этих моряков носила поверхностный характер.
Каковы бы ни были, возможно, опасения Августа, Египет оказался наиболее мирной провинцией империи вплоть до III века. Флот Александрии лишь в нескольких случаях продемонстрировал свою боеспособность. Его первейшей функцией было обеспечение лояльности Египта и предотвращение посягательств какого-либо узурпатора на маршрут транспортировки египетского зерна из Александрии в Путеолы и Остию. Эта задача решалась простым присутствием флота, за исключением периода гражданской войны 68–69 годов н. э. Этот флот активизируется только в бурный III век. Пока же флотилия срывала малейшие попытки грабежей и пиратства в Киренаике и дельте Нила. Она представляла собой полицейскую силу, которую наместники буйной Александрии могли использовать во время малых или крупных беспорядков. Но, судя по всему, флот содействовал соблюдению строгих правил эксплуатации этой гавани и других портов Нила, доставлял депеши и сановников в Италию и другие места и, возможно, обеспечивал каждой весной охрану кораблей с зерном, отправлявшихся из Александрии.[355] В I веке н. э. Александрийский флот на Ниле бездействовал, так как реку патрулировали корабли
Это соединение явилось наследием режима Птолемея, и большая часть структуры Птолемея перешла в империю. При Августе, как и прежде, главная стоянка располагалась у понтонного моста Схедии, месте у устья Нила, где Канопский канал ответвлялся к Александрии. Большая часть транспортного потока по Нилу проходила в этом месте. Здесь взимались таможенные пошлины, и сторожевые корабли
В критической ситуации Александрийский флот, подобно своему предшественнику, флоту Птолемея, мог обеспечивать охрану реки посредством транспортировки войск по Нилу и высадки десантов.[357] Первой и самой серьезной из таких критических ситуаций в империи было всеобщее восстание евреев 115–117 годов,[358] которое нарушило контроль Рима над страной и с которым не смогли справиться римские войска в Египте.[359] Траяну пришлось послать подкрепления, используя военный флот, под командованием К. Марка Турбона для подавления восстания в Египте (район Александрии) и Киренаике. После восстановления мира две египетские флотилии, фискальная и военная эскадры, были объединены под началом одного префекта.[360] Во II столетии, когда усилились мятежные настроения местного (в основном среди пришлого. –
Каждодневное использование Александрийского флота для патрулирования Красного моря было невозможно, пока Траян не восстановил канал от моря к Нилу, Augustamnica, и, видимо, даже после этого. В правление Августа были построены специальные галеры и транспортные суда для безуспешного похода против сабеев на юго-западе Аравии.[362] Плиний указывает на присутствие римских кораблей в Красном море в I веке до н. э. Однако после этого нельзя найти никаких свидетельств военно-морской деятельности Рима в этих водах.[363] Вероятно, praefectus montis Berenicis (префект горной местности Береники) или какой-нибудь другой имперский чиновник местной администрации имел в своем распоряжении несколько кораблей, ибо большая часть акватории Красного моря довольно надежно контролировалась Римом.[364] Набатеи же, находившиеся напротив Береники, были под римским протекторатом еще со времени Страбона. Траян присоединил большую часть их царства в 106 году к провинции Arabia Petraea (Аравия со столицей Петра) и установил военный пост Clysma (Суэц) в Суэцком заливе, но флот, который он создал «ut per eam Indiae fines vastaret» («чтобы с его помощью достичь границ Индии»), разумеется, должен был дислоцироваться в Персидском заливе.[365] Купеческие корабли на торговом пути между Египтом и Индией, пишет Плиний Старший, защищали отряды лучников. В самом деле, империя не могла предпринять что-либо лучшее, даже если бы она относилась снисходительно к опасному дисбалансу[366] своей торговли с Индией.[367]
Побережье Киренаики, к западу от Египта, можно вполне отнести к сфере ответственности Александрийского флота. Однако эта эскадра не всегда могла поддерживать мир в регионе. Восстание иудеев 115–117 годов в Киренаике потребовало военно-морских подкреплений под командованием Турбона. Отдельная ссылка на
§ 2. Сирийский флот
Надписей, обозначающих Сирийский флот, мало, и ни одна из них не исходит из провинции Сирия. Нигде не упоминается дата его образования. Даже вопрос о порте его базирования стал предметом различных догадок и предположений. Впервые название флота встречается в свидетельстве, датируемом правлением Адриана, когда Секст Корнелий Декстер, единственный известный префект этого флота, получил свой пост после того, как командовал ala (воинское формирование из римских союзников) в войне с евреями в 131–134 годах (132–135 годы – подавление восстания Бар-Кохбы. –
Неотложные задачи в других секторах, возможно, не позволили Сирийскому флоту покончить с пиратами, ибо трудно поверить, что эскадра тогда не существовала и не выполняла свои функции со времени правления Августа. В течение последних лет республики, следует помнить, пиратство вновь активизировалось в водах у берегов Леванта, а в Западной Киликии продолжались беспорядки в первые десятилетия принципата Августа. Сначала Август оставил решение проблемы на усмотрение местного царя, но, когда тот умер, его царство аннексировали, и римские войска под командованием П. Сульпиция Квириния, наместника Галатии-Памфилии, умиротворили эту территорию.[371] Создание флота для патрулирования морского побережья, где известны мятежи в 36 и 52 годах н. э., представляется необходимой мерой Pax Augusta. Сирийский флот был столь же ценным в вопросах транспортировки и поддержания сообщения между Сирией и Западом. Вероятно, эскадра, которую мельком упоминает Тацит в рассказе об аресте сирийского наместника Гнея Пизо в 19 году н. э., и является
Базой этого флота, должно быть, стала Селевкия, главный порт на побережье Сирии. Отсюда перевозились на Запад изделия богатой Антиохии и дорогостоящие товары, доставленные караванами с Востока. Этот порт посещали имперские легаты и сами императоры, когда границе по Евфрату угрожали парфяне. Его значимость особенно подчеркивает забота, с которой императоры от Августа до Валентиниана совершенствовали гавань, заиленную наносами прибрежных течений с юга и горных потоков. Один из императоров династии Юлиев – Клавдиев сделал реку Оронт судоходной от Селевкии до Антиохии, и Веспасиан начал экстраординарный проект строительства тоннелей, чтобы отвести горные потоки. При нескольких правителях моряки трудились над сооружением тоннелей рядом с легионерами IV Скифского легиона и X легиона «Фретензис». То, что моряки прибыли с порта стоянки Сирийского флота, весьма вероятно.[373]
Из Селевкии Сирийский флот успешно поддерживал до III столетия мир, которым наслаждались прибрежные воды Северной Сирии после того, как Рим нанес поражение Селевкидам во II в. до н. э. и завоевал остатки их царства в 64 году до н. э. Его сфера действий даже распространилась дальше на Запад, ибо четыре надписи фиксируют присутствие его моряков на побережье Эгейского моря в Эфесе, Теосе, Теносе и Пирее.[374]
Эгейское море империи, все еще центр сосредоточения морских путей, являет разнообразие морских надписей. Здесь разбросаны по разным местам памятники морякам Мизенского и Равеннского флотов, о которых уже шла речь. Они могут считаться свидетельством захода в Эгейское море отдельных кораблей или целых итальянских эскадр во время восточных войн. Одна каменная плита в Филиппах на северо-востоке римской провинции Македония посвящена Александрийскому флоту, который, возможно, послали туда в связи с походом на Восток Каракаллы в 214 году.[375] Сирийские надписи предполагают частое присутствие этой эскадры в Эгейском море. Поскольку в этих местах наши источники не упоминают никаких волнений до III столетия, следует предположить, что оно связано с более миролюбивыми целями, такими как перемещение наместников и полководцев между Афинами и Селевкией. Корабли Сирийского флота перевозили также курьеров прокураторов и проконсулов провинции Ахайя (Южная Греция) и Азия (запад Малой Азии) от острова к острову с инспекцией. Как отмечал Цицерон в последние дни республики:
equidem existimo in eius modi regione atque provincia [i. e., Asia] quae mari cincta, portibus distincta, insulis circumdata esset, non solum praesidii sed etiam ornandi imperii causa navigandum fuisse
«Со своей стороны я полагаю, что, находясь в такой стране и провинции (то есть Азии), окруженной морем, изобилующей гаванями, опоясанной островами, следовало выходить в море не только с целью защиты, но и для прославления нашей державы».[376]
Для обоснования предположения можно заметить, что из административной столицы Азии, Эфеса, исходят не только надписи о сирийском триерархе и официальном Мизенском писце, но также фрагмент, надписанный «praef class».[377]
Следует рассмотреть также местные эскадры Эгейского моря, поскольку города этого региона, которые внесли столь большой вклад в военно-морскую мощь поздней республики, не потеряли сразу же или насовсем традиции морской доблести. В самом деле, после битвы при Акции большинство из них было истощено, и содержание боевых кораблей казалось скорее тяжелым бременем, чем привилегией. Не проявляли при Августе римские власти особой заинтересованности в их услугах, раз имперский флот обеспечил мир на морях. Однако несколько союзников Рима продолжали держать по нескольку кораблей по собственной воле или в ожидании соглашений с Римом. Ликийская лига, видимо, имела своего наварха или флотоводца, пока не была поглощена империей при Клавдии.[378] Символические услуги Родоса прекратились, возможно, тогда, когда при Тите город, не имея свободы, еще должен был ее добиваться. В это время Дион Хризостом напомнил родосцам, что прежде они владели флотом, а сейчас (при Тите) «вы ежегодно ходите в Коринф на одном-двух беспалубных кораблях». Этот поразительный факт подтверждается многочисленными родосскими надписями того периода, упоминающими
§ 3. Мавретанские корабли
Система Августа, который поручил Сирийскому и Александрийскому флотам патрулирование восточных морей, недолго сохраняла свою первозданную ясность. В правление Веспасиана имперский вольноотпущенник командовал либурной Nilus Александрийского флота, имевшей стоянку далеко на западе в Цезарее Мавретанской (ныне город Шершель западнее города Алжир), а столетием с лишком позже две восточные провинциальные эскадры скооперировались, чтобы образовать флот в этой бухте.[382] Хотя первые четкие свидетельства такого взаимодействия относятся ко II столетию, каждый флот, вероятно, послал отряд кораблей, когда сформировалась эскадра.[383]
Это событие, видимо, следует связать с казнью Гаем местного правителя и захватом Мавретании в 40 году н. э. Аннексия вызвала яростное восстание, которое не было подавлено до воцарения Клавдия (р. в 10, правил в 41–54).[384] Оно побудило римлян патрулировать побережье, что было поручено Августом молодому Юбе. Самым простым способом формирования новой эскадры, очевидно, было изъятие излишков мощи у восточных флотов, их ограниченные задачи, видимо, сочли несовместимыми с более широкой миссией нового итальянского флота, у которого было некоторое количество малых кораблей. В любом случае мир в восточных морях, должно быть, сделал часть их военно-морских учреждений излишней. Столь малая флотилия, однако, вряд ли нуждалась в административном и материальном обеспечении самостоятельной эскадры, и она не была отделена от восточных соединений полностью. На базах Сирийского и Александрийского флотов могли строиться необходимые корабли без того, чтобы сооружать верфи в Мавретании, там же можно было осуществлять набор и подготовку моряков. Известны два моряка из Сирии и Александрии соответственно. Хотя их экипажи находились слишком долго в далекой Цезарее в Мавретании, чтобы заключить там брачные контракты, они в конце концов вернулись домой.[385]
Надгробия мавретанских моряков сохраняют надписи
Это своеобразное мероприятие уникально для флота. Его параллель в военном отношении – практика передачи подразделений различных легионов под командование praepositus vexillationibus – не совсем является аналогом. Ибо войска, включавшиеся во временное военное формирование (vexillation), не предназначались оставаться в нем постоянно. С другой стороны, Мавретанский флот был постоянным формированием, которое оставило после себя больше свидетельств, чем те, которыми мы располагаем о Сирийской эскадре.
Все, кроме одной, морские надписи в Мавретании исходят из Цезареи, которая была украшена Юбой II и служила столицей как для его царства, так и для римской провинции. Это был самый западный крупный порт на африканском побережье Средиземноморья. У него было преимущество особой военной гавани, выдававшейся неправильным шестиугольником с западной стороны от торгового порта. Судя по размерам гавани, эскадра не превышала двадцати либурн.[387] Побережье к востоку от Цезареи, то есть берега Нумидии и Проконсульской Африки, предоставляло мало пространства для маневра Мавретанской эскадры, поскольку территория римской оккупации была распространена в глубь континента и находилась полностью под контролем III легиона Augusta. Порт Карфаген, соответственно, не обнаруживает признаков использования в это время военных кораблей. В ходе гражданской войны 68–69 годов Л. Клодий Макр, проконсул Африки, поборолся за верховную власть, прекратив рейсы кораблей с зерном и планируя вторжение на Сицилию. Однако его власть была столь эфемерной даже в Карфагене, что вряд ли ему удалось овладеть Мавретанией и ее флотом.[388]
Этот флот был устремлен дальше на запад от Цезареи. Он обнаружил на побережье Мавретании проблему, которая оправдывала его существование и, сверх того, заставляла его играть роль военной силы гораздо больше, чем другие эскадры Средиземноморья. Провал попыток Юбы, а затем и Птолемея помешать мавретанцам оказывать поддержку мятежному Такфаринату в Нумидии или преследованию римлян в Испании, вероятно, ускорили аннексию Мавретании Римом, но римляне обнаружили, что прямое управление страной было едва ли более удовлетворительным. Вдоль западного побережья Средиземноморья близко подходят к морю горы и оставляют мало пространства для строительства городов. Римская культура распространялась, но слабо, и на всем протяжении побережья около двухсот миль от Тингиса (ныне Танжер) до Русаддира (ныне Мелилья) даже не было построено римской дороги.[389] Время от времени наместники, начиная в 42 году с успешной кампании Светония Паулина, принуждали к подчинению гетулов (Gaetuli) в горах или мазиков (Mazices) и бакватов (Baquates) на побережье, однако эта вынужденная покорность исчезала так же быстро, как и навязывалась. Подобное побережье, населенное племенами, склонными к пиратству, особенно нуждалось в морском патрулировании. Поскольку южная часть Испании, Бетика, являлась сенатской провинцией, а имперская провинция Hispania Tarraconensis (Тарраконская Испания) находилась слишком далеко к северу, чтобы оказать быструю помощь, необходимые военно-морские силы были дислоцированы в мавретанской Цезарее. Опытных командиров нашли среди equites (всадников), которые уже командовали вспомогательными формированиями в регионе.
Тем не менее Римская империя так и не смогла обеспечить прочный мир на побережье Западной Африки, в регионе, в котором даже современные армии терпели катастрофические неудачи.[390] Римский гарнизон из вспомогательных подразделений, не соответствующий стоящим задачам, вместе с незначительным флотом, мог обеспечить лишь оборону региона от небольших набегов. Литературные источники и надписи одинаково свидетельствуют о повторяющихся невзгодах. Мавры периодически нападали на римские укрепления к западу от Цезареи и вторгались, бывало, в Бетику, особенно во II столетии. В правление Пия римские войска из Испании пересекали пролив и отбрасывали в горный Атлас мавров, которые проявляли активность с 143 по 149 год.[391] Более серьезные невзгоды наступили в 70-х годах того же II века, которые потребовали поддержки итальянских флотов и, возможно, побудили к формированию
Глава 7
Военно-морские силы на северных границах
В течение четырехсот лет северная граница империи с фортификациями и гарнизонами оберегала средиземноморские провинции от набегов малоизвестных племен континента. Хотя реальная граница нередко менялась под влиянием мощи империи, основное географическое разделение оставалось постоянным: большие реки Рейн и Дунай вместе с морями, в которые они впадают, оставались пограничными рубежами на северо-западе и юго-востоке. Граница была легальной не во всех частях, ибо моря и реки могут либо объединять, либо разъединять берега, но даже на тех территориях, где Рим контролировал оба берега, судоходные полосы воды становились основной границей. С самого начала присутствие провинциальных флотилий для эксплуатации таких преимуществ было необходимым и неизбежным.
На большей части границы сопротивление римлянам на водных пространствах было слабым и примитивным. Римские флоты, которые являли собой пример более совершенной конструкции кораблей, организации и маневренности, выработанной практикой Средиземноморья, господствовали на Рейне и Дунае. На этих реках они впервые приняли участие в войнах, посредством которых Август захватил всю Иллирию и попытался закрепить земли германских племен до Эльбы (поначалу, как казалось, завоеванные). Когда наступление прекратилось и почти все захваты были закреплены,[393] флоты остались неотъемлемой частью провинциальной администрации, первоначально военной, по сути. Они обустраивались нормально только в тех секторах, где проходила законная граница по судоходному фарватеру. Здесь они обес печивали флотское патрулирование, которое защищало римские берега и открывало противоположные берега для набегов и вторжений римлян. На Дунае римская мощь поддерживалась некоторое время флотом, который обеспечивал сообщение между прибрежными
Так как энергия римлян в правление Клавдия и Нерона устремилась к территориальным приобретениям на Западе и Востоке, Черное море и Ла-Манш были включены более определенно под римский контроль посредством организации соответствующих флотов. Однако вместо того, чтобы Евфрат стал пограничной рекой, граница пересекла его и протянулась прямо в глубь территории Парфии. Эта река была бесполезной для обороны Сирии, и на ней так и не появилось постоянного флота. С другой стороны, в случае нападения она давала удобный коридор для наступления. Римские полководцы от Корбулона до Юлиана полагались на водный транспорт для облегчения проблем поставок во время вторжений в Месопотамию.[394]
§ 1. Понтийский флот
Обзор северных эскадр удобнее начать с Понта Эвксинского (Черного моря) и продолжить на запад к Британскому морю (Ла-Маншу). Ведь, хотя римский флот в Понте Эвксинском был создан последним в этой группе, Рим отнюдь не пренебрегал вниманием к данному региону до образования
Бассейн Понта Эвксинского, наряду с Босфором, был в правление Августа малозначащим, захолустным уголком римского мира. В частности, сквозное судоходство между Востоком и Западом через Босфор было не столь значительным, поскольку границы с Арменией и на Дунае еще не достигли того значения, которое приобрели позже, и дорожная сеть на Балканах и Малой Азии все еще оставалась в зачаточном состоянии. Соответственно, морское патрулирование этого региона не предпринималось. Практика же возложения всей задачи на усмотрение местных зависимых государств оказалась явно безуспешной.
Защита проливов Босфор и Дарданеллы от вторжений в регион Эгейского моря из бассейна Черного моря, а также немногих путей сообщения между Европой и Азией была поручена Фракийскому царству и греческим городам. Однако в первые годы правления Тиберия городу Илион выпал случай поблагодарить прокуратора Друза Цезаря, сына Тиберия, который «покончил с пиратством в Геллеспонте и со всем, что обременяло город».[395]
Патрулирование самого Понта Эвксинского для предотвращения угрозы со стороны какого-нибудь нового Митридата VI было возложено Августом на два местных государства, соответственно Понтий и Херсонес Таврический. Понтийское царство на северо-восточном побережье Малой Азии пыталось сдерживать натиск кавказских племен при помощи флота, базировавшегося на столицу, Трапезунт (ныне Трабзон). Охрану северного берега Черного моря поручили царям Боспорского царства. Сохранившаяся надпись удостоверяет морскую победу его сил в осуществлении этой миссии.[396] Однако Понт Эвксинский оставался потенциально опасным. Такие племена, как гениохи, ахеи и зихи с Кавказских гор на восточной окраине Черного моря, занимались грабежами, пользуясь
Аннексия Фракии в 46 году н. э., наряду с некоторыми морскими операциями в северной части Понта Эвксинского в годы, непосредственно последовавшие за этим, открывает период более агрессивной политики, посредством которой Клавдий включил Черное море в орбиту Римской империи. Признаком такой политики является, возможно, малопонятный
Поскольку разные виды вмешательства Рима в дела Боспорского царства, начинающиеся с правления Клавдия, и возрастание прямого доминирования в Северном Причерноморье на море и на суше теснее всего связаны с Мёзийским флотом, мы можем вернуться к Понтийскому царству, где ожидались действия со стороны Нерона. Это царство, к несчастью для его правителей, занимало важное для Рима положение на границе с Арменией. Как показали походы Корбулона против парфян, отсутствие дорог римского качества на востоке Малой Азии в эпоху Юлиев – Клавдиев сделало Трапезунт, начальный пункт единственной дороги, пробивающейся сквозь прибрежную горную гряду, чрезвычайно важной базой снабжения всех военных операций против Армении. Возможно, царь Понта, «друг римского народа» Полемон II не преуспел в обеспечении безопасности для римских транспортных кораблей в Понте Эвксинском. В любом случае Нерон нуждался в базе снабжения для своих амбициозных планов завоевания Кавказа. Через год после заключения далеко не победного мирного договора с Парфией в 63 году он отстранил Полемона от власти.[400]
С аннексией Понта империя приняла на себя бремя патрулирования восточной части Эвксинского моря. Царский Понтийский флот, остававшийся
Планы Нерона рухнули в условиях гражданского противостояния, и летом 69 года Муциан отозвал лучшие либурны и всех флотских солдат в город Византий в помощь своей кампании против Вителлия от имени Веспасиана.[402] Аникет, вольноотпущенник Полемона и бывший командующий царским флотом, подбил кавказские племена выступить на своих
Вскоре после путешествия Арриана проблемы более важные, чем умиротворение Колхиды, привели Понтийский флот к Кизику в Пропонтиде, где он оставался до прекращения своего существования. Сам Трапезунт стал менее значимым после налаживания сети римских дорог в Малой Азии. С другой стороны, объем военных перевозок через Босфор увеличивался, так как центр тяжести в операциях на севере сместился с Рейна к Дунаю. Набеги костобоков, которые в 170 году прорвались сквозь оборонительные рубежи Нижней Мёзии и проникли вплоть до Элатеи в Фокиде и Элевсина в Аттике, стали решающим импульсом для переброски флота в целях патрулирования Пропонтиды. Около 175 года Понтийский флот возглавил экстраординарный префект с рангом
Со стороны Кизика Понтийский флот, видимо, помогал Песценнию Нигеру в гражданской войне, сосредоточившейся в 193 году в бассейне Мраморного моря. После этого он участвовал вместе с итальянскими флотами в осаде города Византий. В период, когда претенденты на верховную власть и узурпаторы досаждали империи, один частный гражданин в Кизике попытался воспользоваться помощью флота для возведения его на трон. Император Элагабал зимовал тогда в Никомедии (218–219). Кизикское надгробие III столетия некоего Криспина из Равенны восхваляет его как «командующего (
§ 2. Мёзийский флот
Дунай, до которого границы Рима при республике не достигали, стал при Августе пограничной рекой от верховьев до Фракийского царства. В результате завоеваний Августа была присоединена территория столь же обширная, сколь Галлия Цезаря. Империя приобрела стратегическую границу, которая охранялась четыреста лет. Римская держава обеспечила себе сухопутный маршрут между Востоком и Западом. Вновь завоеванная часть Балканского полуострова, вначале управлявшаяся единым блоком под названием Иллирия, вскоре разделилась на провинции Паннония (Верхняя и Нижняя) и Далмация. А на Балканском полуострове к северу от Македонии были образованы провинции Фракия и Верхняя и Нижняя Мёзия. Как только римские войска добрались до Дуная или его судоходных притоков, им потребовалась флотская поддержка. Когда же они вышли к Дунаю вплотную, учреждение двух провинций, осложненное в Верхней Мёзии трудностью прохождения через Железные Ворота, надолго определили существование двух флотов на реке.
Наступление в Паннонии может быть связано с
Поскольку восточная часть региона,
В последнее десятилетие правления Августа потребовалась продолжительная военная операция в низовьях Дуная. Даки безуспешно пытались вторгнуться в Мёзию в 6 году н. э., а затем повернули к фракийскому берегу под прикрытием воинов царя Роймиталка. Когда в 12 году пал Агис,[409] они опустошили местность до самых Том,[410] пока из Верхней Мёзии не прибыл по реке римский легион. В 15 году был захвачен пограничный пункт, и снова понадобились римские войска из Мёзии, чтобы отбросить нападавших.[411] К этому времени Мёзия стала провинцией, и флот, видимо, носил свое название
За исключением коротких набегов кочевников в последние годы правления Тиберия, в верховьях и низовьях Дуная с 15 по 69 год преобладало спокойствие. Задунайские народы были вовлечены в войну с языгами (союз сарматских племен) и другими интервентами с Востока. В 46 году Клавдий покончил с системой косвенного управления, превратив Фракийское царство в римскую провинцию. Защиту
Поделиться книгой: