Флот Римской империи. Роль военно-морских сил в поддержании обороноспособности и сохранении античного государства со времен Октавиана Августа и до Константина Великого

Даже более необычной была должность praepositus vexill (ationi или – ibus) (командир отряда-вексиллы), упоминаемая во время правления Гордия. Крайняя необходимость требовала особых мер и особого офицера, назначавшегося императором для командования необходимым отрядом кораблей. Другим промежуточным или чрезвычайным назначением было назначение Л. Артория Каста primus pilus (примпилом). Он стал в конце III столетия командующим всего Мизенского флота, а затем префектом VI легиона Victrix.[135]

§ 2. Навархи

За год или два до битвы при Акции «navarchi et trierarchi quei militant Caesari» сделали надпись на двух языках, посвященную М. Миндию Марцеллу, бывшему в свое время префектом флота. На плитке 196 наварх и триерарх объединились в почитании Марка Аврелия Антонина (Каракаллы), тогда еще наиболее вероятного наследника.[136] Оба явно занимали важные посты во флоте, они были тесно связаны друг с другом и все же четко различались. Определение различий весьма существенно для понимания организации флота.

Хотя ναύαρχος (гр. наварх) первоначально значило «командир корабля», а τριήραρχος (гр. триерарх) – «командир триеры, у римлян триремы», задолго до того, как римляне транслитерировали эти определения, они изменили их значение. В заключительные годы Пелопоннесской войны Меланхрид был спартанским навархом или адмиралом. В эллинскую эпоху оно стало стандартным обозначением адмирала или командующего эскадрой. Так, Полибий называет Теофилиска навархом родосцев на Хиосе в 201 году до н. э. С другой стороны, понятие «триерарх» было перенесено на командира квадриеры (квадриремы), когда афиняне начали использовать такое судно около 330 года до н. э. В эллинских источниках это понятие обозначает «капитана корабля» без указания на класс судна.[137]

Ввиду этих бесспорных фактов и глубокой связи позднейших республиканских флотов с греческими городами эллинского Востока удивляет то, что Моммзен, столкнувшись с понятием «наварх» и «триерарх», пользуется первоначальным значением этих слов. Тем не менее так обстоит дело. Объяснение Моммзена, что в римском флоте триерархи командовали триремами и меньшими судами, а навархи квадриремами и квинкеремами, утвердилось в последующей литературе так прочно, что, видимо, сохранится надолго.[138] Моммзен тем не менее абсолютно не прав.

После изучения эпиграфических свидетельств любая концепция о навархе как капитане корабля быстро рушится. Навархи никогда не ссылаются в своих памятниках на какой-нибудь корабль. Это делали порой триерархи. Они командовали небольшими отрядами кораблей. Навархи не замечены на таких постах.[139] В заключение опровержения тезиса о том, что навархи командовали судами более крупными, чем триремы, можно добавить еще один факт. Минимум пять из флотов провинций, в которых определенно не было квадрирем и квинкерем, имели навархов.[140] И наконец, в литературе имеется определенное замечание Галена: «Издавна они называли командиров трирем триерархами, но теперь они называют так командиров всякого корабля, даже если корабль не является триремой».[141]

Если наварх не был капитаном корабля, то он мог занимать только пост командира эскадры. У нас нет прямых доказательств того, что имперские флоты были разделены на эскадры, но до и после этого периода флоты, в общем, так делились. Эллинистические флоты и флоты поздней римской республики часто формировались на основе эскадры, в каждой из них числилось по шестьдесят кораблей. В византийском флоте дромоны объединялись по три – пять единиц под командованием комеса (comes) или наварха (nauarchos).[142] У Вегеция есть замечание, что имперские флоты делились на десять когорт под командованием десяти трибунов, и хотя это само по себе сомнительно, стоит учитывать, что командира эскадры в конце IV века, которого грек Зосима называет навархом, Аммиан Марцеллин называет трибуном.[143] Иначе, за словами Вегеция может стоять ссылка на командование навархом эскадрой. Фибигер полагает, что δεκανοι (командиры десятью кораблями) итальянского флота, которые посвятили надпись Луцию Веру в Августеуме Александрии, были навархами и что их эскадры насчитывали по десять кораблей. Это смелое предположение не может считаться доказанным, но в нем много привлекательного. Следует помнить, что Август посвятил Аполлону Акция десять кораблей и что подразделение из десяти судов упоминается повсюду.[144]

При Августе должности навархов и триерархов занимали в основном опытные греческие моряки, которые использовали родной и латинский язык в посвящении М. Миндию Марцеллу. Один из таких навархов, С. Нумизий Прим, поселился в Синопе, где стал жрецом культа Августа и занимал высшую муниципальную должность. Другой наварх, некий Селевк из Розоса в Северной Сирии, обнаружился недавно в его родном городе в длинной надписи на греческом языке. Она содержит несколько писем Августа, весьма похвально отзывающегося о преданном ему офицере.[145] Селевк, обеспечивший помилование Розосу сразу после битвы при Акции, служил во время противоборства с Секстом Помпеем в 36 году до н. э., видимо в качестве одного из моряков, одолженных Антонием Октавиану в соответствии с Тарентским договором (37 г. до н. э.). После сражения при Навлохе его наградили предоставлением римского гражданства с широкими привилегиями. Он продолжил службу Октавиану навархом во время битвы при Акции.

Хотя предоставление гражданства Селевку, а также Нумизию, возможно, стало результатом экстраординарных обстоятельств, весьма вероятно, что навархи с давних пор, в отличие от обыкновенных моряков, получали римское гражданство, пребывая еще на службе. Вопрос ясен в отношении liberti (вольноотпущенников), которые ранее служили навархами, поскольку вольноотпущенники обычно становились гражданами по получении вольной.[146] Что касается других, их имена являются в каждом случае римскими tria nomina (тремя именами), а дети навархов, рожденные во время его службы, становятся законными, но, как мы убедимся дальше, эти имена не являются точными показателями гражданства.[147] Однако случай с Селевком показывает, что свободные навархи могли получить избирательные права перед увольнением. Позднее, во всяком случае, навархи становились в целом римскими гражданами, поскольку Антонин Пий выдвигал их на более высокие должности центурионов.

Это свидетельствует о том, что пост наварха во многих отношениях сравним с постом центуриона. Каждый из них в соответствующих организациях формировал высокопоставленных офицеров, служивших постоянный срок, причем ни один из них не пересекал четко очерченную демаркационную линию между miles (солдатом) и всадником или сенаторским офицером. Наварх исчислял срок службы (stipendia) так же, как и обыкновенные моряки.[148] Надежды и мечты, вынашиваемые рекрутом в армии или во флоте, едва ли выходили за уровень этих должностей и даже доходили до него. На самом деле центурион мог в редких случаях дослужиться до преторианского центуриона и постепенно подняться, таким образом, до сословия всадников. Моряки же до правления Антонина Пия (137–161) не ожидали повышения за уровень наварха в любом виде службы.[149] Навархи и центурионы обычно уходили в отставку в своем звании, довольствуясь тем, что становились членами муниципальной аристократии в небольших городах.[150]

В первые два столетия империи должность наварха занималась в порядке повышения званий снизу. Так, в единственной строго выдержанной cursus (карьере) П. Петроний Афродизий из Равеннского флота продвинулся с поста триерарха на пост наварха, а затем стал navarchus princeps (старшим навархом флотилии).[151] Этот офицер, явно высокопоставленный наварх, являлся иногда в греческом облике navarchus archigubernes. Это соответствие несколько проливает свет на функции должности, ибо в эллинском флоте данное понятие обозначало высокопоставленного морского офицера эскадры в противовес номинальному адмиралу.[152] Поскольку императоры продолжали и в некотором отношении расширяли привлечение в армию и флот дилетантов, им приходилось также назначать компетентного технического инструктора для неопытных легатов и морских префектов. Этот консультант был, с одной стороны, primus pilus bis или princeps, центурионом в чинах в легионе,[153] с другой стороны, navarchus archigubernes, или, как его называли по образцу легиона navarchus princeps. Когда должность центуриона легиона открылась для высших офицеров флота, наварх повышался непосредственно до primipilate. Поэтому он, как флотский офицер, должно быть, получал легионерское жалованье primi ordines, десять тысяч денариев в год, до тех пор пока Коммод не повысил его до двадцати тысяч пятисот денариев.[154] Настоящий наварх, который становился центурионом по переводу на другое место службы, вероятно, получал содержание обычного центуриона, составляющее половину содержания центурионов высокого ранга.

Любопытная надпись, фрагмент посвящения Марку Аврелию и Луцию Веру, возможно, относится к этому перемещению с должности наварха на должность центуриона. В реконструкции Домашевски надпись X 3340 выглядит так:

…] div [i] Ne[r] vae abnepot

navarchi et trier] archi classis praetor Misen

quod ad duos ce] nturionatus quibus divus Pius

classem suam honor] averat adiecto tertio ordine

optimum princi] pem aequaverint.

Напрашивается вывод, что Пий оказывал высшим офицерам флота срочной службы некоторую честь, связанную с должностями центурионов, и что его преемники прибавили «третью категорию». Более точное конкретное объяснение затруднительно. Согласно Моммзену, Пий приравнял навархов и триерархов к флотским центурионам, а императоры в дальнейшем распространили эту привилегию на gubernatores (кормчих). Однако флотские центурионы во все времена стояли ниже навархов и триерархов.[155] Хенцен предположил, что императоры награждали навархов и триерархов, получивших от Пия звание центурионов легиона, муниципальной синекурой или «третьей категорией», в отличие от сенаторских и всаднических категорий. Однако нигде такая синекура не упоминается, и ни один вид воинской службы никогда не удостаивался такой чести. Более того, один наварх добыл муниципальную синекуру в 198 году н. э. только благодаря официальному указу местных декурионов.[156] Пока Домашевски предлагает наилучшее объяснение: должность центуриона легиона открыта для navarchus princeps и навархов по повелению Пия, который первым пустил в легионы vigiles (стражников). Аврелий и Вер предоставили такое же право триерархам.[157] Боевое использование ordo (центуриона) в качестве primi ordines (старших центурионов) подтверждает такую интерпретацию.

В любом случае несколько надписей конца II–III столетий показывает, что навархи действительно включались в сложную шкалу продвижения по службе, которая охватывала каждую военную должность и вела к повышению через должности центурионов к старшему центуриону и, таким образом, во всадническое сословие. Примеров немного. Хотя должность центуриона легиона несколько утратила свое древнее достоинство, традиция все еще препятствовала такой перемене, и в большинстве случаев морская подготовка офицеров мешала желанной службе на суше. Неизвестны случаи повышения триерархов до должности центуриона. Один navarchus princeps стал primus pilus в III столетии, когда стремительно рушились старые обычаи, другое лицо повысили с optio peregrinorum (чужеземца-телохранителя императора) в армии до наварха и, далее, центуриона.[158]

§ 3. Триерархи

Определение положения наварха уже выявило природу поста триерарха: триерарх был капитаном корабля, будь этот корабль hexeres Ops (шестиярусный «Опс», названный в честь богини плодородия и изобилия. – Пер.) Мизенского флота или небольшим судном флотилии провинции. Триерархи также являются порой командирами небольших отрядов кораблей.[159] Но их главная функция состояла в осуществлении власти на отдельном корабле. По словам Вегеция (4. 32), триерархи «exceptis ceteris nautarum officiis gubernatoribus atque remigibus et militibus exercendis cotidianam curam et iugem exhibebant industriam» («кроме других обязанностей по кораблю должны были ежедневно заботиться о том, чтобы постоянно проводить упражнения с кормчими, гребцами и воинами»). Так, мы обнаруживаем триерархов двух кораблей, которые в 69 году зашли на остров Китира, выступив в качестве предводителей в битве против лже-Нерона, захватившего остров.[160]

Хотя в целом большое число моряков рекрутировалось из внутренних областей, триерархи происходили, насколько известно по их аттестации, из среды населения прибрежных районов. Двое из них прибыли из Далмации. Многие другие были выходцами с берегов Востока и говорили на греческом языке.[161] В правление Августа и Тиберия появляются триерархи, которые называли себя «Malchio Caesaris trierarchus». Ввиду того что раб Октавиана называл себя «ничтожеством Цезаря», Моммзен предположил, что этот Malchio с приятелями были рабами, но удачное обнаружение другой надписи показало, что наш конкретный Malchio был определенно отпущен Октавианом на свободу.[162] Во всех таких случаях родительный падеж Caesaris зависит от trierarchus и может рассматриваться как эквивалент quei militant Caesari, который появляется в посвящении Миндию Марцеллу. Эти триерархи-вольноотпущенники, вероятно, были моряками, обращенными в рабство во время гражданских войн, которых Октавиан отпустил на волю, чтобы удовлетворить все более острую нужду в офицерах для управления своим огромным флотом. Жена Malchio происходила из пресловутой Дафны у Антиохии, а его имя предполагает сирийское происхождение. Другой триерарх, Гелиос, явно выходец с Востока.[163] При Тиберии Антус, бывший раб из Ливии, стал триерархом флота Форума Юлия, а один из капитанов Клавдия во время его похода в Британию был вольноотпущенником Ti. Claudius Celeucus и, вероятно, происходил из Сирии. Последним из до сих пор известных вольноотпущенников был Ti. Claudius Zena из Перинфского флота при Домициане.[164] Эти последние примеры легче всего объясняются повышениями вольноотпущенников, пользовавшихся благосклонностью.

Триерархи-liberti, как и навархи-вольноотпущенники, являлись гражданами в результате получения вольной. Но в правление Клавдия многие капитаны были перегринами, которые получали гражданство только как награду после увольнения.[165] Очевидно, триерархи итальянских флотов никогда не располагали привилегиями навархов в смысле получения избирательных прав перед увольнением, если Домашевски не ошибается в том, что триерархи допускались к должностям центурионов по повелению Аврелия и Вера.[166]

Обычно должность триерарха занималась посредством продвижения снизу, хотя подтверждает такое продвижение одна-единственная надпись (VIII 21025). В данном случае триерарх поднялся с поста exactus (счетовода). Иногда повышение способного моряка осуществлялось довольно рано, так, один триерарх (VI 3911) умер в возрасте тридцати лет. С другой стороны, выдвижение на пост наварха было возможно лишь для весьма одаренных лиц. Обычно капитанов кораблей освобождали со своих постов с почестями после 26 лет службы, но по меньшей мере в I веке, когда государство не всегда отправляло своих ветеранов на пенсию в принятый срок, многие из них служили дольше. М. Плотий Павел состоял на флотской службе 29 лет. Некий Цельс из Мизенского флота поступил на службу в возрасте 17 лет и, очевидно, погиб при исполнении своих обязанностей в возрасте 60 лет.[167]

Об оплате триерарха можно сказать только то, что она уступала жалованью наварха, но надписи, посвященные триерархам, отражают статус более высокий, чем у обычного матроса. На колумбарии расходовались суммы в шесть и восемнадцать тысяч сестерциев. Каменные памятники с посвящениями встречаются у триерархов гораздо чаще, чем у матросов. Один триерарх вырезал на камне целую поэму, оплакивающую утрату сына, а другой безымянный капитан был, согласно версии, отцом юриста Пегаса, который стал консулом и praefectus urbi (префектом города) при Веспасиане.[168] Или если обратиться к менее эмоциональному, но более определенному свидетельству, то можно отметить, что Торкват, сын только что упомянутого Цельса, которого приняли в декурионы Мизенума и который был дуумвиром колонии до достижения возраста в 25 лет, убедительно доказывает наличие почетного статуса его отца-триерарха в конце I столетия после Рождества Христова.

Глава 4

Итальянский флот: корабли и экипажи

§ 1. Корабли

Эскадры империи унаследовали и использовали во все время своего существования тип военного корабля, который невозможно обнаружить в современных флотах. Это была удлиненная, невысокая боевая галера, судно, фактически имевшее решающее преимущество в том, что его движение основывалось на единственном контролируемом источнике энергии, существовавшем в античном мире.[169] Поскольку весельная галера не зависела от ветров, которые в Средиземном море более благоприятны, чем в Атлантике, и могла поэтому выполнять свои коммуникативные и транспортные функции более удовлетворительно во время самого сражения, для которого боевой корабль был предназначен изначально, его превосходство над парусным кораблем возрастало еще больше. В данном случае галера становилась управляемым снарядом, бьющим тараном, движения которого были достаточно быстрыми и резкими.

У древнего боевого корабля были также определенные роковые недостатки. Сила гребцов была ограниченной и быстро истощалась, корпус и оборудование галеры делались легкими, насколько возможно, а свободное пространство было суженным до крайности. Поскольку древние корабелы имели в своем распоряжении лишь дерево и веревки, боевые корабли не могли превышать определенных размеров, иначе их кили сломались бы в штормовую погоду. Самые большие корабли составляли в длину меньше двухсот футов (61 м), а dekeres Антония в сражении при Акции возвышался над водной поверхностью всего лишь на десять футов.[170] В результате древние галеры не были ни особо мореходными, ни даже устойчивыми. Современный ученый не зря сравнивал греческий вариант галеры с гоночной весельной лодкой, римские боевые корабли, построенные более капитально, не были тем не менее прочнее. Лукан упоминает галеру в битве при Массилии в 49 году до н. э., которая опрокинулась, когда все члены экипажа перебежали к одному фальшборту.[171] Насколько позволяют судить скудные свидетельства, fabri navales (рабочие команды) и architecti (конструкторы) на верфях Равенны и Мизенума продолжали строить тяжелые суда, пригодные для римской абордажной тактики. Тем не менее в правление Нерона значительная часть Мизенского флота погибла из-за шторма у города Кумы.[172]

Соответственно, римские, как и греческие, корабли не могли находиться в море долгое время. Опасным было даже небольшое волнение моря, и в любом случае команда быстро утомлялась в тесных кубриках. Кроме того, уставали гребцы, а во время долговременных переходов они работали, видимо, сменами, из-за чего галера передвигалась крайне медленно. При благоприятном ветре ставили мачту с большим прямым парусом в дополнение к малому парусу на носу. Зимой непрочные суда за неимением лага, компаса и секстанта обычно стояли на приколе, хотя более прочные и надежные торговые суда империи отваживались порой выходить в море в зимнее время.[173] В античный период блокада и осада с моря редко приносили, таким образом, успех. В период, рассматриваемый нами, особенности галеры диктовали необходимость устройства вспомогательных стоянок и наличия флотов провинций в тех секторах Средиземноморья, которые требовали особого внимания. В целом преимущества галер кажутся с точки зрения сегодняшнего дня почти ничтожными по сравнению с недостатками, но в Средиземноморье этих преимуществ было вполне достаточно, чтобы пользоваться ими до появления паровых судов.

В рамках общей классификации галер корабли имперских флотов специализировались на основе функций и мощи как различные типы, которые копировались главным образом из греческого морского опыта. В надписях обнаруживаются на самом деле только греческие названия – trieres (триеры), quadrieres (квадриеры), penteres (пентеры).[174] Точное значение этих названий долго обсуждалось, но, поскольку проблема мало значит в данном контексте, будет достаточно краткого описания нескольких типов кораблей в моем понимании.[175]

Типовой военный корабль древнегреческого флота и времен Римской республики – penteres, или квинквирема – утратил свое преобладание после битвы при Акции, но продолжал использоваться в небольших количествах в Мизенском и Равеннском флотах. Появляется также quadrieres или квадрирема, и в довольно значительном числе.[176] В квинквиреме (пентере), видимо, было пять рядов больших весел. В квадриреме было четыре ряда весел, в триреме (триере) – три ряда весел. В Мизенском флоте имелось одно большое судно hexeres Ops. Доказательства этого, обнаруживаемые в Риме, Остии и Мизено, предполагают, что это был имперский флагман.[177] Экипажи этих более крупных кораблей были значительно многочисленнее, чем экипажи трирем, так личный состав квинквиремы под командованием Гая насчитывал четыреста гребцов.[178]

Превалирующее толкование битвы при Акции как победы либурн (то есть боевых кораблей с одним рядом весел), о чем уже говорилось, влечет за собой одинаково неприемлемый вывод, будто Август и его преемники использовали в имперских флотах исключительно «легкие одномачтовые суда».

На самом деле надписи показывают, что большую часть кораблей итальянских флотов составляли триремы. Они вернули себе роль, которую играли в греческих флотах V и IV веков до Рождества Христова. У Афин этот тип корабля (триера) имел в длину 40–45 м, в ширину до 6 м, осадку 2,5 м и водоизмещение до 230 тонн. По бортам находились 150–170 весел в три ряда по высоте, а экипаж состоял из 150–170 невооруженных гребцов, 12–16 матросов и от 18 до 50 воинов для абордажного боя.[179] Гребцы каждой группы, видимо, располагались на судне в шахматном порядке внутрь и кверху, а также к корме. Столь сложное расположение экономило пространство. Возвращение к триреме (триере), где каждый человек греб одним веслом, выражало больший упор на мастерство гребца в имперском флоте. Судя по итальянским галерам в начале периода модернизации, трирема была также эффективнее, чем более крупные суда другого типа.[180]

По существу, мизенская трирема почти не изменилась по сравнению с триерой Афин времен Перикла. У основания носа торчал таран из дерева и бронзы. Теперь, когда наступила эра отсутствия морских сражений, он был почти бесполезен. Над тараном выдавалась надстройка (proembolium) с вырезанным изображением животного или каким-либо символом. Она увеличивалась в объеме на высоком завитке, как это было у этрусков. По бокам от носа виднелись мистические глаза, античный знак военного корабля и другие резные фигуры. Эти последние обычно указывали на название корабля. Им могла быть великая река – Rhenus, Danuvius, Euphrates, Padus (Рейн, Дунай, Евфрат, По) – или название божества, абстрактной добродетели – Cupido, Concordia, Pax, Libertas, Iustitia, Pietas (Купидон, Конкордия, Мир, Свобода, Справедливость, Благочестие) – или имя героя и даже далекая память во славу Афин – Salamina и Athenonice.[181] Палуба за носом располагалась низко, мачта устанавливалась и убиралась. У носа находилась другая мачта меньшего размера с наклоном вперед. Ют несколько возвышался над средней частью судна и был средоточием команды корабля. Там располагался кормчий, tutela или изображение покровительствующего кораблю божества, а иногда каюта триерарха.[182] Над кормой изгибался высокий ахтерштевень или aplustre из четырех-пяти расходящихся осей, на которых могли быть закреплены флаги или фонари. С каждого борта кормы было опущено в воду рулевое весло.[183] Кроме рулевого весла имелся якорь.

Военный корабль другого класса, использовавшийся в имперских флотах, либурна, отличается от этих трирем, квадрирем и квинквирем тем, что liburna выражает не способ гребли, но скорее модель конструкции. Корабль, первоначально эксплуатировавшийся пиратским племенем Далмации, либурнами, видимо, напоминал древний греческий pentekontor (пентеконтор), но в период поздней республики он превратился в бирему. Либурны появляются в итальянских флотах в ограниченных количествах. В эскадрах провинций это был, очевидно, распространенный тип, и речные суда на колонне Траяна с их отчетливыми двумя рядами весел, вероятно, относятся к либурнам.[184] Отличительные признаки конструкции либурны, к сожалению, неясны, за исключением того, что она была быстроходным кораблем. Видимо, каким-то неясным способом эту конструкцию использовали в более крупных кораблях, ибо Тацит и Светоний стремились использовать это название как понятие корабля в широком смысле. Это сравнение утвердилось окончательно только у авторов поздней империи.[185]

Итальянский флот, таким образом, состоял из боевых галер разной быстроходности и размеров, что можно было использовать в необходимых случаях разом или по отдельности. К сожалению, у нас мало свидетельств того, какое впечатление производил Мизенский или Равеннский флот на стороннего наблюдателя. Рельефов колонны Траяна недостаточно. Римская литература дает лишь одну подробную зарисовку великого флота:

Cornua Romanae classis validaeque triremesquasque quater surgens exstructi remigis ordocommovet et plures quae mergunt aequore pinus,multiplices cinxere rates. Hoc robur apertooppositum pelago. Lunata classe receduntordine contentae gemino crevisse liburnae.Celsior at cunctis Bruti praetoria puppisverberibus senis agitur molemque profundoinvehit et summis longe petit aequora remis.Груди могучих трирем – во флангах римского флота,К бою ведут их суда по четыре яруса весел,Много могучих гребцов, сосну погружающих в море;Вкруг – корабли без числа. Развернулась в море открытомЭта великая мощь. А там, полукругом широким,Весла неся в два ряда, либурны легкие мчатся,Преторский Брута корабль остальные суда превышает,Движет громаду свою шестерными ударами веселИ далеко по зыбям простирает свой бег величавый.

Хотя Лукан описывает флот Децима Брута у Массилии в 49 году до н. э., его строки вполне подходят и для флота Августа при Акции, и для Мизенской эскадры, потому что корабли каждого соединения разнились от либурн до hexeres (судов с шестью рядами весел).[186] Совпадение вряд ли случайно, флот, сформированный таким образом, включал все типы галер, которые римляне считали пригодными.

§ 2. Экипажи

Личный состав экипажа такого военного корабля представлял собой одно из наиболее сложных подразделений во всей воинской службе, ибо экипаж выполнял как сухопутные, так и морские боевые задачи. Его военная и административная структура заимствовалась из армии. В выполнении собственно флотских задач первостепенное значение имело греческое влияние. Набор на службу эллинизированных моряков стал настолько распространенным в I столетии до н. э., что, когда Август придал римскому имперскому флоту определенную форму, греческий опыт стал неразрывной частью военно-морской структуры, более того, это имело место даже в период ранней республики. Римляне приняли греческие звания офицеров корабля и вместе с ними, видимо, субординацию должностей, которая надолго закрепилась в греческих водах. Порядок, в котором они появляются в посвящении Коанскому кораблю в Самофракии 84–82 годов до н. э., – τριήραρχος, κνβερνήτης, πρωρεύς, κελευστή ς, πεντηκóνταρχος, ỉατρóς – повторяется, например, в Родосском корабле II столетия до н. э. и в штатных составах афинских кораблей в начале IV века до н. э. Латинский поэт Клавдий в 399 году н. э. вторит Аристотелю в утверждении, что моряк впервые появился как надсмотрщик за гребцами, затем proreus (впередсмотрящий) и, наконец, gubernator (кормчий).[187]

Военно-морскую деятельность экипажа можно разделить на три вида: управление, передвижение и содержание. Для каждого вида предусматривался конкретный офицер. На корме gubernator, κυβερνήτης (кормчий), управлял или надзирал за работой двумя рулевыми веслами, а также контролировал действия матросов в кормовой части корабля. Поскольку кормчий нес также ответственность за судовождение, рулем обычно управляли опытные моряки. Благодаря своей более высокой оплате они позволяли себе более изощренные памятники, один из которых изображает рулевые весла.[188] На некоторых памятниках – греческие cognomina, встречаются африканские названия, есть даже памятник одному кормчему, который происходил из Паннонии. На носу судна находился proreta, πρωρεύς, который был старшим помощником gubernator (кормчего). Он распоряжался на передней части корабля и снабжал кормчего информацией о встречавшихся на пути мелях и скалах.[189]

Чтобы управлять движением, следовало обеспечить ритмичную греблю и контроль над гребцами. Эти обязанности выпадали главным образом на celeusta, κελευστής, известного также как pausarius, который мог задавать ритм громким голосом, а гребцы дружно откликались своего рода рефреном в стиле матросской хоровой песни. Он мог использовать также symphoniacus, по-гречески τριηραύλης, или флейтиста. У надзирателей за гребцами не было каких-либо особых званий, по-гречески это был τοίχαρχοι, но такими офицерами могли быть многочисленные моряки, которые просто именовали себя dupliciarii. Для управления парусами на судне имелось несколько velarii, чье особое искусство оплачивалось вдвойне.[190]

Обязанности различных младших офицеров сводились к уходу за людьми и оборудованием. Нам ничего не известно о коках, но в каждом экипаже имелись свои medicus dupliciarii, чье лекарское искусство было весьма ограниченно.[191] Nauphylax, видимо, отвечал за уход и физическое состояние корабля и, вероятно, был офицером, соответствовавшим бывшему греческому πεντηκóνταρχος (пентеконтарх, начальник отряда в пятьдесят человек, преимущественно гребцов).[192] В таком качестве он надзирал за fabri (ремонтниками), важные функции которых на корабле ставили их на более высокий уровень, чем в армии. Обычно они получали двойную плату, а мастерство как опытных работников и плотников временами задерживало их на службе больше положенного срока.[193]

Простотой механизма управления римский военный корабль ничем не обязан греческому предшественнику. Штаб триерарха возглавлял beneficiarius, который почти целиком соответствовал по рангу трибуну-всаднику в легионе. Ему подчинялись secutor, то есть помощник, который следил за дисциплиной и, возможно, передавал команды триерарха, а также два-три матроса для разных поручений. Scriba, постоянный курьер, естественно, доставлял каждодневные донесения в центральные административные учреждения Мизенума и Равенны и, возможно, писал письма домой членов экипажа. Другие должностные лица, которые появляются в одной-двух надписях, именуются adiutor, или помощник, librarius, озабоченный главным образом финансовыми отчетами, и exceptor, или стенограф.[194] Эти последние, видимо, имелись лишь на больших кораблях. Возможно, их зачисляли в личный состав корабля исходя просто из административных соображений. Фактически они служили при штабе префекта.

Даже религиозная сторона жизни экипажа находит некоторое отражение в названиях должностей этих офицеров. Coronarius триремы Dana в Равеннском флоте, видимо, украшала tutela (оберег), и весь корабль – венки цветов в «festis ac sacris diebus» («в праздники и священные дни»).[195] Постоянный victimarius (помощник жреца), возможно, забивал во время торжественного жертвоприношения жертвенное животное, которое передавал триерарх от имени всего экипажа. И опять же, известен лишь один victimarius, который вошел в список биремы Fides. Возможно, его оставили при штабе префекта для флотских жертвоприношений.[196]

На греческую военно-морскую организацию экипажа в виде гребцов, матросов и офицеров была нанесена римская военная структура, которая напрочь устраняла их различия. Экипаж каждого военного корабля, независимо от размеров, образовывал одну centuria (центурию) под командованием ее centurio (флотского центуриона) по образцу центурии легиона. В этой centuria каждый член экипажа занимал свое место: помощники, медики и даже кормчие идентифицируют себя как milites (военные) и причисляют себя к корабельной центурии. Один gubernator (кормчий) установил собственную статую с мечом на боку.[197] Ульпиан не нашел ничего лучшего, как следовать адмиралтейским таблицам организации, когда заявлял, что «in classibus omnes remiges et nautae milites sunt» («во флоте все гребцы и матросы являются военными»).[198] Сами моряки называли в надписях свой корабль или следовали военному обычаю упоминания своего центуриона. Пометка символом q центурии перед названием корабля, например q quadrieri Fide, была частым явлением, указывающим на двойственные функции моряков.[199] В любом случае они ревностно отстаивали свое законное звание солдат, и лишь в одной надписи автор действительно называет себя nauta (моряк) вместо miles (солдат) и manipularis.[200] Хотя униформа на борту корабля была без рукавов, короткая туника, на морских памятных плитах III века в Афинах моряки носят легкий дротик или hasta вместе с круглым щитом и, как правило, мечом. Кроме того, при них был sagum или paenula (короткий плащ).[201]

Устройство экипажа как боевой единицы, конечно, сопутствовало осуществлению Августом программы создания постоянных флотов. Во время гражданских войн он продолжил практику Цезаря, заключавшуюся в назначении центурионов и солдат легиона на корабельную службу.[202] Но этих морских пехотинцев отзывали, когда отпадала необходимость назначения. Тем не менее флот оставался частью военной структуры империи, и военная необходимость могла потребовать совместных действий всего экипажа.[203] Поскольку в Италии не было легионов, способных обеспечить флот морскими пехотинцами, морская центурия стала неизбежной ступенью военной организации. То есть имперский флот вернул себе дух Афинского флота времен Перикла, когда каждый матрос был одновременно солдатом. Хотя исчерпывающих сведений о флотах в период Августа не хватает, vigiles (временные отряды кораблей), которые были сродни всему флоту, организовывались в центурии с самого начала же в 6 году н. э. Римский разум не знал иного способа военной организации, кроме как полуварварского.[204] В рассказе о смерти Агриппины в 59 году Тацит упоминает как центуриона, так и триерарха, в то время как надпись за несколько десятилетий до 71 года указывает на отождествление корабля и центурии.[205]

Поскольку кормчие и другие морские офицеры не имели времени или способностей освоить хорошо две профессии сразу, такая организация морских центурий решала две задачи. Она должна была привести на практике не только к общему освоению всеми моряками пользования оружием, но также к специальной подготовке некоторой части экипажа к ведению боевых действий против пиратов или десантным операциям. Афинская триера в начале IV столетия до н. э. имела на борту около десяти морских пехотинцев,[206] а Коанская квадрирема в 84–82 годах до н. э. двадцать таких воинов. Однако свидетельства о таких бойцах в Римском имперском флоте сводятся к различению Тацитом матросов и морских пехотинцев в Германском флоте.[207] Имеется соблазн видеть в тех, которые называли себя manipulares, часть военного контингента корабля более определенно, но это слово скорее просто синоним miles, которое довольно часто употреблялось в регионе, связанном с Мизенским флотом. Единственный моряк Равенны, который так именовал себя, был захоронен близ Неаполя.[208] Во всяком случае, формальное, резкое различение между гребцами и морскими пехотинцами, которое имело место в республике, должно быть, исчезло в империи, ибо это было несовместимо с организацией центурии.

Успешное приспособление римлянами своей типовой боевой единицы для действий в особых морских условиях свидетельствует об их военном гении. Поскольку каждый корабль являлся самодостаточной боевой единицей и случаи, когда экипажи нескольких судов действовали вместе, были редки, не было необходимости организовывать центурии в когорты. Реально такая мера была бы особенно трудной в связи с тем, что центурия в квинквиреме была гораздо сильнее той, что в либурне.[209] Скрупулезная иерархичность центурии была урезана, чтобы соответствовать нуждам более простой корабельной единицы. Из трех главных principales центурии signifer, optio и tesserarius морская центурия требовала постоянно лишь optio или заместителя командира. Поскольку отдельный корабль с его tutela (оберегом) и особыми характеристиками не испытывал большой нужды в signum или штандарте, единственный до сих пор известный signifer, вероятно, был знаменосцем всего флота. И колонна Траяна, и литературные источники показывают, что praetoria navis (флагманский корабль) адмирала обозначался по ночам фонарями, а в дневное время – флагом.[210] Tesserarius (тессерарий, передававший боевые приказы военачальника) на дежурстве использовался только на берегу, а один известный морской tesserarius происходил из отряда Равеннского флота, действовавшего на суше против разбойников Умбрии.[211] Военные музыканты не играли большой роли на борту корабля, и их звания упоминаются редко. Известны один cornicen и два bucinatores, однако tubicen (трубач) пока не появлялся, хотя Лукан указывает, что tuba (труба) использовалась для сигнала к отплытию.[212]

Военные вопросы передавались почти целиком на усмотрение центуриона, ибо триерарх формально даже не носил меча. Центурион следил за подготовкой моряков armaturae (солдатами), командовал военными операциями и наказывал подчиненных лозой, признаком власти центуриона. Этот пост являлся вознаграждением за долгую умелую службу и часто давался уроженцам внутренних областей, в отличие от должности триерарха. Так, С. Эмилий Север, из Паннонии, умер центурионом равеннской триремы Hercules после двадцатидвухлетней службы.[213] Чувство гордости, которое побудило украсить виноградной лозой надгробную плиту, возможно, объясняет то, что моряки обращались скорее к триерархам и optiones (сотникам), чем к центурионам, когда хотели, чтобы какой-нибудь офицер размечал их могилы.[214] Тем не менее расхождение между центурионом и солдатом, хотя и велико, все-таки является в центурии менее глубоким, чем в легионах. Обсуждение в следующей главе условий службы моряка будет распространяться на центуриона и всех младших офицеров. Сложная схема карьерного роста центурионов легиона отсутствовала во флоте. Особо квалифицированные центурионы, вероятно, занимали должности триерархов, хотя есть подозрение, что gubernator гораздо чаще обладал необходимой квалификацией для занятия более высокого поста.

Центуриону подчинялась небольшая группа офицеров. Главный помощник, optio, обычно мог претендовать на повышение до поста центуриона. В качестве помощника, который располагал широкими полномочиями на службе в сухопутных силах, во флоте он известен лишь как исполнитель одной функции – ухода за больными.[215] Следующим помощником был suboptio, который не встречается в других видах вооруженных сил.[216] Возможно, optio и suboptio делили между собой командование над морпехами носа и кормы корабля, в то время как центурион осуществлял общее командование.

Единственным офицером с чисто административными функциями на борту корабля являлся armorum custos, который хранил и чинил оружие команды, в то время как она действовала в качестве гребцов. О важности этого поста свидетельствуют зрелый возраст, в котором человек его занимал, и частота, с которой он упоминается на памятниках. Одна надпись предполагает, что в квадриремах и квинквиремах с их большими командами имелось два таких офицера.[217] О других должностях сведений немного. В зачаточной корабельной центурии военные функции не прошли глубокой специализации, и уже упомянутые младшие морские офицеры приняли на себя многие обязанности, которые выполнялись в административных и снабженческих структурах легиона.

Для нас остаются неясными тонкости взаимосвязи между морской и военной организацией на корабле или на берегу. Известно только, что военно-морская структура, отличавшаяся более конкретной специализацией функций и господством триерарха на корабле, была существенно более важной. Gubernatores и другие морские офицеры были фактически членами центурии. Это означает, видимо, что центурион следовал по званию непосредственно после триерарха и стоял выше кормчего. Тем не менее нельзя сказать точно, включались ли эти два офицерских звания в единую иерархию или нет. Очевидно, более логичным выглядит мнение, что центурион во время выхода в море командовал лишь небольшим отрядом морпехов и большей властью не располагал. Во время же службы всей команды на берегу морские офицеры игнорировались и центурион становился главным. Вопрос о продвижении по службе столь же неясен. Моряки, возможно, передвигались с морской на военную должность и наоборот. Возможно, они получали повышение в своем роде войск. Если К. Аррунтий Валент из двух отдельных источников одно и то же лицо, suboptio мог быть optio, но в данном случае его повышение связывалось со сменой корабля.[218] Различие между principalis, офицерами более низкого ранга, чье звание освобождало их от munera (общественных работ), и immunes, также избавленных от этих обязанностей благодаря своей работе, было менее важно во флоте, чем в армии.[219] У морских офицеров не было упоминаний воинского различия, потому что это касалось военной, а не морской службы. Помимо optio и таких званий, как medici, fabri, scribae и так далее до звания principalis, офицеры более низкого ранга обычно являлись immunes.

Глава 5

Итальянский флот: моряки

§ 1. Статус

Суждения о моряках Римского имперского флота обычно немногочисленны и в основном ошибочны. По существу, они опираются на ложную концепцию правового статуса флота и его моряков. С этого следует начать разговор о жизни моряка. Конкретнее, следует начать с главного источника ошибки – Schweizer Nachstudien Теодора Моммзена от 1881 года.[220] При Августе и Тиберии, писал Моммзен, флот был личной собственностью императора, а моряки были рабами или вольноотпущенниками императорской семьи. Триерарх звался «рабом Цезаря». Обычный моряк, не являющийся гражданином какого-либо административно-территориального образования, характеризовал свою родину, как всякий другой раб, указывая на свое этническое происхождение, например natione Graecus. Позднее Клавдий организовал флот как государственную службу. Он удалил рабов и вольноотпущенников и зачислял моряками только peregrini (чужеземцев) – свободных жителей Римской империи, не обладавших правами римских или латинских граждан.

Моряки оставались чужеземцами до тех пор, пока Адриан не ввел обычай наделения рекрутов в итальянских флотах правами римских граждан. Такое наделение Моммзен обнаружил в принятии рекрутами при зачислении «латинских» имен. Некий Апион из Египта, как мы увидим далее, стал моряком и принял имя Антоний Максим. По Моммзену, такой человек больше не был перегрином, но римское гражданство не предоставлялось ему до демобилизации. Он обладал, следовательно, промежуточным статусом лиц, пользующихся латинскими гражданскими правами. После предоставления со стороны Каракаллы гражданства большинству жителей Римской империи (всему свободному населению) многие моряки приобретали римское гражданство даже до поступления на военную службу.

Ферреро и Шапо приняли версию Моммзена. Отто Фибигер сначала не согласился с ней в отношении рабов Юлианского флота, ибо использование римлянами рабов в военных целях практиковалось весьма редко и имелось, как он считал, мало доказательств службы рабов во флоте. Позднее его, видимо, смутили некоторые замечания Гардтхаузена, и он воспринял теорию Моммзена полностью.[221] Начиная с Фибигера все исследователи римского флота придерживались мнения Моммзена без возражений или, как минимум, не возражали ему открыто. На самом деле легкомысленное цитирование Моммзена создавало общее впечатление, будто на этом флоте служили в течение всей его истории имперские рабы и вольноотпущенники. Это явная фальшь, но, по сути, внимательное изучение соответствующих доказательств требует существенного пересмотра даже первоначальных выводов Моммзена.

Нельзя отрицать того, что Римский имперский флот, особенно в правление Августа и Тиберия, был тесно связан с личностью императора. Триерархи и навархи считали себя «Caesaris trierarchi (navarchi)» или «navarchi et trierarchi quei militant Caesari». Гардтхаузен цитирует похвальбу Августа о том, что «classis mea» («мой флот») ходил в Северном море дальше в восточном направлении, чем любая римская эскадра до его времени.[222] Такие факты можно принять, но это не делает флот личной собственностью императора. «Classis mea» в Res Gestae («Деяниях») можно противопоставить «exercitus meus» («мою армию») в другой секции этого крайне автобиографического документа.[223] Триерархи Цезаря Младшего служили императору так же, как это делали всадники praefecti castrorum Augusti (префекты лагеря Августа). Некоторые примеры этого отмечались при обсуждении префектов раннего флота. В совете Августа его преемнику, когда он констатировал «quantum civium sociorumque in armis, quot classes, regna, provinciae, tributa aut vectigalia» («они простирали руки к богам, к изображению Августа, к коленям Тиберия; тогда он приказал принести и прочесть памятную записку»),[224] флот представляется таким же государственным учреждением, как и армия. Следует заметить, что в течение всей эпохи Юлиев – Клавдиев, как и после нее, equites (всадники) без труда перемещались с армейских командных постов на флотские и наоборот.

Флот, разумеется, никогда не был ровней легионам. Еще при Коммоде прославленного солдата наказали за неподобающее поведение переводом на флот.[225] В этом отношении один французский ученый предложил недавно полезное различие между легионами. С одной стороны, традиционная армия Рима, а с другой стороны, совокупность новых родов войск – преторианцев, вспомогательных сил, моряков и т. д., – что приняло окончательную форму при Августе. Ветераны легионов по демобилизации не получали имперскими указами никаких прав, в то время как представители других родов войск, относящихся ко второй группе, приобретали такие права. Их привилегии не устанавливались многолетней традицией, а поскольку они носили в особенности имперский характер, то требовали особого имперского возмещения.[226] Соответственно, вспомогательные войска и моряки всегда были особенно зависимы от императора и оставались при этом вооруженными силами Римского государства.

Соответственно, нужно внимательно рассмотреть положение Моммзена о том, что флот Августа был укомплектован рабами и вольноотпущенниками императорской семьи. К чести Моммзена, он выдвинул обстоятельное эпиграфическое свидетельство для подкрепления своей позиции, так что современная концепция службы на галерах как повинности рабов, пленников и нарушителей закона заставила последовательный ряд ученых принять этот вывод как само собой разумеющийся. Фактически же использование рабов или пленников в качестве гребцов на галерах явление исключительно Нового времени, а Les Misérables и легенды о пиратах варварских берегов заслонили истину. До середины XVI столетия в итальянских приморских городах, как и в Афинах времени Перикла, служба на галерах являлась одной из первейших обязанностей граждан государства. В течение Древнего времени и Средних веков занятие гребца, хотя обычно распространенное среди беднейших свободных граждан, не считалось низким. Рабы нигде не допускались к скамье гребцов на постоянную работу.[227]

В самом Риме врожденная нелюбовь к морю вела к перекладыванию бремени службы на галерах с граждан на союзников и, в меньшей степени, на вольноотпущенников, так как республика разрасталась, а ее граждане становились все более гордыми. Однако рабы не допускались к службе в каком-либо роде войск Римской республики, исключение составил лишь короткий период, вызванный поражением в битве при Каннах в 216 году до н. э. В своих неразборчивых попытках добиться победы в гражданских войнах соискатели власти ослабили этот запрет, но сам Август, «custos rerum» (хранитель порядка вещей), противодействовал отступлениям от правила. Беглые рабы, служившие матросами Сексту Помпею и получившие свободу благодаря Мизенскому договору, были возвращены Октавианом их владельцам в 36 году до н. э. Тех, которые не признались, кто их хозяева, казнили.[228] В 37 году Октавиан действительно решил принять на военно-морскую службу двадцать тысяч рабов во время подготовки войны с Секстом, но он дал им освобождение до их формального зачисления на службу.[229]

Если исходить только из одной генеральной политики Августа, постоянный допуск рабов во флот, каков бы ни был его официальный статус, был бы явлением экстраординарным. Более того, правило республики, состоявшее в том, что «ab omnia militia servi prohibentur» («рабам служить в армии запрещено»), строго соблюдалось в империи, а моряки относились к военным со времени Августа.[230] Другое дело – вольноотпущенники. Ибо они постоянно служили во флоте республики и неизменно принимались Августом во временно образованные отряды кораблей (vigiles) Рима. В определенных чрезвычайных условиях их даже зачисляли в армию.[231] Эпиграфические свидетельства периода правления династии Юлиев – Клавдиев подтверждают их использование во флоте лишь в ограниченных количествах.

Тексты надписей, хотя их мало в том, что касается флота и других сторон жизни империи в начале I века н. э., не подтверждают теорию Моммзена. Префекты не были всадниками до правления Клавдия. Обнаружен лишь отдельный наварх-вольноотпущенник, а вольноотпущенники-триерархи не встречаются в гражданских войнах до правления Домициана. Однако все эти годы свободные граждане служили бок о бок с этими вольноотпущенниками в одинаковых званиях. Такие личности, как Мальхио, «Caesaris trierarchus», в особенности не были рабами.

Все моряки в более низких званиях, относящиеся к периоду правления Юлиев – Клавдиев, были определенно свободными людьми.[232] Diplomata, то есть отдельные образцы имперских постановлений об увольнении со службы, открывают имена двенадцати моряков, принятых на службу в правление Клавдия или чуть раньше. Но ни один из этих моряков не был вольноотпущенником. Из надписей, предшествовавших 71 году, десять касаются peregrini, а семь – свободных ветеранов, которые приняли латинские имена, если уже не владели ими ранее.[233] Одного обычного моряка, которого вполне можно отнести к периоду Августа, звали Л. Требий. Вероятно, он был уроженцем Аквилеи, возможно, был римским гражданином.[234] Четверо моряков, назвавшихся vernae, являются единственными персонажами, которые могли бы быть рабами, ибо verna обозначало первоначально человека, рожденного рабыней в доме своего господина. Список этих моряков показывает, однако, что они не были ни рабами, ни вольноотпущенниками, а поскольку они относятся ко второй половине II столетия, когда термин verna больше не обозначал обязательно раба, то не имеют никакого отношения к нашему обсуждению.[235]

Далее, в отношении периода правления Августа и Тиберия имеются свидетельства того, что флот являлся государственным учреждением, в котором могли служить как вольноотпущенники, так и свободные граждане. Такое сочетание было ожидаемым в то время, когда имперские учреждения еще были зыбкими. Вначале Октавиан искал моряков, где возможно. Опытные уроженцы Востока, захваченные в ходе войн последних семи лет, были отпущены на волю в 37 году до н. э. и взяты под командование на кораблях наряду со свободными людьми. Скамьи гребцов заполнили новобранцы из бедняков, вольноотпущенников и рабов Италии, но рабы получали свободу при поступлении на службу. Октавиан создавал флот по собственной инициативе, так же как легионы и auxilia (вспомогательные войска). Когда он утвердился в государстве, его вооруженные силы, и особенно формирования, которые комплектовал он сам, стали государственными учреждениями под его особым надзором. Моряки были такими же слугами Рима, как и солдаты на границах. Римская военная практика никак не могла терпеть рабов в качестве защитников Urbs (города).

Клавдий, особый покровитель liberti, не увольнял вольноотпущенников с флотской службы, поскольку они выявляются в должностях триерархов и в правление Домициана (81–96). Такие разрозненные примеры после 41 года н. э., видимо, являются следствием имперского благорасположения. Так, массажист Тиберия и Клавдия получил свободу от Тиберия и повышение от Клавдия до поста заместителя префекта флота Александрии.[236] В целом слой вольноотпущенников, должно быть, составлял весьма небольшую часть экипажей даже в последние годы правления Августа. Liberti, как правило, были слишком старыми для флотской службы. Большинству из них подходили перспективы стать ремесленниками и торговцами. Более того, у вольноотпущенников не было нужды служить во флоте двадцать шесть лет, чтобы получить римское гражданство в качестве компенсации за увольнение. Те из них, которые не приобрели избирательные права по выходе на свободу, имели более легкие средства получения гражданства, чем флотская служба.[237] Присутствие вольноотпущенников в качестве триерархов, а не простых матросов не случайно. Почет и звание были соблазнами на прежнем посту, но не на последующем.

Не вводил Клавдий и набора перегринов, ибо они, несомненно, составляли большинство моряков со времени принципата Августа. Согласно Моммзену, моряки-перегрины получили латинские права к 129 году н. э. В качестве доказательств он приводит дипломы. В тех, которые выдавались до 71 года, моряки носят имена от рождения. В других дипломах от 129 года и последующих документах у моряков появляются латинские имена. То есть теперь обнаруживаются моряки с такими именами, как К. Валерий Дазий. Единственное отличие от римского перечня имен заключается в отсутствии указания на отношение родства и трибу, которые являлись признаком римского гражданства. Молодые люди, владевшие латинскими гражданскими правами от рождения, принимались с этих пор на службу в итальянские флоты.[238]

Точно так же Моммзен не представил никаких обоснований для такой практики со стороны Адриана, так как более недавние свидетельства показывают, что использование латинских имен практиковалось задолго до его правления. В двух колумбариях, построенных в Мизенуме около 100 года н. э., были обнаружены более древние могильные плиты с tria nomina. И это несмотря на то, что одного покойного звали Бесс, другого Александриан и третьего, на памятнике которого была выбита надпись на греческом языке, – Элленизед.[239] Эти камни к первому десятилетию II века, должно быть, стояли уже двадцать или тридцать лет. Более точная дата активного использования латинских имен среди моряков определяется тем, что все морские надписи, за исключением одной, после 71 года имеют латинскую номенклатуру. И все надписи, за исключением двух до этой даты, содержат имена перегринов.[240] Вероятно, любое предоставление латинских прав морякам итальянского флота связано с Веспасианом, который добавил, как выяснится далее, почетное praetoria к названиям Мизенского и Равеннского флотов и поселил их ветеранов в колониях. Морякам, оставшимся служить в преторианских флотах, и последующим новобранцам Веспасиан, предоставивший latinitas всей Испании, видимо, пожаловал гражданские права указом, изданным вскоре после 5 апреля 71 года, когда он закончил массовое увольнение с флота ветеранов. Неспособность дипломов от 71 года подтвердить это объясняется медлительностью, которая была присуща практике награждения Веспасианом.[241]

Весь этот вопрос, однако, является, видимо, одним из тех редких случаев, когда правовой гений Моммзена ввел его в заблуждение. Для него люди с так называемыми латинскими именами были обязательно гражданами по статусу. Когда же начинаешь знакомиться с этими латинизированными моряками, не обнаруживается никакого указания на статус латинских граждан. Относительно армии вопрос становится яснее. Здесь имеется больше разнообразных доказательств. В папирусе 179 года н. э., например, 52 из 76 обычных солдат, gregales, перечисленных в ala veterana Gallicana (крыло галльских ветеранов), и 8 из 17 офицеров имеют имена перегринов, остальные – латинские имена. Крайне маловероятно, что 24 gregales с латинскими именами, которых, видимо, набрали в Египте, имели соответствующий гражданский статус от рождения. Ведь права римского гражданства в Египте предоставляли чрезвычайно редко. Нет также никаких оснований полагать, что именно этих конкретных индивидов предпочли одарить латинскими правами во время их службы. Тем не менее в ряде других случаев принятие латинских имен при наборе в армию не вызывает сомнений. Так, некий Исидор стал Юлием Марциалом по зачислении в подразделение вспомогательных войск, а Неон стал Юлием Аполлинаром. Некий Октавий Валент был, несомненно, гражданином Александрии и вовсе не латинянином.[242] Из двух солдат, набранных из перегринов-эрависков в Паннонии, один носил при увольнении латинское имя, другой – имя перегрина. В двух дипломах испанских ветеранов, зачисленных в армию после того, как Веспасиан предоставил всем испанцам латинские права, подтверждается, что получатели прав все еще официально носят имена перегринов.[243] Солдаты вспомогательных войск, видимо, принимали латинские имена по желанию, без какого-либо сопутствующего изменения в статусе. Пример с Испанией позволяет даже предположить, что лица с латинским статусом могли сохранять еще имена перегринов. Очевидно, имя солдата или моряка не всегда отражает его правовое положение.

На самом деле тенденция нероманских жителей империи пользоваться именами в романском формате сдерживалась Клавдием, который запретил перегринам «Romana nomina dumtaxat gentilicia» (принимать римские имена – по крайней мере, родовые).[244] Точный охват воздействия указа неясен, но его претворение в жизнь было затруднительно в любом случае и в отношении романизации империи явно нежелательно. Соответственно, упор на старые постановления неуклонно ослабевал, особенно во II веке, когда гражданство в «orbis terrarum» («Зрелище Круга Земного» – памятник европейской картографии XVI века) становилось в меньшей степени вопросом именных форм. На границах солдаты-перегрины с трудом воспринимали обычай изменения имен при поступлении на службу, а смена имени являлась средством романизации.[245] В центральной части империи соответствие стандартам итальянской номенклатуры, видимо, соблюдалось более строго, если моряк не был варваром. Уроженцы Востока во флоте также стали привыкать к замене греческих имен, стремясь ассимилироваться.[246]

Помимо этих естественных влияний перемена около 71 года, возможно, показывает, что Веспасиан устранил запрет Клавдия в отношении флота и поощрил принятие моряками латинских имен. Они в любом случае получали такие имена по увольнении.[247] Само по себе использование tria nomina нельзя считать доказательством наделения латинскими правами, и отсутствуют убедительные свидетельства этого где-либо. Наоборот, Ульпиан и Гай при перечислении методов получения латинским жителем гражданства упоминают vigiles (временные отряды), находящиеся под началом militia, и обходят флот полным молчанием. Очевидно, латиняне обычно не служили во флоте.[248] До тех пор, пока решающее свидетельство не докажет, что это чистая случайность и что Веспасиан действительно награждал своих моряков в беспрецедентной манере, несравнимой с отношением к представителям любого другого рода войск, моряков итальянских флотов следует считать в целом перегринами по статусу со времени правления Августа до конца II века.[249]

К периоду правления династии Северов различия в статусе, которые составляли основу системы набора на военную службу Августа, исчезли. Римские граждане поступали на службу во вспомогательные войска и флоты провинций, как и в легионы, хотя итальянские флоты, видимо, состояли пока еще из перегринов. После знаменитого указа Каракаллы от 212 года, дававшего гражданство тем его свободным подданным, которые еще не имели такого гражданства, почти все моряки, очевидно, стали римскими гражданами.[250] Трудности с набором возросли в III веке. Моряков брали на службу в возрасте пятнадцати лет и старше. Срок службы увеличили на два года. Теперь итальянцы служили во флоте в больших количествах. Optio (помощник центуриона) прибыл в Мизенский флот из Нолы. Два полных морских диплома центурии были выданы морякам, родившимся соответственно в Мизенуме и Атесте.[251]

Правовой статус и действительная репутация, естественно, не всегда совпадают. Моряки итальянских флотов никогда не были рабами, но были перегринами более длительное время, чем солдаты вспомогательных войск. Они стояли намного ниже в военной иерархии по сравнению с легионерами и, отчасти, военнослужащими вспомогательных войск. По крайней мере, в рамках самой системы Августа. Надписи выявляют людей, которые лишь по случаю прибегали к длинным эпитафиям и ограничивались только краткими посвящениями. Папирусы же показывают, что одни были грамотными, другие нет. Это была группа, представленная средним и нижним слоем населения провинций, представители которого могли сказать вместе с Л. Требием: «Я родился в глубокой нищете». Однако их темнота просветлялась тем, что они служили кесарю-самодержцу и Риму.[252]

§ 2. Служба

В широком смысле обсуждение каждодневной жизни и службы моряков можно считать исследованием культурных перемен: ибо группы провинциальной молодежи, поколение за поколением, каждый год поступали на службу во флот, чтобы десятилетиями позднее явиться римскими гражданами, которые восприняли городскую цивилизацию Средиземноморья. Этот процесс романизации, присущий в общих чертах всем видам вооруженных сил, приобретает во флоте особенно любопытный характер.[253] Набор по призыву или в добровольном порядке создавал на каждом судне микрокосм, экипаж, гораздо более различающийся в этническом отношении, чем любое другое армейское подразделение. Тем не менее все новобранцы воспринимали как минимум внешне романскую культуру. Особенно примечательно то, что даже уроженцы эллинизированного Востока стремились избавиться от своих греческих манер в Мизенуме и Равенне. Естественное разграничение сфер самостоятельного исследования, вскрывающего конкретные черты мощного прозелитизма римской культуры, которому содействовало давление государства и благоприятная окружающая среда, редко обнаруживается где-нибудь еще. И хотя неизбежно недостает материала для иллюстрации нюансов всего процесса, точного обозначения его положительных результатов в нематериальных аспектах, можно воспроизвести тем не менее содержательную картину из огромной массы кратких могильных надписей.

Происхождение моряков

Делая выводы из таблицы, составленной на основе эпиграфических источников, следует учитывать ограниченность образцов и значение случайности. Однако можно отметить, что доказательства, добытые подсчетом надписей в трех эпиграфических corpora (перечнях) Ферреро, почти совпадают с теми, что были извлечены из изучения отнюдь не малочисленного количества надписей, обнаруженных между 1899 и 1940 годами. Моряки и младшие офицеры до триерархов, не включая их, смешиваются в этих цифрах. В морских надписях трудно как определить просто по имени этническое происхождение моряка, так и установить дату появления каменной плиты. Соответственно, я был сдержан в подходе к таблице в обоих отношениях. В частности, я поместил перед 71 годом или после 211-го только те камни, которые прямо указывают на такую дату.

Таблица предлагает широкое разнообразие мест происхождения моряков. Их объединяло, очевидно, отсутствие римского гражданства, необходимая предпосылка для службы, которая строго выдерживалась в последние века республики. Ко времени сражения при Акции традиция была еще слишком прочной, чтобы ее изменить, и Август в любом случае предназначал своих граждан для легионов. В большинстве случаев отсутствие римского гражданства подразумевало недостаток романской культуры. Надписи показывают, что большинство новобранцев приходило из сельских или малоурбанизированных областей. Итальянцы, представленные в таблице за период с 71 по 211 год, были либо сыновьями моряков, которые родились и были зачислены, пока их отцы еще служили, либо прибыли из областей, население которых еще не получило римского гражданства, как это было с моряком из Камунни на севере Италии.[254] Греки, скорее всего, говорили на своем языке и, возможно, прибывали с берегов Леванта. Африканские моряки происходили, вероятно, из Мавретании (современный север Марокко и Алжира) и менее романизированных внутренних областей континента. Ахайя, Нарбонская Галлия, Сицилия, Македония и Бетика (юг Испании), насколько мы знаем, не дали итальянским флотам ни одного моряка. Эти области, которые располагались между территориями, где римское гражданство наиболее распространилось в период ранней империи, были либо освобождены большей частью от военной повинности, либо поставляли солдат в легионы в рамках системы набора Августа. Им случалось также быть сенаторскими провинциями, но это менее существенный фактор дифференциации. Можно отметить также, что те провинции и районы, которые поставляли в больших количествах солдат вспомогательных войск или новобранцев в легионы, такие как Галатия, Реция, Три Галлии (Нарбонская, Лугдунская и Аквитания) и Испания, во флот давали мало людей.

Хотя два итальянских флота проводили набор рекрутов на территориях, частично перекрывающих друг друга, их основные источники новобранцев оставались вполне определенными. Наблюдение Тацита, что Равеннский флот был укомплектован в 69 году н. э. главным образом далматинцами и паннонцами, подтверждается таблицей. Ведь 43 процента равеннских моряков прибыли с Балканского полуострова. В Мизенском флоте таких было 28 процентов.[255] Далмация, отделенная от Равенны Адриатическим морем, была особенно важным источником моряков. Ее жители изобрели тип корабля, использовавшегося в римском флоте, – либурну. На таких кораблях они занимались пиратством в Адриатике вплоть до берегов Италии.

В вопросе о военном призыве вновь выявляется относительно более значимая роль Мизенского флота. В то время как он черпал моряков в значительных количествах из всех источников, открытых для Равеннского флота, наибольшие контингенты новобранцев прибывали в Мизенум и из других областей. Поскольку Мизенская эскадра, возможно, не проводила набор в Италии или на романизированных континентальных берегах, обращенных к Тирренскому морю, она обратилась в первую очередь к Сардинии, Корсике и Африке. Однако большая часть ее моряков извлекалась из эллинизированного Востока, который поставлял 52 процента мизенских моряков, учтенных в таблице, в сравнении с 28 процентами Равеннского флота. Моряки Мизенума представляли все провинции Малой Азии, как прибрежные, так и внутренние, кроме Галатии. Киликийцы и вифинийцы, наряду с сирийцами или финикийцами, а также теми, которые называли себя Graeci (греками), возможно, были искусными моряками, но морское искусство явно не было условием зачисления во флот. Это выясняется, когда замечаешь бессов, представителей варварского[256] племени, любившего лошадей и жившего во Фракии к западу от Филипполя (ныне Пловдив), или египтян.[257] Эти две группы составляли наиболее многочисленные контингенты в Мизенском флоте.

Наличие в итальянских флотах уроженцев Египта или laoi, в отличие от греческих или римских резидентов Египта, является эктраординарным отступлением от римского правила, исключающего службу феллахов в вооруженных силах.[258] Gnomon of the Idiologos, административно-правовой кодекс середины II столетия, недвусмысленно указывает, что «египтяне» не допускаются в легионы или во флот в целом, но могли служить в Мизенском флоте, в сравнении с которым флот Равенны, вероятно, считался менее важным для призыва.[259] Частое появление термина Alexandrinus в надписях египетских моряков двух флотов в Мизенуме и Равенне, вероятно, отражает набор этих других рекрутов, от которых те с более высоким александрийским статусом хотели отличаться.[260] Laoi постоянно служили во флоте Птолемеев. Они в больших количествах, возможно, поступили на службу во флот Августа, когда тот частично включил в состав своего флота египетский флот Антония.[261] Однако реальные причины того, почему императоры продолжали впоследствии набирать на службу во флот представителей этой категории, столь ценной для процветания Египта, неясны. Возможно, считалось мудрым позволить предприимчивым египтянам иметь хотя бы одну военную отдушину вдали от Египта, а из вооруженных сил итальянские флоты были подразделениями самого низкого ранга, способными поглотить большое количество таких рекрутов.[262]

Реальные шаги, благодаря которым египетский парень из Эль-Файюма и молодой человек из племени бессов в Центральной Фракии оказались на одной и той же триреме итальянского флота, нам неизвестны. Императоры располагали и пользовались далеко идущей властью в наборе, но папирусы и надписи представляют только добровольцев в первые два века империи – факт, который частично объясняет широкое пространство, на котором рассредоточились домашние очаги моряков. В любом случае упор на долгий срок службы указывает на добровольную основу. Служба обеспечивала материальное содержание и волнительные перемены в жизни. Часто моряк, уже поступивший на службу, заманивал на нее брата.[263] По увольнении ветеран становился представителем привилегированного сословия как римский гражданин. Некий египтянин по имени Семпроний писал своему сыну Гаю, который отправился служить в Александрию, но его отговорили от службы: «Я узнал от Тилиса (?), что, вняв его разубеждениям, ты не стал поступать на службу на флот и горевал два дня. С тех пор как я понял, что тебя разубедили, ты мне больше не сын. Ты знаешь, что отличаешься и с легкостью превосходишь во всем своих братьев. Тебе лучше найти хорошую службу».[264]

По принуждению или по своей воле, ежегодно необходимое количество провинциальной молодежи, обычно в возрасте 18 лет, а во II столетии – двадцати трех лет, уходили на службу во флот.[265] К счастью, сохранились письма домой двух египетских рекрутов из Италии. Побольше бы таких содержательных и замечательных документов, как этот:

«Апион шлет своему отцу и повелителю Эпимаху большой привет.

Прежде всего, я молюсь, чтобы ты был в добром здравии и, благоденствуя, жил в согласии с моей сестрой, ее дочерью и моим братом. Благодарю бога Сераписа за то, что он спас меня однажды, когда мне угрожала опасность в море. Как только прибыл в Мизенум, я получил от Кесаря viaticum (путевые деньги) – три золотые монеты. Со мной все хорошо.

Прошу тебя, отец, повелитель, чтобы ты написал мне в коротком письме, во-первых, о своем благополучии, во-вторых, о моем брате и сестре и, в-третьих, чтобы я мог поцеловать твое письмо, потому что ты меня хорошо воспитал, и поэтому я надеюсь, если будет угодно богам, на быстрое повышение. Передай большой привет Капито, моему брату и сестре, а также Серенилле и моим друзьям. Посылаю тебе мой портрет, выполненный Эвктемоном. Теперь меня зовут Антоний Максим.

Молюсь о твоем добром здравии.

Центурия Athenonike».

В ответ на настойчивые обращения других рекрутов из того же города Апион начертал на левой стороне папируса: «Серен, сын Агата Демона и… и Турбо, сын Галлония и… приветствую вас».[266]

Другое письмо, датируемое также II веком, послано в Киренаику: «Аполинарий шлет своей матери Тесии большой привет.

Прежде всего, поздравляю тебя и желаю доброго здоровья, молюсь за тебя всем богам. Найдя человека из Кирены, который едет к тебе, я счел необходимым передать тебе сообщение о том, что со мной все в порядке, и получить сведения о твоем состоянии и состоянии моих братьев. Пишу тебе из Порта, ибо еще не ездил в Рим и не получал назначения. Когда получу назначение и предписание к месту службы, сразу дам тебе знать.

Не мешкай с тем, чтобы написать мне о твоем и братьев здоровье. Если не найдешь человека для передачи мне письма, напиши Сократу, и он сделает это. Приветствую своих дорогих братьев, Аполинария с детьми, Калала с детьми и всех, кто вас любит.

Привет вам передает Асклепиад.

До свидания, и будьте здоровы.

Я прибыл в Порт Пахон 25 [20 мая]».

И приписал в качестве постскриптума: «Знаю, что меня назначили в Мизенум. Узнал об этом позднее». В другом письме из Рима Аполинарий повторяет новости о себе и добавляет: «Пока не знаю своей центурии, потому что не ездил в Мизенум». Он просит мать не волноваться, поскольку находится в «хорошем месте» (καλòν τóπον), умножает приветствия и дает почтовый ориентир: «Доставлять в Киренаику Tесии, от ее сына Аполинария из Мизенума».[267]

Каждый, кто читает эти письма, ощущает их особенный шарм. В свете настоящего времени они должны выполнить прозаическую задачу изображения прибытия нового рекрута в Италию и его последующего назначения на корабль. Для Апиона это трирема Athenonike. Апион и его друзья, видимо, знали о своем месте назначения до отправления из Египта и, очевидно, поехали прямо в Путеолы. Аполинарий по какой-то причине поехал через Рим и получил назначение со стороны безвестного отдела центральной администрации. К печали в связи с расставанием с домом у этих молодых рекрутов примешивается наивная гордость новой жизнью. У Апиона теперь морская форма, он спешит заказать свой миниатюрный портрет для семьи. Он сделал также первый шаг к романизации принятием латинского имени, несомненно, по приказу свыше. С этих пор он зовется Антонием Максимом в каждом юридическом и официальном документе, относящемся к бывшему Апиону. Как мы увидим далее, его прежнее имя не появится даже в письмах семье в Египет.