Сербский поверенный в делах в Константинополе Джорджевич сообщал в Белград, что в течение нескольких дней после покушения нанес визиты послам и посланникам Италии, Франции, Великобритании, России, Румынии, Бельгии и Испании. Вслед за дипломатичными выражениями сожаления в связи с трагической кончиной эрцгерцога, которые Джорджевич упоминает отдельно, они давали ему понять, что ожидают «облегчения, улучшения политической ситуации в Европе, так как все они считали его воинственным человеком, который был в состоянии ради какого-нибудь каприза Австрии развязать европейскую войну… За несколько дней до смерти Франца Фердинанда английский посол сэр Маллет сказал мне о нем: “Этот человек – ограниченный клерикал, который ничего не понимает в европейской политике. Он представляет собой настоящую угрозу миру во всем мире”. Бельгийский посланник барон Моншер без околичностей искренно заявил мне: “Жаль, что он погиб так ужасно, но, между нами говоря, с позиции европейских интересов лучше, что его не стало”»[176]. Характеризуя мнение британской дипломатии, историк Марк Корнуолл добавляет, что и Франция с Италией с облегчением восприняли известие о смерти Франца-Фердинанда[177].
Очевидно, дипломаты упустили из вида, что имелись силы, которые только ждали предлога для развязывания войны. Сараевское покушение им его предоставило.
Австро-венгерский министр иностранных дел граф Берхтольд в своих воспоминаниях отмечал, что после совместной с германским кайзером охоты в Шпрингене в конце ноября 1912 г. Франц Фердинанд оставил свои прежние убеждения и стал «убежденным и упрямым поборником войны»[178]. Его пребывание в Берлине совпало с продолжительным визитом австро-венгерского начальника генштаба Блазиуса Шемуа (Schemua), который также встречался с Вильгельмом и Мольтке (22 ноября 1912 г.). Кайзер пообещал Фердинанду поддерживать Австро-Венгрию в любых ситуациях, особенно в случае осложнений с Россией и Сербией. Негласный визит эрцгерцога и Шемуа в Берлин вызвал озабоченность в Санкт-Петербурге. После встречи Николая II c военным министром и генералитетом будто бы обсуждалась возможность мобилизации Киевского военного округа и частичной мобилизации Варшавского. Однако тогда до этого не дошло[179].
Вслед за современниками событий право голоса получили историки
Историк Франсуа Фейто (François Fejtö) в книге «Реквием по одной исчезнувшей империи» (1993) утверждает, что вопреки распространенному мнению, будто Фердинанд был воинственным человеком и представлял собой угрозу миру, он на самом деле выступал за мир и противостоял авантюристической политике Берхтольда и собственного друга Конрада – дуэта приверженцев агрессивного курса на Балканах.
В подтверждение Фейто цитирует письмо Фердинанда, написанное им за год до гибели: «Мы обязаны сделать все, чтобы сохранить мир… Представим себе, что мы ввязались в войну против Сербии. Можем очень легко выиграть первый раунд, а что потом? Вся Европа обрушится на нас как на нарушителей мира… Мы должны сначала навести порядок в собственном доме и заручиться поддержкой всего нашего народа, прежде чем строить планы экспансионистской политики»[180]. Этот документ, безусловно, отражает позицию Фердинанда, которой он придерживался летом и осенью 1913 г., когда Австро-Венгрия откровенно угрожала Сербии. Тогда Вене не удалось заручиться поддержкой ни Германии, ни остальных европейских держав. Однако процитированное письмо в равной мере свидетельствует и о том, что Фердинанду не была чужда идея проведения экспансионистской политики. Он прилагал все усилия к тому, чтобы Монархия обзавелась мощным флотом и подтвердила свой статус великой державы. Венгров эрцгерцог считал дестабилизирующим фактором. Близко дружил с германским кайзером. Таковы факты.
Франсуа Фейто, на работы которого в своих изысканиях опираются видные историки Жан-Жак Бекер и Жан-Поль Блед, заявляет, что Фердинанд неохотно принимал советы Германии по поводу сербского направления политики Австро-Венгрии. Так, например, раздражение престолонаследника вызвало одно письмо канцлера Бетман-Гольвега, убеждавшего его отказаться от агрессивности, дыбы не осложнять отношения с Россией и сберечь «хрупкий росток» германо-британского сближения. Фердинанд, как следует из некоторых его частных писем, опубликованных Робертом Канном, хотел избежать войны, понимал, что не стоит провоцировать Россию и рисковать расположением хорватов и румын. В конце концов, Фейто делает следующее предположение: если бы Фердинанд остался жив, то австро-венгерская политика была бы иной. Удалось бы избежать развязывания войны, локализовать которую не представлялось возможным[181].
Жан-Поль Блед в монографии, посвященной Францу Иосифу (1987), настаивает, что, вопреки стереотипным представлениям, нет реальных доказательств того, что Франц Фердинанд в 1914 г. стремился к войне. Эрцгерцог действительно был грубым антисемитом, неприятелем масонов, клерикалом до глубины души, то есть однозначно человеком далеко не открытым и либеральным. Однако в 1908 г. он выступал против аннексии Боснии и Герцеговины и слышать не хотел о каких-либо действиях против Сербии[182].
В подтверждение Блед описывает, как Фердинанд и император Франц Иосиф в 1906 г. не поддержали предложение Конрада напасть и уничтожить Сербию. Так, эрцгерцог, оказывавший ему протекцию и способствовавший его назначению на должность начальника генштаба, писал первому адъютанту генерала майору Брошу фон Аренау: «Сдерживайте, прошу вас, Конрада. Он должен избавиться от своей горячечной воинственности. Было бы чудесно и очень приятно стереть в порошок этих сербов и черногорцев. Однако чего стоят так легко доставшиеся лавры, если ценой их может стать европейский кризис, если потом нам придется воевать, возможно, на два или три фронта? Нам это не по силам»[183]. Все-таки и Бледу пришлось признать, что после 1909 г. Конрад, пользовавшийся поддержкой Франца Фердинанда, поставил под угрозу дипломатические усилия Вены. Министру иностранных дел Эренталю потребовалась поддержка императора, чтобы остановить Конрада, который уже в 1911 г. собирался напасть на Италию[184].
Французский исследователь не упоминает, что в историографии есть разные мнения о том, какую роль на самом деле сыграл Фердинанд во время аннексии и Аннексионного кризиса (1908–1909) Дедиер указывает, что Редлих и Писарев считают его главным «ястребом», а Кислинг придерживается противоположного мнения. Для прояснения позиции эрцгерцога принципиальное значение имеют два письма из его переписки с кайзером, датированные апрелем 1909 г. Обращаясь к Вильгельму, Фердинанд пишет: «Мы тут пережили по-настоящему очень напряженные моменты. Все мы, кто может держать оружие, готовы были двинуться вниз по Дунаю. Эренталь, полагаю, добросовестно выполнил свои обязанности, а в лице Конрада я имел хорошего помощника во всех военным приготовлениях (…) Получив от Сербии последнюю дерзкую ноту, мы за несколько часов привели в движение в разных областях 30 000 человек, и все шло как по маслу, без малейшей задержки». Ответ Вильгельма, преисполненный экзальтации, гласил: «Мне доставило неподдельную радость быть вашим секундантом (…) и показать миру, ad oculus: когда две империи стоят плечом к плечу, Европа должна внимать им. (…) Меня глубоко тронуло, что ты так тепло и искренне высказываешься в том же духе. Разумеется, могу себе представить, что, руководствуясь сугубо военными соображениями, вы – ты, Конрад и вся армия – рассчитывали броситься в бой. (…) С другой стороны, вы получили возможность провести замечательную репетицию на случай войны и выяснить, все ли функционирует, как надо. И все прошло блестяще!»[185]. Во взаимоотношениях кайзера и эрцгерцога поворотным событием стал Аннексионный кризис, после которого и началась их переписка в подлинном смысле слова. В письме от 7 сентября 1913 г., хранящемся в архиве германского Министерства иностранных дел, Фердинанд выражает восхищение политикой Вильгельма, с которой, «преисполнившись скромности и глубочайшего уважения, полностью соглашается(!)»[186].
Жан-Поль Блед к столетию Великой войны приурочил две книги. Одну – посвященную эрцгерцогу Францу Фердинанду (2012), а вторую – об агонии Австро-Венгрии в 1914–1920 гг. (2014)[187]. Автор настаивает на том, что во время Аннексионного кризиса только Конрад проявлял воинственность[188]. Что касается агрессивности эрцгерцога, то это «мрачный миф, созданный Антантой после (?!) Первой мировой войны и получивший широкое распространение в государствах, образовавшихся на обломках Монархии». Блед полагает, что в основе заблуждения – ложная интерпретация встречи Фердинанда с Вильгельмом, состоявшейся 12 и 13 июня 1914 г. в Конопиште. Там якобы «два принца составили дьявольский план против мира во всем мире». Называя эту версию несостоятельной, Блед утверждает, что по всем ключевым дипломатическим вопросам тех лет Фердинанд придерживался миролюбивой позиции, то есть проявлял солидарность с императором Францем Иосифом[189]. Что касается встречи в Конопиште, состоявшейся незадолго до Сараевского покушения, и в целом переговоров эрцгерцога и кайзера, то французский историк полагает, что на них основное внимание уделялось Румынии, а Сербия едва упоминалась. Он настаивает, что во время войны и после нее союзники, руководствуясь сугубо пропагандистскими соображениями, распространяли миф, несостоятельность которого доказать не составляет труда. «Однако надо было представить Франца Фердинанда сторонником войны, и этот образ оказался весьма устойчивым»[190].
Называя Фердинанда «консервативным реформатором», Блед употребляет более чем сдержанный эпитет для характеристики его намерения установить неоабсолютистский режим á la Леопольд I. Реконструкция мощной и унитарной Австрии должна была положить конец дуализму, существовавшему с 1867 г. Фердинанд выступал против либерализма и многопартийности, а также всеобщего права голоса. Но только применительно к австрийской части империи. В другой ее половине расширение права голоса представлялось действенным средством сдерживания венгерских амбиций. Если в начале века Фердинанд и поддерживал формирование третьей территориальной единицы, составленной из славянских земель (Хорватия и Славония с присоединенными к ним Словенией и Далмацией), то после резолюции, опубликованной в 1905 г. в Риеке и Задаре, а также холодного приема в Дубровнике в 1905 г. он отказался от идеи триализма. У престолонаследника имелось много предрассудков – сказывалась нехватка образования. Как пишет Блед, еще накануне Балканских войн 1912 г. Фердинанд выступал против интервенции. Однако в декабре после успехов Белграда престолонаследник стал «требовать военной акции против Сербии». Блед полагает, что имела место лишь краткосрочная перемена мнения, и вскоре Фердинанд вернулся к прежней позиции. Любопытно, что, когда Блед ссылается на рапорт, который 24 июня 1914 г. Франц фон Мачеко (Franz von Matscheko) подал Берхтолльду, он в известной степени противоречит собственной трактовке встречи и переговоров в Конопиште.
Находясь в Конопиште, Берхтольд и Фердинанд сразу после встречи с Вильгельмом соглашаются друг с другом, что «необходимо придать наступательный характер внешней политике. Для этого следует в приоритетном порядке добиться изоляции Сербии». По возвращении в Вену Берхтольд поручает своему помощнику Мачеко составить доклад, обрисовывающий новые черты политики империи на Балканах[191].
По мнению Мачеко, которое он изложил начальству, Австро-Венгрии надлежало форсировать создание нового балканского союза с участием Румынии, Болгарии и Греции. Попытку образования новой коалиции, которая находилась бы в орбите Монархии и служила препятствием осуществлению интересов Сербии и России, Блед считает заранее обреченной на провал. Неизбежный рост напряженности между Веной и Белградом мог вылиться в войну, которая, впрочем, не выглядела неминуемой и, возможно, не началась бы, не будь Сараевского покушения[192]. Автор настаивает, что эрцгерцог «с января 1913 г. снова стал апостолом мира – в противоположность Конраду, который неизменно выступал за то, чтобы прибегнуть к ultima ratio»[193].
Немецкая исследовательница Альма Ханнинг (Alma Hanning) придерживается той же точки зрения, что и Блед в своих позднейших исследованиях, в которых его умозаключения обрели известную глубину. В биографии, посвященной Фердинанду, она описывает его как консерватора, стремящегося вернуть былое, а именно ослабить венгерский фактор. Очень многие его восшествия на престол ожидали скорее со страхом, чем с радостью[194].
Утверждая, будто только в декабре 1912 г. Франц Фердинанд «непродолжительное время полагал», что следует прибегнуть к прямому действию против Сербии, Блед либо заблуждается, либо сознательно опускает некоторые факты, которые плохо вяжутся с образом «апостола мира». Например, 27 и 28 февраля 1913 г. престолонаследник соглашался с генералом Конрадом, что следует напасть на Сербию. Но только с той целью, чтобы ее наказать и предостеречь на будущее: «Можно осуществить некую акцию против Сербии, но ни в коем случае ничего не аннексировать, ни одного квадратного метра ее территории». За два дня эта позиция была озвучена дважды[195]. Не приводит французский автор и следующее заявление Фердинанда, отраженное в генеральском дневнике: «Наш главный враг – Италия, с которой нам когда-нибудь придется воевать, чтобы вернуть Венецию и Ломбардию»[196]. Блед не указывает, что только твердая позиция Британии, продемонстрированная ею 3 и 9 декабря 1912 г., обусловила разрешение военного кризиса. 8 декабря после обеда германский военный совет принял решение отложить войну на полтора года, а на следующий день кайзеру пришлось взять назад свое данное Фердинанду обещание поддержать австро-венгерское нападение на Сербию[197]. Ситуация повторится и в мае 1913 г. в связи с кризисом вокруг Скадара.
Дэвид Стивенсон и вслед за ним Оливер Янц пишут, что Драгутин Димитриевич-Апис опасался превентивного австро-венгерского удара, а главным «ястребом» считал Франца Фердинанда. Несправедливо – утверждают авторы. Ведь по этому вопросу престолонаследник проявлял сдержанность[198]. Историки забывают указать, что Апис, прислушавшись к мнению своих товарищей и «хорошенько поразмыслив», попытался предотвратить покушение, которое могло стать предлогом для агрессии против Сербии. Однако младобоснийцы действовали по своему усмотрению и не последовали его совету.
Хольм Зюндхаузен в ходе развернувшейся в 2014 г. полемики заявил, что главным противником возможной войны был Франц Фердинанд, смерть которого и склонила чашу весов в пользу «военной партии». Немецкий историк вслед за Бледом и остальными пишет, что эрцгерцог часто и резко выступал против войны, за исключением единственного случая, имевшего место в конце 1912 г. Следовательно, и этот автор закрывает глаза на все прочие кризисные ситуации, в которых престолонаследник представал сторонником именно военных мер. Так, он испытал глубокое разочарование, когда 9 декабря 1912 г. кайзер временно отказал Австро-Венгрии в поддержке ее воинственных намерений. Зюндхаузен все-таки не называет Фердинанда пацифистом. Приоритетом он считал стабилизацию внутреннего положения в Монархии, а также поддержание status quo, по крайней мере в обозримом будущем. «Франц Фердинанд не был пацифистом, как не были ими и правители многих других государств»[199].
Аника Момбауэр соглашается с Юргеном Ангеловым, который полагает, что идейные воззрения и тяжелый характер эрцгерцога обусловили его непопулярность. Австрийские немцы считали, что он излишне симпатизирует славянам, венгры видели в нем австрийца до мозга костей. Тем, кто хотел разделаться с Сербией, долгое время это не удавалось из-за позиции Фердинанда, гибель которого многими в Вене воспринималась как подарок судьбы. Трагическая ирония есть в том, что именно его убийство использовали в качестве предлога для развязывания войны. Оба автора считают, что престолонаследник пытался ограничить влияние начальника генштаба Конрада. Как и Мольтке, тот сетовал, что была упущена возможность, представившаяся в 1909 г.[200]
Кристофер Кларк, к которому, как к историку, можно относиться по-разному, также проводит границу между Францем Фердинандом и «военной партией». Исследователь настаивает, что никогда не прекращавшееся противостояние престолонаследника и главы генштаба вылилось в 1913–1914 гг. в ряд открытых столкновений. Позиции Конрада ослабли в мае 1913 г. – после шпионского скандала, связанного с именем полковника Альфреда Редля. В историю оказался частично замешанным и генеральский сын Курт, «отмазать» которого удалось благодаря посредничеству Броша фон Аренау – шефа военной канцелярии Фердинанда. «Вопросом времени было, когда Конрад уйдет с должности, – вспоминал один из адъютантов эрцгерцога. – После дела Редля начальник стал живым трупом. Оставалось только назначить дату похорон»[201]. «После последовавших ожесточенных препирательств на маневрах в Боснии летом 1914 г. Франц Фердинанд решил избавиться от опостылевшего начальника генштаба. Если бы эрцгерцог пережил поездку в Сараево, Конрада бы сняли с должности, а “ястребы” лишились бы своего самого решительного и упорного представителя»[202], – описанная Кларком сцена скорее имела место не в Боснии, а в Германии.
С июня 1914 г. современников событий, а затем историков и прочих участников споров о том, кто развязал войну, интриговал вопрос, о чем разговаривали или сговаривались германский кайзер и австро-венгерский престолонаследник 12 и 13 июня в Конопиште. В 1928 г. американский историк Сидни Фей на основании имевшихся в его распоряжении источников предположил, что из существенных политических вопросов обсуждалась лишь позиция Тисы и венгров в отношении румын Трансильвании. Фердинанд сетовал на дестабилизацию внутреннего положения Монархии, а также на отдаление Румынии от Тройственного союза. Как следует из вышесказанного, данную интерпретацию, в том или ином виде, разделяют Жан-Поль Блед, Жан-Жак Беккер и др.
Другая версия отражена в цитировавшихся выше мемуарах Василия Штрандтмана, который в день покушения находился на отдыхе в Венеции. Первый секретарь российский миссии в Белграде, не располагавший полной информацией о встречах Вильгельма и Фердинанда во дворце Мирамар на Адриатике и в Конопиште, воспользовался случаем и расспросил о них баронессу Амбрози – супругу советника австро-венгерского посольства в Риме: «Она, улыбаясь, мне сказала, что речь идет о таинственном “заговоре”, направленном против Сербии. На мое умышленное возражение, что такая комбинация неправдоподобна, она заметила, что речь идет не только о Сербии, но и создании самостоятельной Польши, а также об очень широких планах переустройства Европы, в которых найдут место сыновья эрцгерцога Франца-Фердинанда – Максимилиан и Эрнест»[203].
Как пишет Владимир Дедиер, еще итальянский историк Альбертини обратил внимание на то, что запись в дневнике Конрада от 5 июля 1914 г. отражает содержание беседы в Конопиште. Генерал спросил самого императора, как поведет себя Германия в случае начала войны, которая представлялась неизбежной. Престарелый монарх сказал, что поручил эрцгерцогу задать этот вопрос кайзеру во время встречи в Конопиште. И Вильгельм, по словам Франца Фердинанда, лишь промолчал в ответ (Может, Франц Иосиф рассказывал все это, чтобы утихомирить Конрада? – М. Б.). Однако в тот же день генерал сделал запись о своем разговоре с начальником Оперативного отделения. полковником Мецгером: «Я ему говорил о своих сомнениях относительно поддержки Германии в том случае, если нас принудят в войне, упомянув и сомнения Его Величества. А Мецгер припомнил, что в последний свой вечер, проведенный в Илидже, эрцгерцог Франц Фердинанд сказал, что кайзер Вильгельм в связи с этим заявил ему в Конопиште: “Если мы не нападем сами, ситуация станет только хуже”». Как пишет Дедиер, события июля 1914 г. навели Альбертини на мысль, что слова Мецгера соответствовали действительности[204].
Не так давно – 13 сентября 2013 г. – белградская газета «Вечерние новости» опубликовала фрагменты из сохранившихся бумаг Дамьяна Бранковича – масона, бывшего представителя фирмы «Крупп» в Сербии и время от времени информатора Н. Пашича. Бумаги представляют собой полицейские досье, составленные в 1945 г. и хранящиеся в настоящий момент в Архиве Югославии. В ходе допросов Бранкович поведал следователям следующее: «Мне доверительно сообщили в Берлине, что ультиматум Сербии составлен в Потсдаме, а решение о войне против Сербии германский кайзер Вильгельм и Франц Фердинанд приняли в Конопиште. Об этом я узнал от др. Милона, который, помимо прочего, сказал, что Германия предоставила Австрии свободу действий в отношении Сербии. Вена вправе сама определить, когда и под каким предлогом следует произвести нападение. Я все это передал нашей ложе вольных каменщиков и правительству (Пашичу). Ложа попыталась предотвратить войну… Тогдашнее правительство, погруженное с головой в беспрерывную партийную борьбу и агитацию, не проявляло интереса к международной политике». Бранкович умер в 1956 г.
Означает ли вышеприведенное, что др. Вильгельм Милон – член правления фирмы «Крупп», опубликовавший в Швейцарии в 1918 г. памфлет «Разорение Европы», написанный на основании его дневников и писем, – действительно в свое время хотел предупредить о готовящемся масонов и, следовательно, Сербию? Милона в качестве свидетеля привлекала Комиссия по установлению виновников войны. Его считали одним из немногих немцев, которые с самого начала отдавали себе отчет в том, что Центральные державы навязали Европе бессмысленную и несправедливую войну. Милон поддерживал отношения с крупнейшими промышленниками, выполнявшими военные заказы, и был осведомлен о намерениях правительства, вызвавших его возмущение. Свидетельские показания Милона по сей день представляют собой предмет научной полемики[205].
В связи с предвоенной ситуацией историк Джон Рель упоминает в своих работах одну важную деталь. А именно – 16 июня 1914 г. введена в действие инструкция о прекращении любого почтового сношения между Военным министерством Пруссии в Берлине и союзными министерствами. С того момента коммуникация осуществлялась либо лично, либо посредством специальных эмиссаров. К чему вели эти приготовления? Рель подчеркивает, что в тот же день, когда был издан этот приказ, кайзер провел с премьером Бетман-Гольвегом беседу о превентивной войне. Исследователь также задается вопросом, знал ли что-нибудь военный министр Пруссии Альфред фон Вальдерзее о подготовке покушения на Фердинанда[206].
Как вспоминал последний австро-венгерский министр иностранных дел и советник эрцгерцога граф Оттокар Чернин, престолонаследник еще летом 1913 г. жаловался ему, что масоны охотятся за ним, а также «назвал имена некоторых австрийских и венгерских политиков, участвующих в заговоре»[207].
Констатация того, что эрцгерцога недостаточно хорошо охраняли, озвучена как в интервью, так и в книге Л. Пфеффера, недвусмысленно намекавшего, что «Сараевское покушение было на руку определенным австро-венгерским кругам»[208].
После гибели Фердинанда одна за другой стали появляться теории возможных заговоров, каждая из которых подкреплялась весомыми аргументами. Одним мерещилась «венгерская рука», ликвидировавшая антивенгерски настроенного престолонаследника. Другим – заговор сторонников войны, в котором состоял и Оскар Потиорек; «сербский заговор», убравший помеху созданию «Великой Сербии»; вышеупомянутый «масонский заговор»; «заговор полиции»; «германский заговор» и т. д. Сараевское покушение не было первой попыткой убить престолонаследника.
Согласно новейшим исследованиям, антисербской провокацией выглядел и приезд эрцгерцога в Сараево в день св. Вита – национальный сербский праздник, – и участие в маневрах войск, которые когда-нибудь могли осуществить реальное нападение на Сербию. Полиция, давно следившая за «Омладиной», ее объединениями и газетами в Хорватии и Боснии, предупреждала об опасности. Однако «реакционный и упрямый» правитель Боснии генерал Оскар Потиорек не придал значения этим предостережениям, одно из которых направил видный хорватский политик Йосип Сунарич[209].
Вышесказанное не мешает австрийской ревизионистской школе упорно доказывать, что Фердинанд был мирным человеком, а в Конопиште война не обсуждалась.
Теории заговора, обличающие сербов и русских
В ходе сербского расследования обстоятельств пребывания Принципа и Чабриновича в Белграде незадолго до аттентата установлено, что Принцип был настолько беден, что заложил свое пальто, чтобы выехать в Боснию, о чем осталась квитанция. «Чабринович, служивший в Государственной типографии, обратил на себя внимание властей, которые распорядились об его высылке за политическую неблагонадежность. Однако по его, Чабриновича, просьбе австро-венгерское консульство в Белграде письменно обратилось к полиции с заявлением о том, что названное лицо является австро-венгерским подданным, не вызывающим сомнения, и вследствие сего настаивало на предоставлении ему права дальнейшего пребывания в Белграде. Как видно, слова графа Понкратца, сказанные Гартвигу, вполне подтвердились»[210]. К свидетельству Штрандтмана добавим, что Принцип в австрийских полицейских досье фигурирует с 20 октября 1913 г.[211] Будучи обязанным уведомлять о своем пребывании, он отметился в полиции и в последний раз. Так что о прибытии Принципа знали те, кому это было положено по долгу службы. Одно упущение за другим – случайно или намеренно?
Мы по-прежнему располагаем слишком малым количеством оригинальных источников, на основании которых можно делать предположения как о степени вовлеченности полковника Димитриевича и организации «Объединение или смерть» в подстрекательство младобоснийцев, так и о том, было ли Сараевское покушение их самочинным актом. Это обстоятельство, впрочем, никогда не мешало историкам строить домыслы, основываясь на свидетельствах «из вторых рук». К этому побуждали как пропагандистские соображения (имевшиеся у Германии и Австро-Венгрии), так и личные отношения и взаимные фобии, которые всегда присутствуют, если вопрос касается Сербии.
Заслуживают упоминания левацки настроенные эмигранты-югославяне, группировавшиеся в Вене вокруг «La Fédératione Balkanique». В 1924–1925 гг. они заявили, что убийство организовал король Александр Карагеоргиевич в бытность свою престолонаследником. Это обвинение повторил Альфред фон Вегерер (Alfred von Wegerer) в статье «König Alexander und die Attentäter von Sarajevo»[212]. Работы, посвященные сараевскому процессу, воспроизводили распространявшиеся австро-венгерской полицией слухи, согласно которым ответственность за покушение лежит на Мирославе Спалайковиче и принце Георгии Карагеоргиевиче. Указанный журнал впоследствии развивал озвученные в 1918 г. теории профессора Йозефа Колера и иезуита Антона Пунтигама, утверждавших, что во всем виновата Россия. Особенно выделялись статьи Николы Ненадовича. Его тезисы подхватили венский журналист Леопольд Мандель (Lepold Mandel) и француз Виктор Серж, печатавшийся в журнале «Кларте» (Clarté, 1925). Последний ссылался на эмигранта полковника Божина Симича, который из Вены перебрался в Париж. Симич якобы рассказывал Сержу о связях Димитриевича с русскими, о чем писал и немецкий журнал «Kriegsschuldfrage». Издание позаимствовало эту идею у немецких авторов Лутца и Вегерера[213], а также у сербского диссидента Милоша Богичевича (1925). Утверждение Лутца, что Сазонов участвовал в заговоре (якобы сказал однажды: «Миру в Европе ничто не угрожало бы, если бы Франца Фердинанда убрали с дороги»), подхватил американский историк Г. Барнс (Barnes)[214]. На ответственности России за покушение настаивал Милош Богичевич в своей работе «Процесс» (Le Procés de Salonique, Paris, 1927, р. 144). С ним солидарны и советские историки М. Н. Покровский и Н. П. Полетика, публиковавшие свои опусы в журналах «Пролетарская революция» и «Историк-марксист» (1929). Они убеждали читателя, что «имеются веские причины подозревать, что некоторые представители российского правительства – Гартвиг и Артамонов точно, а Сазонов и Генштаб вероятно – знали о подготовке покушения». Полетика развивает свою мысль в книге «Сараевское убийство» (1930, стр. IX), согласно которой аттентат «организован под покровительством сербской разведывательной службы и по заданию России». В том же ключе писал Н. И. Бухарин в «Известиях» от 28 июня 1934 г. После Второй мировой войны Полетика в своей новой работе отрекся от прежней позиции, навеянной, по его признанию, статьями Виктора Сержа в «Кларте». Любопытно, что сам Серж в мемуарах, опубликованных в 1951 г., признается, что опирался на сведения, полученные от полковника Божина Симича и Милоша Богичевича (sic!)[215]. К этому следует добавить, что в 1937 г. неоднократно упоминавшийся Л. Альбертини в присутствии Чеды Поповича показал статью из «Кларте» Симичу, который отказался от своих обвинений в адрес Гартвига, но продолжил настаивать, что о заговоре знали Артамонов, вероятно, российский генштаб, военный министр Сухомлинов или кто-то из великих князей (Albertini, II, str. 83)[216]. Генерал Виктор Артамонов отвергал все инсинуации, утверждая, что и для России, и для Сербии произошедшее стало тяжелым ударом, так как обе страны после перенесенных незадолго до этого невзгод, оказались не готовыми к новым военным испытаниям[217].
Несмотря на то, что вышеприведенные тезисы носят спекулятивный характер, Вегерер после войны, а Ганс Юберсбергер (übersberger) и до, и после войны продолжили отстаивать данную гипотезу[218].
В 2009 г. наконец-то увидели свет мемуары Василия Штрандтмана – первого секретаря российского посольства в Белграде, а после смерти Гартвига в июле 1914 г. – поверенного в делах. Свои воспоминания дипломат подкрепляет огромным массивом документов того времени, ни в одном из которых нет и намека на участие полковника Артамонова в заговоре. Оба они в межвоенное время находились в Белграде. Что касается Сараевского покушения, то оно состоялось, когда полковник находился в двухмесячном отпуске в Швейцарии и на Адриатике. После аттентата Гартвиг не только не вызвал Артамонова в Белград, но и сам собрался на отдых и лечение в Италию. Там же в полуторамесячном отпуске пребывал и Штрандтман, который, предчувствуя осложнения, по своей инициативе вернулся на службу.
Российские власти еще с февраля 1914 г. задерживали отправку в Сербию 120 000 винтовок, артиллерии и прочего снаряжения. И в июне, и в июле сербские требования выполнить договоренность наталкивались на отказ, мотивированный нежеланием давать повод обвинениям в разжигании войны. «Мне было сообщено, – вспоминал Штрандтман, – что, принимая во внимание желание России добиться разрешения австро-сербского конфликта мирным образом, приходилось избегать всего того, что могло дать повод противной стороне дела к обвинению России в неискренности и в подстрекательстве Сербии к сопротивлению. Вот почему отправка вооружений в ту минуту была сочтена совершенно недопустимой, и было отдано распоряжение повременить до выяснения политической обстановки»[219]. Поставка состоялась только в августе 1914 г., когда все стороны конфликта уже приступили к военным действиям. Следует подчеркнуть, что и сама Россия испытывала нехватку оружия и боеприпасов[220].
Отголоски былой пропагандистской борьбы и полемики можно обнаружить и в критике Драгиши Стоядиновича статей Мирослава Крлежи, опубликованных в Белграде в 1963 г. Касаясь в «Сербских темах» Салоникского процесса, писатель «Мирослав Крлежа завуалированно утверждает, что тогдашний российский военный агент генерал Артамонов был инициатором заговора с целью убийства австрийского престолонаследника Франца Фердинанда и помогал полковнику Драгутину Димитриевичу-Апису в его осуществлении в Сараево на Видовдан 1914 г. Более того, покушение, которое Крлежа называет “делом”, целиком ставится “в заслугу” Артамонову, посвятившему в свои планы Пашича. То, о чем нам сегодня, в 1963 г., сообщает академик Крлежа, не что иное, как давно известный всему миру австро-германский тезис. Он признан с исторической точки зрения не соответствующим действительности, и поэтому от него открестилось и германское, и австрийское правительство… Во время оккупации Сербии немцы раскопали и отправили в Германию все документы Салоникского процесса, на котором судили офицеров. Часть материалов передали венскому профессору Гансу Юберсбергеру, который во время Второй мировой войны публиковал работы по этой теме (как и до войны, не чураясь фальсификации известных документов)»[221].
В том же духе, что и Крлежа в начале 1960-х гг., хорватская пресса активно писала еще во время Второй мировой войны. Драгиша Стоядинович собирал появлявшиеся материалы и по завершении войны передал их Велько Мичуновичу. Неизвестно, это ли надоумило югославские власти потребовать у Австрии вернуть украденные материалы Салоникского процесса, однако вскоре они снова оказались в Белграде. Стоядинович, разумеется, не был посвящен в детали процесса реституции. Однако в его изложении нам стало известно адресованное суду послание Аписа, в котором тот вспоминал: «…г. Артамонову я тогда ничего не сообщил о своих намерениях совершить покушение. А повод узнать его мнение о позиции России представился, когда мы говорили о том, что наша разведывательная деятельность могла бы послужить Австрии предлогом для нападения». «Как видно, – писал Стоядинович, – не могло быть и речи о какой-либо совместной инициативе и сотрудничестве Артамонова и Аписа с целью совершения убийства австрийского престолонаследника в Сараево. В фальшивке, сфабрикованной австрийским университетским профессором Гансом Юберсбергером, имеется то же утверждение, которое сегодня нам в своих “Сербских темах” излагает писатель Мирослав Крлежа. А именно, что Апис и Артамонов вместе спланировали и совершили убийство Фердинанда». Стоядинович напоминает, что австрийская фальшивка опубликована в гамбургском журнале «Внешняя политика» в 1943 г. («Auswertige Politik». Гамбург. Том 7. Июль 1943), и в завершение адресует хорватскому классику требование: «За такой поступок писатель Мирослав Крлежа должен объясниться перед нами и мировой общественностью, поведав, какие еще данные, кроме этой геббельсовской пропаганды, легли в основу выводов, изложенных в “Сербских темах”»[222].
Суть подлога, совершенного Юберсбергером, объясняет Милан Живанович. По его словам, австрийский историк написал: «Апис сообщил Артамонову» (о намерении совершить покушение. – М. Б.) вместо «не сообщил», как, собственно, гласит и оригинал, и черновики аписовского рапорта. Юберсбергер зашел еще дальше, подкрепив свое «открытие» факсимильными снимками оригинала и перевода на немецкий. Каждый, кто владеет обоими языками, может легко удостовериться, что в немецком варианте имеется (намеренная) ошибка. Вместо отрицания стоит утверждение[223]. Не это ли тот случай, когда видится то, что хочется?
«Вклад» сербов в развязывание и продолжение полемики по вопросу о событиях, произошедших в Сараево в 1914 г
Эрцгерцог Франц Фердинанд на маневрах в Боснии
Эрцгерцог Франц Фердинанд на маневрах с генералами Конрадом и Потиореком
Министр Люба Йованович-Патак вольно или невольно спровоцировал дискуссию вокруг вопроса, знало ли правительство о подготовке покушения
Роберт Сетон-Уотсон, автор книги «Сараево»
Ранее уже заходила речь о левацки настроенных сербах и югославянах, группировавшихся в Вене вокруг газеты «Балканская федерация» (La Fédératione Balkanique), на страницах которой особенно выделялись статьи Николы Ненадовича[224] (настоящее имя – Мустафа Голубич). Эмигранты лили воду на мельницу австрийского ревизионизма, что, в частности, видно на примере обвинения в убийстве Франца Фердинанда, адресованного ими в 1924–1925 гг. королю Александру Карагеоргиевичу. Позднее на этом основании австрийский генерал Эдмунд Глейзе фон Хорстенау станет утверждать в своих мемуарах, что ему и его помощникам удалось разузнать многие неизвестные факты, который «неопровержимо» доказывают, что заговорщики во время подготовки в Белграде имели аудиенцию у принца-регента Александра[225].
Бывший член «Черной руки» подполковник Божин Симич, находившийся тогда в Вене, не желал разрушения Югославии и отвергал сотрудничество с «Балканской федерацией», объясняя это тем, что он всю жизнь боролся за освобождение и объединение югославян. Тем не менее многочисленные высказывания Симича о короле Александре и прочих сербских государственных деятелях предоставили обильную пищу для размышления некоторым авторам.
Еще до войны значительный вклад в историю сербско-австрийских отношений внесли добровольные агенты австрийской шпионской сети, а именно: Джордже Настич, Коста Ездимирович, Теодор Стефанович Виловски (Vilovsky), Теодор Плута и др. Настич приобрел известность благодаря поддельным доказательствам, использовавшимся в ходе процесса Фридъюнга. Сотрудник сараевской полиции Ездимирович получал по шесть крон за каждый сербский документ. За неимением подлинных, он иногда составлял «отчеты» самостоятельно. Уволен в 1906 г., когда вскрылось, что один из «сербских документов» не что иное, как переведенный фрагмент французского детективного романа Ксавье де Монтепена. Виловски служил в Пресс-бюро МИДа и мог похвалиться осведомленностью. По-видимому, он располагал источниками и в правительстве, и при дворе, что делало его донесения достаточно точными[226]. Настоящие имена некоторых, как, например, «Глиши» и «Драгича», нам до сих пор неизвестны. Знаем только, что информировали они о вещах не маловажных. Так, например, полиция г. Земун получила донесение о том, что заговорщики, планировавшие покушение на эрцгерцога, переправились в Монархию[227].
Дров в огонь дискуссии о Сараевском покушении и причинах войны подбросили и организаторы Салоникского процесса, желавшие оправдать себя в глазах союзников и политических представителей других югославянских народов[228]. Особую роль сыграли намеки на то, что правительство располагало особым документом, существование которого исключало возможность помиловать полковника Аписа, Раде Малобабича и майора Любомира Вуловича. Ту же пропагандистскую цель преследовала публикация книги «Тайная заговорщицкая организация» (1918 г.). После освобождения Сербии поводом для продолжения полемики стала книга авторитетного историка др. Станое Станоевича «Убийство австро-венгерского престолонаследника Фердинанда» (1923)[229], отражавшая позицию власти с связи с судом над Димитриевичем и Ко. Затем кривотолки спровоцировало упомянутое выше признание Л. Йовановича Алексею Ксюнину[230] о том, что «сербское правительство знало о готовящемся покушении». Бывший министр заявил об этом во время своего конфликта с премьером Пашичем. Однако наиболее противоречивые оценки вызвало письмо, которое Апис написал трибуналу для офицеров и регенту Александру, в котором утверждал, что это он организовал Сараевский аттентат, а реализовал его Раде Малобабич, обвинявшийся в покушении и на сербского престолонаследника в 1916 г. По просьбе подсудимого его признание не обсуждалось в ходе судебных заседаний. Наверное, потому, что большая часть написанного могла быть опровергнута в ходе очной ставки. Аписом руководило стремление помочь собственным агентам – Малобабичу и Мехмедбашичу, – на которых лежали подозрения и в шпионаже в пользу Австро-Венгрии, каравшемся смертной казнью. Формированию мифов о заговоре против Франца Фердинанда поспособствовали как сами «чернорукцы», осужденные и неосужденные, так и отдельные журналисты и издания, возвеличивавшие аттентат как «первую искру освобождения»[231].
Дело сербского дипломата Милоша Богичевича
Реконструкция полемики вокруг участия сербского правительства в Сараевском покушении и сербско-австрийских отношений накануне Первой мировой войны невозможна без упоминания одной неоднозначной личности – Милоша Богичевича. Как в прошлом, так и сегодня имеется спрос на его работы или на их «скрытое» воспроизведение (в трудах авторов, их использовавших). Это побуждает пролить свет на его биографию и деятельность.
Осведомленный современник др. Воислав Йованович-Марамбо не сомневался, что бывший служащий сербского МИДа др. Милош Богичевич – типичный предатель собственной страны. Как и сегодня, в межвоенное время измена родине в дипломатических кругах была обычным, совсем не редким явлением. Йованович сообщает, что Богичевич начал работать на Германию еще до войны. Французский МИД обратил внимание посланника Миленко Веснича на близкие отношения его молодого сотрудника с немецкими дипломатами. Позднее, в 1915 г. французский посланник Боп «предъявил сербскому МИДу в Нише одну фотографию, на которой был изображен др. Богичевич. Тогдашний поверенный в делах в Каире, оставив без уведомления собственного правительства место службы в Египте, оказался в столице нейтральной Швейцарии Берне, где его, выходящим из дверей германского посольства, зафиксировало недреманное око французской контрразведки»[232].
Йованович пишет, что Богичевич, по информации французских органов, не только установил связь с германским посольством в Берне, «но и, получив с его помощью германский паспорт, успел съездить в Берлин и вернуться в Швейцарию»[233].
После этого Богичевича уволили, или, как пишут некоторые авторы, он сам «дезертировал со службы». Из Швейцарии он отправился в Германию, где в свое время занимал должность поверенного в делах (1907–1914). Богичевич испытывал личную неприязнь в Пашичу, не зная того, что конфликт между ними стал результатом интриги третьих лиц, в первую очередь Джурдже Еленича. Пашич тогда разорвал приказ о назначении Богичевича на должность посланника в Цетинье и отправил его в Берлин в ранге поверенного в делах. После этого выходец из влиятельного рода сторонников Обреновичей предал родину и до своей смерти в Берлине в 1938 г. действовал в интересах Германии.
После войны специализацией беглого дипломата стали сочинения в поддержку германских усилий по ревизии решений Версальской конференции о военной ответственности, которые он подписывал полным титулом бывшего поверенного в делах Сербии в Берлине. Действуя, по сути, как пропагандист, Богичевич перекладывал оную ответственность на Сербию и Россию.
Появление первого опуса не заставило себя долго ждать. В 1919 г. в Цюрихе вышла книга «Причины войны», в которой Сербия и Россия обвинялись в «разжигании пожара войны»[234].
«Облачившись в тогу человечного европейца, в котором пробудилась совесть, Богичевич предстает в книге незаинтересованным свидетелем стороны защиты Германии на Парижской мирной конференции. На самом деле, это издание, появившееся в нейтральном государстве и подписанное не немцем, а сербом, – пишет Йованович-Марамбо, – не что иное, как перепечатка германской “Белой книги”», тоже увидевшей свет в 1919 г.
Йовановичу-Марамбо – знатоку материалов сербского МИДа – не составило труда определить, что почти все из шестнадцати документов, включенных Богичевичем в свою работу, полностью совпадают с теми, что были напечатаны в германской «Белой книге». Он констатирует, что «идентичен не только перечень, но и перевод на немецкий. Переводы Богичевича, как и те, что опубликованы в “Белой книге”, слово в слово совпадают с… переводами др. Вёрнле (Hans Vörnle), выполненными в австрийском Государственном архиве двумя годами ранее (1917). Единственное отступление, которое себе позволил Богичевич, состоит в том, что он лишил профессора Кошутича титула “сербского посланника в Петрограде”, которым его ошибочно наделили венский Государственный архив и германская “Белая книга”. Будучи в прошлом сербским дипломатом, Богичевич сумел исправить ошибку, допущенную плохо осведомленными австрийцами и немцами»[235].
Что касается документов, о которых идет речь, то большую их часть австро-венгерские власти обнаружили в монастыре Любостиня под Трстеником и переправили в Вену для проверки, можно ли с их помощью доказать вину официальной Сербии. Следовательно, Богичевич и его покровители не имели оснований утверждать, что он, находясь на службе, «годами собирал сербские документы», которые и вывез с собой из Каира.
Фарс повторился, когда свет увидели новые памфлеты – трехтомное издание «Сербская внешняя политика» (Die Auswаrtige Politik Serbiens, I, II, III, Berlin, 1928–1931). Как определил Йованович-Марамбо, среди опубликованных 417 документов имелись как подлинные, так и сфальсифицированные теми, кто отправлял их в Австро-Венгрию из Сербии. «Их нумерация, пометки и содержащиеся в них решения указывают, что они – продукт делопроизводства не посольств, в которых служил Богичевич, а центрального аппарата МИД Сербии, к которому он отношения не имел. Речь идет о документах, которые австрийцы захватили в Любостине в 1915 г. и которые перевел др. Вёрнле». Как и в первой книге, в новом опусе Богичевича все переводы идентичны австрийским. «Нельзя себе представить, – пишет Марамбо, – что два разных переводчика, работающих независимо друг от друга над одним и тем же текстом, могут представить абсолютно идентичный перевод, в котором даже ошибки совпадают»[236].
Следовательно, и в этом случае беглый дипломат de facto всего лишь поставил свою подпись под австрийской «Сербской синей книгой», которую в венском Государственном архиве сфабриковал др. Ганс Шлиттер (Hans Schlitter). Когда в 1929 г. официальный Белград заявил протест в связи с публикацией, то получил ответ, что в 1918 г. во время распада Австро-Венгрии многие неопознанные лица могли получить доступ к переводам. За то, что они предположительно оказались в руках Богичевича, австрийский МИД ответственность нести не собирался[237].
Документальное доказательство того, что Богичевич получал материалы от австрийских властей, Марамбо обнаружил после Второй мировой войны – в ходе реституции, производившейся по требованию Югославии. К нему в руки попала переписка директора австрийского архива Биттнера с директором венского военного архива – генералом Кислингом. Датированное 6 февраля 1942 г. письмо гласит: «Эти документы не идентичны тем, что были захвачены в ноябре 1915 г. в монастыре Любостиня под Трстеником, в горной долине Моравы, и привезены в конце декабря 1915 г. (курсив мой. – М. Б.) в Хаус-Хоф – унд Штатс-архив и которые в большинстве своем опубликованы Богичевичем в книге “Внешняя политика Сербии 1903–1914. I. Берлин, 1928” (курсив мой. – М. Б.)»[238].
Третий рейх, по-видимому, не нуждался в услугах Богичевича, который покончил с собой в 1938 г. МИД Германии сразу же конфисковал его бумаги, небезосновательно полагая, что некоторые из них могут носить компрометирующий характер. 21 мая 1943 г. по требованию Рейхс-архива часть документов была передана из Берлина в Вену, где в то время готовилось новое издание «Синей книги». В связи с этим директор Биттнер жаловался своему сотруднику Юберсбергеру: «Был бы жив Богичевич, он бы нам помог. Все-таки следовало ему подождать еще несколько лет с самоубийством»[239].
Сразу после войны о вредоносной деятельности Милоша Богичевича писал Сетон-Уотсон, характеризовавший его как человека, выросшего и получившего образование за границей, лишенного национальных черт и при этом болезненно тщеславного, страдающего от нереализованных амбиций[240]. Тем не менее на профессора Г. П. Гуча (Gooch), публиковавшего британские дипломатические документы о предыстории войны, три богичевичевские книги о внешней политике произвели впечатление: «Каждый, кто интересуется историей, может только приветствовать спасение сотен важных документов из тьмы мало кому известного языка»[241]. Позднее Богичевичу отдавал должное и Фридрих Вюртле (Friedrich Würthle), писавший, что тот стал «опасным противником» Александру и Пашичу. А «холодная архивная война», которую Богичевич вел в связи с убийством Франца Фердинанда, Салоникским процессом и ответственностью Сербии за развязывание Первой мировой войны, привлекла к нему внимание всего мира. Вюртле полагал, что все 417 документов подлинные, что и «было подтверждено в Белграде в 1929 г.»[242].
Пресс-атташе Королевства сербов, хорватов и словенцев в Берлине Милош Црнянский считал Милоша Богичевича «агентом немцев». Сербский писатель наблюдал, как «германская дипломатия и печать делают все возможное, чтобы сбросить с себя ответственность за развязывание войны и возложить ее на Сербию, то есть на весь сербский народ». Кроме хорватской эмиграции, ей в этом деле помогал и Богичевич. Помня о том, сколько Сербия страдала и какую цену заплатила за победу и освобождение, Црнянский не мог смириться с равнодушным отношением югославских властей и, в частности, посланника Живоина Балугжича. Впервые он столкнулся с тем, что для кого-то внутриполитические склоки могут быть важнее интересов государства. «Что меня ошеломило, – пишет Црнянский, – так это богичевичевские книги об ответственности за войну, которую он возлагал на Сербию… Хуже этого нельзя было написать о вине за развязывание войны. Балугжич смеялся над моими переживаниями. Говорил, что все бы простили Богичевичу и пустили бы обратно в Сербию, если бы он не напечатал ЭТО. Про то, что было раньше, сказали бы: человек из-за Пашича стал оппозиционером и малость перегнул палку. Однако то, что он сейчас делает в Берлине в интересах немцев, ни в какие ворота не лезет. Многие годы, говорит, прятал документы и дипломатическую переписку и теперь держит в рукаве козыри “против короля”, а это перебор. Поэтому сейчас в Берлин, в репарационную комиссию направили родственника короля Блажо Барловаца. Надо нам как-то вернуть расположение Богичевича. Когда я это услышал, то просто онемел»[243]. Еще много чего приводило Црнянского в замешательство. Например, то, что Балугжич вообще не задавался вопросом, подлинные ли документы или «доработанные». Своему атташе он рассказывал, что Богичевич получал материалы от немцев, а также, по-видимому, от австрийского МИДа. Балугжич больше беспокоился о том, как вся история скажется на внутриполитической ситуации. Что касается международной реакции, то для этого, говорил посланник, «у нас есть» Сетон-Уотсон.
Те, кто ностальгировал по Австро-Венгрии, не проявляли подобного равнодушия. Стремясь доказать правоту Габсбургов, они видели в Салоникском процессе подтверждение обоснованности подозрений в адрес сербского государства. Фридрих Вюртле считал, что суд был инициирован во исполнение требований, содержавшихся в ультиматуме от 23 июля 1914 г. По его мнению, имелась прямая связь между процессом и переговорами о сепаратном мире, которые вели Австро-Венгрия и союзники. Сербское правительство было якобы посвящено в переговоры[244].
Как мы уже отмечали, «вклад» сербов в разжигание полемики, которую ревизионисты и сегодня, и прежде использовали в своих целях, восходит к Салоникскому процессу и связанному с ним мифотворчеству. Согласно доступным в настоящее время источникам, сам процесс замышлялся и начался летом-осенью 1916 г. как «сербское внутреннее дело». Незадолго до этого сербское правительство отказалось вводить чрезвычайные суды для офицеров, лишив тем самым регента и близкие к нему военные круги (Белую руку) возможности по-быстрому разделаться со своими противниками. Престолонаследнику Александру пришлось изменить тактику. Членами обычных военных трибуналов становились противники Аписа, на которого вскоре был состряпан донос. Два чиновника министерства внутренних дел, возглавляемого Любомиром Йовановичем-Патаком, обвиняли Димитриевича в подготовке мятежа в армии. Арест состоялся в декабре 1916 г., после чего двору пришла в голову мысль инкриминировать Апису и его соратникам создание заговорщицкой организации. Проблема, однако, состояла в том, что не представлялось возможным ни доказать, что она возникла только на фронте, ни скрыть тот факт, что принц-регент знал он ней с первых дней ее реального существования, то есть с 1911 г. Поэтому через несколько месяцев появилось обвинение в покушении на Александра, якобы имевшем место летом 1916 г. Специально подготовленные свидетели опознали Раде Малобибича, которого организаторам процесса не составило труда связать с его патроном. Перспектива того, что агенты Аписа, руководствовавшиеся патриотическими соображениями, будут осуждены на смерть за шпионаж в пользу Австрии, подтолкнула его написать неоднократно упоминавшийся нами рапорт. Признание появилось в апреле 1917 г., а в конце месяца обвиняемый заявил, что не станет обсуждать его во время заседаний трибунала. В конце концов Димитриевича и его товарищей осудили на смерть за создание организации, ставившей перед собой цель свержение власти, а также за покушение на Верховного командующего. Однако откуда взялся миф, будто сербское правительство инициировало процесс в интересах проведения сепаратных переговоров с Австро-Венгрией в 1917 г. и будто французский президент Клемансо категорически требовал головы казненных?[245]
Сразу отметим, Жорж Клемансо стал президентом республики только в ноябре 1917 г., а во время описываемых событий 1916–1917 гг. был всего лишь народным депутатом. Тогда же британский Форин Оффис на официальном уровне требовал отказаться от расстрела осужденных. Сохранившиеся дипломатические документы и дневники членов сербского парламента свидетельствуют, что правительство ничего не знало о переговорах, проводившихся в 1917 г. при посредстве Сикста Бурбона. Сербские власти знали об остальных мирных инициативах и предложениях центральных держав, однако союзники всегда убеждали, что ответят на них продолжением войны до победного конца. Правительство больше опасалось заключения сепаратного мира с Болгарией. О переговорах, которые позднее станут называть подоплекой Салоникского процесса, сербы узнают весной 1918 г., когда их во французском парламенте предаст огласке Жорж Клемансо.
Миф о его кровожадности родился после войны благодаря выступлениям Драгиши Стоядиновича – свидетеля на Салоникском процессе и зятя министра Любы Йовановича. Разумеется, эти слухи частично снимали вину с организаторов процесса – с тех, кто мог помиловать осужденных. В межвоенное время с данной версией согласились некоторые современники, сочувствовавшие «Черной руке». Что касается связи между переговорами, о которых писал Сикст Бурбон (1920), и Салоникским процессом, то «доказательством» ее наличия служит тот банальный факт, что они протекали параллельно. Некоторые современники (Хинко Хинкович, Светозар Прибичевич) полагали, что сербское правительство могло быть в курсе именно этих переговоров. Прибичевич некоторое время спустя писал, что «если и не знало», то «наверняка» догадывалось, что планируется заключение мира между Антантой и Австро-Венгрией. По-видимому, продолжал он, в то время правительство не имело информации, а уже в мае все закончились ничем. И только позднее в своей книге «Диктатура короля Александра» (1933) политик стал категорично утверждать, что и сербское правительство, и регент были проинформированы о переговорах и «ясно осознавали, что мир может быть заключен внезапно». Если Прибичевичем не двигал злой умысел, тогда он спутал пресловутые «переговоры» с известным немецким и американским мирным предложением, которое союзники отвергли уже в начале января 1917 г., как и более позднее попытки, включая ту, неизвестную сербам, посредником в которой выступал Сикст Бурбон. Некоторые «чернорукцы» тоже усматривали связь между тем, что в своей книге описывал представитель древней династии, и приговором, вынесенным на Салоникском процессе. В анонимной брошюре (1923), автором которой, вероятно, являлся майор Аца Благоевич, говорилось, что присутствовала глубокая причинная связь между судом и переговорами с Австрией о сепаратном мире. Публично такое мнение высказывали осужденные полковник Владимир Туцович, Велимир Вемич и Милан Гр. Милованович. Крста Цицварич – владелец «Белградского дневника» – прославлял Аписа как революционера, который подорвал балканскую пороховую бочку и принес свободу. Складыванию мифа поспособствовали и мемуары хорвата-«чернорукца» Оскара Тартальи[246].
Тем временем крайне негативная британская реакция (Сетон-Уотсон) на приговор и казнь вынудила сербские власти в лице Стояна Протича сказать что-нибудь в свое оправдание. В августе 1918 г. министр заявил, что позицию кабинета обусловил некий «документ особого свойства», наличие которого исключало помилование. Более развернуто в защиту процесса Протич высказался в 1922 г. на страницах собственной газеты «Радикал»: «Это письменное признание покойного Димитриевича – что оно значило? Пока он не признался, правительство Королевства Сербия могло хоть как-то хранить молчание. Однако, после того, как оно достоверно, лично от совершившего преступление узнало обо всем, что ему оставалось? Только следовать принципу: виновнику – наказание. Поступив по-другому, правительство само стало бы соучастником…». Современник, правовед и историк Слободан Йованович это заявление прокомментировал следующим образом: «Протич бы точнее выразился, если бы сказал, что правительство могло навлечь на себя подозрения в том, что и само оно принимало участие в Сараевском покушении»[247].
После войны по поводу протичевских заявлений в защиту политического процесса высказались и подлинные организаторы Сараевского аттентата – страдальцы, которых не убили тюрьмы и мучения. Они с полным на то основанием ставили под сомнение официальную версию, ведь никто из них не помнил, чтобы Раде Малобабич – агент Аписа и мнимый организатор – был в их компании.
Слободан Йованович полагал, что из-за одного секретного документа Аписа не могли приговорить к смертной казни, тем более что его и не обвиняли в убийстве Франца Фердинанда. По-видимому, уже в ходе самого процесса Пашич и Протич поняли, какая возможность им предоставляется на тот случай, если переговоры о мире начнутся до завоевания победы: «Когда суд начался и Апис написал свое признание по поводу Сараевского покушения, Пашич увидел, какую выгоду с точки зрения внешней политики можно извлечь из процесса»[248].
И Йовановича книга Сикста Бурбона побудила изложить хронологию тогдашних переговоров, однако он упустил из виду, что во время Салоникского процесса сербское правительство не было осведомлено о них. Как и в случае с Лондонским договором с Италией, о котором оно узнало только задним числом[249].
Более поздние сербские историки придерживались различных точек зрения на рассматриваемый дискуссионный вопрос. Племянник Аписа Милан Ж. Живанович (сын его родной сестры и министра Живана Живановича) в своем объемном исследовании настаивает на убедительном характере «признания» дяди, за которым post mortem признается заслуга в соучастии в том, что после 1945 г. воспринималось как этап национально-освободительной борьбы. Автор также считает, что правительство пожертвовало Д. Димириевичем именно потому, что он был «организатором» покушения. Живанович тоже исходит из недоказанного предположения, будто правительство знало в деталях о сепаратных переговорах между Францией и Австро-Венгрией[250]. Эти утверждения аргументированно оспаривал историк Васа Казимирович, который основательно подошел к следующему вопросу: в какой мере сербское правительство было осведомлено о разных переговорах, которые только начинались или уже шли некоторое время, а также о посланиях, адресуемых Сербии ее союзниками[251]. До Казимировича на несостоятельность тезиса о причинной связи между Салоникским процессом и тайными мирными переговорами указывали историки Боислав Й. Вучкович и Драгослав Янкович[252].
В наши дни на исходную точку рассмотрение вопроса вернул один сербский историк, представивший нетривиальную гипотезу: «Мы убеждены, что и сегодня никто не может с уверенностью сказать, какими сведениями о Сараевском покушении располагали Пашич, Протич и принц-регент Александр. Одно известно наверняка (?! – М. Б.) – знали больше, чем то, что было озвучено в ходе Сараевского и Салоникского процессов. А обнародовать это не позволяли так называемые государственные соображения»[253]. Утверждение, будто что-то «известно наверняка», не подкреплено ни единым аргументом. Столь же бездоказательно и предположение, что перечисленные действующие лица знали больше, чем то, что было предано огласке.
Процитированный Радош Люшич, как и некоторые исследователи до него, полагает, что подсудимому Димитриевичу предъявили ложное обвинение в покушении на регента Александра, а приговорили к смерти на самом деле за организацию Сараевского аттентата. Историк считает, что неправы те, кто называл процесс «политическим преступлением и юридическим убийством». При этом Люшич к приверженцам такой позиции причисляет Богумила Храбака, забывая о Слободане Йовановича, который свое мнение обосновал в 1919 г. в ответ на просьбу престолонаследника, а затем и придал гласности в эссе «Апис». В пользу того, что имело место судебное убийство, свидетельствовали и активные участники процесса – члены Военного трибунала, будущие генералы Александр Миюшкович и Бранимир Гаталович. Оставив данное суждение без подробного рассмотрения, Люшич пишет только, что оно «слишком строгое и несправедливое, так как не учитывает в должной степени обстоятельства, время и причины Салоникского процесса. А ведь ответственность сербского правительства перед союзниками и собственным народом была огромной. Когда от правительства потребовали пожертвовать видовданскими заговорщиками, оно решило сделать это в самой мягкой форме, казнив троих участников… Правительству приходилось принимать во внимание интересы своего ближайшего союзника – Франции». Инициатором расправы, согласно Люшичу, был французский президент Клемансо, требовавший казни Аписа[254]. Таким образом, снова повторяется версия, несостоятельность которой установлена нами выше, и при этом упускается из виду, что в тот момент Россия еще твердо стояла на ногах и именно она в первую очередь оказывала покровительство сербским правящим кругам. После Вердена улучшилось и положение Франции, чего нельзя было сказать об Австро-Венгрии, потерпевшей болезненные поражения в Карпатах и на итальянском фронте. Что самое удивительное, так это то, что Люшич не приводит никаких доказательств того, что союзники требовали от Сербии судить и наказать виновников в покушении на эрцгерцога.
Однако дальше всех по пути ревизионизма зашел историк Шон Макмикин. Опираясь на некоторые мифы, уже рассмотренные нами, он делает следующий вывод: «Сегодня в общих чертах уже хорошо известно, что представлял собой сараевский заговор… Принцип действовал не в одиночку. Убийца и шесть его соучастников… входили в “Младу Босну”, которая представляла собой филиал “Черной руки”… То, что Апис знал о заговоре и поддерживал его, в правовом смысле утверждено самим сербским правительством в изгнании. В 1917 г. оно предало его суду и казнило, когда он открыто признался в совершении преступления… На самом деле, возложение всей вины на шефа разведки, возможно, преследовало цель отвлечь внимание от участия сербских лидеров в планировании сараевского убийства (по крайней мере, они ничего не сделали, чтобы его предотвратить). Когда в 1920-е гг. стало очевидно, что нити заговора ведут в Белград, мало кто из осведомленных наблюдателей продолжал сомневаться в том, что Апис, а следовательно, и полуофициальная Сербия действительно несут ответственность за преступление. Сегодня в этом не сомневается ни один серьезный историк»[255].
Неторопливая подготовка к печати сербских архивных документов и обсуждение проблемы в обществе
Посланник Живоин Балугжич полагал: «у нас есть» Сетон Уотсон, чтобы разобраться с германскими ревизионистами
Воислав Йованович Марамбо
Пресс-атташе в Берлине Милош Црнянский понимал далекоидущие планы Германии
Репринтное издание книги Чоровича, которую, по приказу Милана Стоядиновича, отозвали из продажи в 1936 г
