Профессору Владимиру Чоровичу поручили собрать и опубликовать сербские дипломатические документы
Сразу после начала войны сербское правительство, как и власти других государств, к 1915 г. опубликовало один за другим два сборника дипломатических материалов, а именно: «Дипломатическая переписка о сербско-австрийском конфликте» (Ниш, 1914) и «Сербско-австрийская и европейская война: Дипломатические и прочие документы» (Том I. Ниш, 1915). Так, к «белым», «красным», «желтым» и «оранжевым» книгам стран-участниц войны прибавились и два сербских издания[256].
В 1920-е гг. начальник архива Министерства иностранных дел Воислав Йованович-Марамбо инициировал процесс публикации материалов о сербско-австрийских отношениях и ответственности за развязывание войны, а также работу над соответствующей книгой. 30 мая 1927 г. он обратился к главе МИДа В. Маринковичу с предложением издания сборника документов: «Королевство должно сделать это, потому что имеющиеся сборники неполные и грешат ошибками. Кроме того, в 1924 г. уже было объявлено, что сборник готовится… Такое издание стало бы самым эффективным средством нейтрализации пропаганды, которую ведут наши бывшие противники, стремящиеся возложить на Сербию ответственность за войну. Архивные материалы по этому вопросу уже обработаны»[257]. В июне того же года по предложению министра иностранных дел к проекту присоединились Слободан Йованович и Йован Йованович-Пижон, пользовавшиеся полной поддержкой со стороны Марамбо. В январе 1928 г. рабочая группа МИД определила название – «Синяя книга об ответственности за развязывание войны». Слободан Йованович, предлагавший начать ее с событий 1903 г., поторапливал с изданием, так как, помимо враждебных государств, активность стали проявлять и некоторые историки, во всем обвинявшие Сербию и Россию. Ввиду того что война оставила лакуны в архивных фондах, посольства в Вене, Берлине, Париже, Лондоне, Бухаресте, Афинах и Софии, а также консульство в Будапеште получили указание сделать копии документов местных архивов, освещавших сербско-австро-венгерские отношения в 1903–1914 гг.
Как уже было сказано выше, во время войны часть сербских документов захватили австрийцы, а часть – болгары. Из Белграда оккупанты вывезли бумаги Николы Пашича, Момчило Нинчича, Божидара Янковича, Йована Скерлича, Милорада Павловича и др. Отобранным документам, как правило вырванным из контекста, нашли применение в ходе процессов в Сараево и Баня Луке, а также при публикации германской Белой книги и первых работ Милоша Богичевича[258]. 30 января 1929 г. посланник в Вене Цинцар-Маркович обратил внимание австрийского министра на факт отчуждения архивных материалов сербских, боснийских и черногорских архивов и потребовал их срочного возвращения. Одновременно сербский дипломат заявил, что имеет доказательства фальсификации документов в Белой книге.
В июле 1930 г. рабочая группа МИД высказала пожелание, чтобы окончательное редактирование сборника и работу над книгой о сербско-австрийских отношениях поручили профессиональному историку. В качестве такового министерство выбрало Владимира Чоровича. Первоначально планировалось и книгу, и двухтомный сборник опубликовать к 1932 г. Однако к 1933 г. свет увидел только первый том материалов. С самого начала Стоян Гаврилович предлагал напечатать книгу одновременно и по-сербски, и по-английски, и 7 июля 1932 г. был подписан соответствующий договор со Стэнфордским университетом. Американского профессора Ральфа Лутца (Ralph Lutz) пригласили написать введение. Гаврилович встретился с ним в Берлине и посвятил в содержание книги. Предполагалось, что Лутц объяснит в статье, что работа, посвященная ответственности за войну, носит гриф Стэнфорда, потому что представляет собой не пропагандистское, а научное издание. В заключение профессор должен был представить и оценить все предыдущие публикации, посвященные проблеме, включая и первый том «Дипломатической переписки Королевства Сербия»[259]. Сербское издание, в конце концов, появилось в 1936 г. Однако всего лишь несколько экземпляров попали в руки читателей. По-видимому, председатель правительства Милан Стоядинович счел, что распространение книги навредит югославско-немецким отношениям. По-английски книга так и не вышла, и неизвестно, где находится ее перевод.
Королевское правительство в лице посланника в Берлине Йосипа Смодлаки направило протест по поводу утверждений Вегерера и Визнера об участии регента Александра в Сараевском покушении. Последовавший ответ поражал своим цинизмом. В 1926 г. сам югославский монарх затронул проблему военной ответственности в разговоре с посланником Ольсхаузеном: «Не желая ни секунды останавливаться на инсинуациях упомянутого дуэта… Александр выразил недовольство в связи с постоянным перекладыванием Германией вины за начало войны на Сербию, в которой в 1914 г. никто не думал о войне. Если не по какой другой причине, то хотя бы, из-за слабости вооруженных сил в сравнении с великими державами». Ольсхаузен объяснял, что Германия прибегает к «историческим исследованиям», чтобы оспорить 231 статью Версальского договора[260].
Многие современники ничего не знали о вышеописанных запоздавших усилиях Министерства иностранных дел и отдельных профессоров. По-видимому, в неведении пребывали и отдельные находившиеся за рубежом дипломатические представители.
Милан Чурчин и Милош Црнянский предупреждают о готовящейся ревизионистской кампании
В апреле 1929 г. редактор «Новой Европы» Милан Чурчин обратился к общественности, прежде всего к осведомленным современникам, с призывом серьезно взяться за сбор свидетельств и документов, освещающих вопрос, который уже целое десятилетие активно обсуждался во всем мире. Речь шла об ответственности за начало Первой мировой войны. Чурчин не мог смириться с молчанием, которое воспринималось как согласие с австрийскими, германскими и всеми прочими ревизионистами, настаивавшими на том, что официальная Сербия была виновата в Сараевском покушении и, следовательно, в развязывании войны: «Некоторые наши “нерадивые патриоты” и журналисты-оптимисты все еще верят или, по крайней мере, твердят, что никого больше не интересуют разные “писульки” о причинах войны, вину за которую немцы переложили бы на Сербию и Россию, на Францию и Великобританию или хотя бы разделили со всеми ими. Они говорят, что этот вопрос раз и навсегда решен в Версале в результате подписания мирных договоров. Однако, как мы видим, мировая общественность не перестает обсуждать его, рассматривать со всех сторон и в мельчайших подробностях. Поэтому литература об ответственности за мировую войну или о причинах мировой войны, а также обо всем, что с этим связано, огромна. Не просто опубликованы отдельные номера журналов, посвященные этой проблеме, а имеются и публицисты, и ученые “специалисты”, которые ничем другим не занимаются, кроме этого вопроса»[261]. Перечислив все, что предпринимала Германия и о чем писали союзники, Чурчин подробно остановился на работах американских историков.
Неуслышанными остались адресованные сербским политикам просьбы Сетона-Уотсона озвучить свою позицию и подкрепить ее соответствующими документами. Британский исследователь, работавший в то время над книгой «о Сараево», предостерегал, что «мировая общественность снова заинтересовалась Сараевским покушением» и «Белграду пора уже понять, что дальнейшее молчание будет восприниматься как признание вины»[262]. Только в 1926 г. Пашич, поссорившись с Л. Йовановичем, заявил, что тот солгал, будто правительство или отдельные министры знали о покушении[263]. Чурчин приветствовал слова Пашича, хоть и сказанные с опозданием. Самой лестных оценок загребского публициста удостоились английское и сербское издания книги Уотсона «Сараево» (1926).
В 1929 г. Чурчин указал на новые моменты – на вредоносную деятельность югославских апологетов Германии и Австрии – Богичевича и др. Милана Шуфлая, а также на злорадство Вегерера в связи с невыполнением Сербией обещания издать собственную «Синюю книгу»[264]. Шуфлай и англичанка Эдит Дарэм, написавшая собственную книгу про Сараево[265], ставили под сомнение научную ценность работы Уотсона. Ну а Богичевич штамповал книгу за книгой[266], из которых наибольшее отторжение вызывал трехтомный памфлет «Сербская внешняя политика» (Die Auswаrtige Politik Serbiens, I, II, III, Berlin, 1928–1931). Основным аргументом бывшего сербского дипломата был тот, что он якобы кропотливо собирал документы сербского правительства, которые прихватил с собой в 1915 г.
Следует признать, что на некоторые события сербская пресса все-таки реагировала. Так, речь рейхспрезидента Гинденбурга, произнесенная им во время открытия мемориала в Танненберге 18 сентября 1927 г., удостоилась острой реакции французских и сербских изданий. Последние «возвращение к решенному раз и навсегда вопросу военной ответственности» осудили как ревизионистский «шаг назад и пробуждение духа старой вражды», как «опасный обман, подпитывающий реваншистские настроения масс». Отповедь Гинденбурга гласила: «Отвергаем, все слои немецкого народа отвергают обвинение в том, что Германия виновата в начале величайшей из войн!». Затем отставной фельдмаршал повторил официальный тезис Веймарской Германии о том, что в 1914 г. война носила не агрессивный, а сугубо оборонительный характер. Поэтому день подписания Версальского договора для Гинденбурга был «днем скорби»: «Германия подписала договор, но не согласилась с тем, что германский народ виноват в начале войны. Это обвинение не дает нашему народу успокоиться. Оно препятствует установлению доверия между народами»[267].
Одним из первых о настораживающих тенденциях развития общественного мнения Германии в связи с «виной за войну» сообщал журналист, публицист и пресс-атташе Станислав Винавер. В начале 1920-х гг. из-под его пера вышли материалы, объединенные заголовком «Брожение в Германии»[268].
Наряду с важными статьями, вышедшими в «Новой Европе»[269], и работами межвоенного времени, посвященными организации «Млада Босна», следует упомянуть и книгу Станое Станоевича «Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда» (Сараево, 1924). Современники упрекали автора в том, что он выступал с позиций организаторов Салоникского процесса и не внес вклад в подлинное освещение столь болезненного вопроса. В кругу ревизионистов сочли, что автор выразил официальную позицию югославского правительства[270].
Инертность властей в связи с рассматриваемой проблемой отмечал еще один серб-пречанин – Милош Црнянский. В качестве пресс-атташе посольства в Берлине он имел возможность одним из первых ознакомиться с трудами Милоша Богичевича.
Црнянский писал: «Я уже тогда считал деятельность Богичевича в Берлине более чем опасной и предлагал своему полномочному министру не оставлять ее без ответа. Хотя после войны никто особенно не озаботился тем, чтобы установить, кто действительно виноват в начале войны, кто ее подлинный виновник, я посчитал, что для нашего молодого государства представляет опасность то, что замышляется в Берлине и потом распространяется по всему миру. Балугжич мне и говорит, что министерство готовит ответ на все это и что подготовка ответа поручена профессору Чоровичу. Однако книгу он так и не представил, и свет она не увидела. А то, что о вине за войну вышло из-под пера профессора Станое Станоевича, лучше бы не печаталось вовсе. Тема ответственности за войну прозвучала только в партийных политических дрязгах, когда товарищ Пашича, министр внутренних дел в Салониках Люба Йованович, попытался свалить Пашича. Вышло наоборот – Пашич свалил его самого. Единственная книга-памфлет, опубликованная в ответ на писания Богичевича, вышла из-под пера Тартальи (др. Оскар. – М. Б.) под заголовком “Предатель”»[271].
Более осведомленный о германской концепции «Срединной Европы» Црнянский лучше своего шефа выявлял германских лоббистов и покровителей, одного из которых – графа Монтжела (Montgelas) – он обнаружил в редакции газеты «Берлинер Тагеблатт». После Второй мировой войны эта особа продолжила свою антисербскую деятельность в эмиграции в Ирландии, «как будто с тех пор ничего и не произошло»[272].
Как мы постараемся показать во второй части нашей работы, наблюдения сербских историков, сделанные десятилетия спустя, совпали с тем, что отмечал Црнянский. Дух межвоенного германско-австрийского ревизионизма не исчез, «как будто с тех пор ничего не случилось» и как будто этот дух не принес новых несчастий.
Интересно отметить, что в 1914 г. граф Макс фон Монтжел в своей приватной переписке с берлинским адвокатом Рихардом Греллингом признал «тройную вину Германии». Из-за несогласия с воинственной политикой своего правительства Греллинг после начала войны перебрался в Швейцарию, где опубликовал книгу «Обвиняю». Монтжел писал ему тогда: «До войны Германия в интересах сохранения мира прибегала к старому и непригодному средству – постоянному наращиванию вооружений. Она сознательно спровоцировала войну, назвав ее превентивной. С ее военными целями не согласился бы ни один противник, находящийся в здравом уме». Более того, Монтжел признал, что «превентивная война, решение о которой было принято 5 июля, переросла в завоевательную в сентябре 1914 г.». После поражения Германии, как мы знаем, Монтжел пересмотрел свое мнение. Был членом комиссии по установлению вины за начало войны, возглавляемой Карлом Каутским. Однако после его смещения перешел на сторону «патриотических» сил. Ввиду того что в новых обстоятельствах Монтжел отрицал, что когда-то соглашался с Греллингом, тот опубликовал факсимиле письма генерала, за что историки ему весьма благодарны[273].
Из числа сербских дипломатов – современников событий – рассматриваемому вопросу особое внимание уделял Йован М. Йованович. Имея в виду все, что публиковалось об ответственности за начало войны, он, прежде всего, отслеживал, что пишут ревизионисты о роли Сербии. Впечатления от прочитанного публиковались на страницах «Сербского литературного вестника», «Политики» и прочих периодических изданий. Как и М. Чурчин, М. Црнянский и другие упомянутые нами авторы, бывший посол в Вене предупреждал о ревизионистских усилиях германоязычных историков. При этом он полагал, что всю правду возможно узнать только по мере публикации всех релевантных и секретных документов. В противном случае – не устранить подозрений и сомнений. С одной из важных статей, напечатанной в 1931 г. в «Политике», нас знакомит историк Габрич. Перечислив в 12 пунктах все действия Австро-Венгрии, предпринятые в 1904–1914 гг. с целью уничтожения Сербии, Йованович резюмирует, что архивных материалов, доступных на тот момент, хватило бы для разоблачения намерений Вены. Началось все со встречи короля Петра Карагеоргиевича с болгарским правителем Фердинандом в Нише в 1904 г. Наметившееся сотрудничество не устраивало Монархию, строившую планы создания лояльных Великой Болгарии и Великой Албании, а также установления контроля над Черногорией. Автор статьи напоминает, что германо-австрийская военная конвенция (1909) предусматривала ввод австро-венгерских войск в Сербию. После окончания Балканских войн Сербия получила четыре ультиматума от Австро-Венгрии, грозившей вторжением в случае их невыполнения. Агрессия состоялась бы, даже если бы Белград принял ультиматум от 23 июля 1914 г. Вена отвергала мирные предложения России, предусматривавшие ущемление сербских интересов, отказывалась как от передачи дела о покушении суду в Гааге, так и от рассмотрения вопроса великими державами. При этом Берхтольд настаивал, чтобы суд в Сараево подтвердил обвинения в адрес Сербии, прозвучавшие в ультиматуме. И в конце концов – объявление войны Сербии, спровоцировавшее остальные великие державы. Йованович приходит к выводу, подтвержденному современной историографией, что Монархия отдавала себе отчет в том, что после объявления войны Сербии (28 июля 1914 г.) ей придется воевать и с Россией, а за этим последует общеевропейская война. Такая вероятность давно обсуждалась в австро-венгерском генштабе. О том же шла речь на состоявшемся в Вене заседании объединенного совета министров в июле 1914 г.[274]
Йованович, как и некоторые другие современники (Момчило Нинчич), отмечал пагубные последствия аннексии Боснии в 1908 г. как для сербско-австрийских отношений, так и в целом для мировой системы равновесия и безопасности.
Политик указывал на нежелание Германии нести материальную и моральную ответственность за развязывание войны. При этом тактика Берлина состояла в том, чтобы инициировать появление в зарубежной прессе материалов, отражающих его позицию, а затем выступить с их комментариями. Сербия в этих текстах преподносилась как установленный и несомненный виновник войны: «Уже давно Белград отказался от тезиса, будто Сараевское покушение – дело рук отдельных лиц, не имевших никакого отношения к официальной Сербии». От заинтересованного наблюдателя не ускользнуло стремление Вегерера обвинить Россию за то, как Сербия ответила на австрийский ультиматум. Сербия якобы была готова принять его полностью, однако в последний момент поступили обнадеживающие телеграммы из Петербурга, побудившие ее изменить позицию. Сегодня это утверждение дословно переписывают Кристофер Кларк и ему подобные[275].
Й. М. Йованович также приводит слова Томаша Масарика о том, что западные союзники действовали односторонне, возложив всю вину на Германию и «забыв» про Австрию, которая спровоцировала Россию. По словам чешского деятеля, после Сараевского покушения Вена и Будапешт лгали, когда обвиняли сербское правительство в том, что оно его организовало[276].
Благодаря американскому историку Димитрие Джорджевичу мы приближаемся к пониманию того, как англо-саксонский мир воспринимает сербскую историю и, в частности, проблему ответственности за начало Первой мировой войны. Это восприятие во многом обусловлено исследованиями выходцев из бывшей Австро-Венгрии, работавших в британских и американских вузах. Не секрет, что многие из них называли сербскую историографию не иначе как «великосербской»[277].
«Согласно данным на 1964 г., в университетах США и Канады 175 профессоров читали курсы лекций по истории Австро-Венгрии. 77 докторских диссертаций прошли защиту, а 55 находились в процессе написания. Комитет по изучению Габсбургской монархии появился в Америке раньше многих других научных обществ, занимавшихся историей отдельных европейских народов. В Нью-Йорке открылся Австрийский институт, который финансировался из Вены. Привлекательной казалась идея совмещения прошлого с настоящим – создания особой Срединной Европы как противовеса Советам. Присутствовала ностальгия по “старым добрым временам”, вызывало восхищение богатое культурное, художественное и научное наследие империи. Все это во многом предопределило формирование стереотипного представления о Балканах и Сербии как о каком-то постыдном рудименте Оттоманской империи. Габсбургская и германская историография, особенно появившаяся в межвоенное время, не могла простить сербам субверсивной в отношении Монархии деятельности, направленной на объединение сербского и прочих югославянских народов… Позднее, в 1990-е гг. – в период распада Югославии, – рассуждая о причинах сербофобии в американских и западных кругах, я обнаруживал ее корни в истории австро-германо-сербского противостояния, предшествовавшего Первой мировой войне. Даже американский президент Клинтон (по вине того, кто ему написал речь) прилюдно ляпнул, что две мировых войны начались на Балканах»[278].
Джорджевич приводит и произошедший с ним лично случай. На приеме в честь югославской делегации, участвовавшей в конференции «Проблемы межнациональных отношений в монархии Габсбургов в XIX в.», профессор Анте Кадич из Блумингтона (University Bloomington, Indiana) поприветствовал меня следующими словами: «Вы пишете великосербскую историю, подобно той, которую когда-то писал Владимир Чорович. Это здесь общее мнение!» Джорджевич упоминает, что Кадич в молодые годы обучался у иезуитов, и сравнивает его с правоверным Душаном Перовичем из Белграда, который тоже любил навешивать на людей аналогичные ярлыки»[279].
Германия: история замалчивания, пропаганды и ревизионизма
Книга Аники Момбауэр о последовательном стороннике войны – генерале Мольтке-младшем
Князь Лихновский, посол Германии в Лондоне в 1914 г., осуждал германское руководство за преступное развязывание войны. Подвергся остракизму и умер в одиночестве
Профессор Герман Канторовиц – первая жертва поиска истины о 1914 г. Был вынужден эмигрировать
Профессор Слободан Йованович, член Международной комиссии на Мирной конференции
Убежденные в превосходстве Германии: кайзер Вильгельм, адмирал Тирпиц и генерал Мольтке
Исследование Фрица Фишера «Рывок к мировому господству», которое многие хотели бы сдать в архив
Классическая работа Фолькера Бергхана соответствует доктрине Фрица Фишера
Накануне столетней годовщины Первой мировой войны имеет смысл коротко остановиться на политическом процессе, начавшемся в Германии в 1914 г. Кульминация пришлась на 1919 г., а его отголоски до сих пор слышны в научной полемике, заявлениях ревизионистов и т. п. Кроме того, историкам нелишне напомнить о коллегах, которые в недавнем прошлом занимались интересующей нас темой.
Дабы иметь готовый ответ на обвинения представителей высшего общества и политиков, подобные тому, что 3 августа 1914 г. озвучил в Рейхстаге Карл Либкнехт (Karl Liebknecht), германские правящие круги решили подготовить публикацию о предыстории общеевропейского конфликта. Министр иностранных дел Готтлиб фон Ягов (Gottlieb von Jagow) в ожидании «неизбежной войны мнений» отдал соответствующее распоряжение своему помощнику Артуру Циммерману (Arthur Zimmermann)[280].
По словам Анники Момбауер (Annika Mombauer), уже в первые недели войны вопрос ответственности за ее начало небезосновательно считался приоритетным с политической точки зрения. Следовало не только убедить собственный народ, что он воюет за правое дело, но и склонить на свою сторону нейтральные государства, в первую очередь США. Иллюстрацией этого намерения служит следующий отрывок из книги «Правда о Германии: факты о войне»: «Для войны, которую вызвала Россия, преисполненная жаждой мести, и которую поддержали Англия и Франция, имеется только один мотив – зависть в отношении экономических позиций Германии и ее народа, который борется за свое место под солнцем… Легко можно себе представить, что ощущают эти народы, глядя на стремительное и успешное развитие Германии. Можно предположить, что когда-нибудь те же недобрые чувства у них вызовет и молодой североамериканский гигант»[281].
Ягов пожаловался одному другу, что не может заснуть из-за мыслей об ужасах войны, к которой так стремилась Германия. Примерно в то же время канцлер сказал журналисту Теодору Вольфу (Theodor Wolf), что для него мучительна сама мысль о том, что на Германии лежит часть ответственности за начало войны. В связи с этим признанием, о котором впоследствии старательно умалчивали, Вульф записал в дневнике: «Лишь бы все эти убитые не встали из своих гробов и не спросили: “За что?”»[282].
Историк Хольгер Гервиг, отмечавший у германских государственный деятелей склонность к самоцензуре, пришел к выводу, что «в Германии музе истории Клио изменили еще в начале 1914 г.»[283].
Немецкий посол в Великобритании князь Карл Макс Лихновский (K. M. F. Lichnowsky), как дипломат, до последнего боролся за мир, а затем посвятил себя написанию критических работ, разоблачающих замалчивание безудержных воинственных устремлений германского руководства: «В период между 2 и 30 июля 1914 г., когда Сазонов решительно заявил, что Россия не потерпит нападения на Сербию, мы отвергли британское предложение посредничества, хотя Сербия под давлением России и Британии приняла почти весь ультиматум, а по оставшимся двум пунктам можно было легко прийти к согласию… Это было сделано, чтобы поддержать Берхтольда в его стремлении напасть на Сербию, хотя все мы знали, что Германия в этом не заинтересована и что это грозит мировой войной»[284].
В августе 1914 г. голоса Лихновского и еще нескольких сторонников мира не смогли заглушить воинственный призыв Вильгельма II к подданным: «Средь мира на нас нападает неприятель!». И германский народ поверил ему, как поверил и канцлеру, и подогревавшим ситуацию газетам. Вскоре родились три мифа: о невиновности и праведной оборонительной войне; о непобедимой армии и о «ноже в спину». Позднее в Веймарской республике на этой плодотворной почве буйным цветом расцветет ревизионизм.
Борьба за пересмотр статьи № 231 Версальского договора об ответственности за развязывание войны
Двадцать второго июня 1919 г. германская делегация на Мирной конференции выразила принципиальное согласие с текстом договора, за исключением 231-й статьи, определявшей виновников в развязывании войны. Пожелание продолжить дискуссию по этому вопросу отверг как Клемансо, так и союзники, пригрозившие возобновлением военных операций. Германии этот аргумент показался вполне убедительным. Однако само содержание пресловутой статьи было расценено немцами как «неслыханная несправедливость». И с того момента берет начало политическая борьба за ревизию, в которую сознательно включилась и представители исторической науки. По этой проблеме, в отличие от всех прочих, в германском обществе наблюдался абсолютный консенсус[285].
Дискуссия среди членов революционного правительства Германии, разгоревшаяся в конце войны, имела следствием изучение вопроса об ответственности за ее начало. Инициатором принятия решения о публикации всех релевантных документов стал баварский премьер Курт Эйснер (Kurt Eisner), уже напечатавший в мюнхенских газетах письма баварского посланника из Берлина, датированные июлем 1914 г. Они рисовали картину того, как небольшая группа лиц, пользовавшаяся поддержкой элит, осуществила сценарий развязывания войны. 9 декабря правительство поручило выполнение миссии др. Карлу Каутскому, который сразу столкнулся с обструкцией со стороны тех ответственных лиц, кто опасался, что результаты расследования представят Германию в дурном свете. Когда в марте 1919 г. Каутский вопреки всему приблизился к завершению работы, ему закрыли доступ в архивы и приказали вернуть все секретные документы. Начался сознательный саботаж публикации. Старые властные структуры произвели собственную реорганизацию и в преддверии Мирной конференции присвоили себе право формировать позицию Германии по проблеме военной ответственности. Каутскому только после Версаля удалось опубликовать свой сборник документов, предисловие к которому гласило: «На протяжении многих лет перед войной Центральные державы проводили такую политику, что мир во всем мире поддерживался не благодаря, а вопреки ей»[286].
С теми же трудностями, что и Каутский, столкнулся профессор права Герман Кантровиц, которому Следственный комитет Рейхстага по определению причин войны в 1923 г. поручил оценить политику германского правительства летом 1914 г. с точки зрения международного права. В 1927 г. Кантровиц, применявший при рассмотрении документальных источников модель судебного процесса, вынес следующий «приговор»: на Австро-Венгрии лежала главная ответственность за произошедшее, на Германии – большая, а на России – частичная. Власти предержащие, недовольные результатами данной экспертизы, похоронили их в недрах секретного архива Министерства иностранных дел. Политические резоны (ревизия) возобладали над юридическими. Кантровиц подвергся в Германии тотальному бойкоту, с его академической карьерой было покончено. В конце концов, он эмигрировал за границу[287].
В августе 1919 г. Рейхстаг сформировал специальный орган, которому надлежало поднять вопрос ревизии 231-й статьи Версальского договора. Дело, однако, не сдвинулось с мертвой точки, так как представители старых и новых сил не сошлись во мнении, кто все-таки нес ответственность за произошедшее. Тогда еще присутствовало намерение установить личную вину отдельных германских государственных деятелей, которое сошло нет по мере угасания революционной ситуации. Инициативу в деле ревизии перехватило Министерство иностранных дел, в рамках которого сформировалось специальное отделение (Kriegschuldreferat) во главе с Бернхардом фон Бюловым (Prince Bernhard von Bülow). Данная структура осуществляла координацию многочисленных частных инициатив, ставивших целью пересмотр 231-й статьи Версальского договора. Кроме того, перед отделением стояли следующие задачи: «упорядочить» и «очистить» документацию МИД по проблеме начала войны; опубликовать многочисленные материалы, относившиеся к периоду 1871–1914 гг. и подтверждавшие «миролюбивый характер германской политики»[288]; оказать поддержку отечественным и иностранным профессорам, готовым читать лекции об Июльском кризисе 1914 г. в соответствии с официальной германской версией событий. Дабы упредить Каутского, Бюлов еще в мае 1919 г. осуществил особую инвентаризацию фондов архива внешнеполитического ведомства. Семь тысяч документов были поделены на две группы – «защита» и «обвинение». Все документы потенциально инкриминирующего свойства возвращались их создателям (канцлеру Теобальду фон Бетман-Гольвегу, секретарю Ягову и др.), как их «приватные бумаги». Об этой начальной фазе укрывательства договорились еще 7 января 1919 г., когда руководитель Комиссии по перемирию Маттиас Эрцбергер собрал для согласования действий функционеров МИДа и военных. Бюлова тогда назначили заведовать дипломатическими источниками, а бывшего помощника Людендорфа майора Бодо фон Харбоу (Bodo von Harbou) – военными. Осуществляемый ими отбор документов преследовал единственную цель – показать, что именно «Антана, долго и систематически готовившаяся к войне против Германии», несет прямую ответственность за ее начало в 1914 г.[289]
В январе 1920 г. тогдашний министр иностранных дел Герман Мюллер обращался к своему адресату: «Наша задача в том, чтобы если не каждый день, то как можно чаще напоминать, что вина лежит не только на нас». Вторым приоритетом глава МИД считал просвещение народа. Бюлов предлагал печатать брошюры популярного характера[290].
Следующим этапом стало формирование в апреле 1921 г. «Рабочего комитета германских объединений», ориентированного на публику внутри Германии. Для действий на международной арене была создана «Центральная служба по изучению причин войны» (Zentralestelle für Erforschung der Kriegsursachen), просуществовавшая до 1937 г. Структура, во главе которой с 1923 г. стоял бывший офицер и участник войны Альфред фон Вегерер, издавала ежемесячный журнал «Die Kriegschuldfrage» (с января 1930 г. – «Berliner Monatshefte»), первый номер которого вышел в июле 1923 г.[291] Перед изданием стояла цель донести немецкую точку зрения до общественных кругов США и Великобритании, которые, по сравнению с Францией, занимали менее жесткую позицию в отношении Германии. Новообразованная «служба» сразу постаралась доказать, что летом 1914 г. Франция и Россия достигли высокой степени готовности к войне. Более поздние исследования продемонстрируют, насколько это не соответствовало ни реальному положению вещей, ни германо-австро-венгерским оценкам, относящимся к кануну войны.
Благодаря изысканиям историков, дезавуировавших тезис ревизионистов, нам сегодня известно, что 2 июля германское военное руководство настаивало на вступлении в войну, мотивируя это тем, что «Россия еще не готова», а Франция «обременена внутренними проблемами и финансовыми потрясениями». 5 и 6 июля Вильгельм II уверял военного министра Эриха фон Фалькенгайна и гросс-адмирала Альфреда фон Тирпица, что российская интервенция маловероятна, потому что, «во-первых, царь не поддержит цареубийц, а во-вторых, Россия в настоящий момент в военном и финансовом отношении совершенно не готова к войне». О том же сообщали саксонские и баварские атташе в Берлине: «Начальник генштаба сказал, что “мы никогда больше не будем находиться в таком выигрышном положении по отношению к неукомплектованным французской и российской армиям, как сейчас”»[292].
Согласно дневниковой записи Фалькенгайна, 29 июля он, Бетман-Гольвег, Ягов и Мольтке обсуждали, как относиться к российской частичной мобилизации. Канцлер, несмотря на мягкие возражения Мольтке, пришел к заключению, что она не может служить поводом для проведения мобилизации в Германии. Сазонов ясно дал понять германскому послу в Петербурге, что меры, предпринятые российским правительством, не означают войны и не могут расцениваться Берлином как casus foederis. К наступлению такового привело бы только нападение России на Австро-Венгрию. Бетман-Гольвег также полагал, что в этом случае Великобритания не вступила бы в войну. За день до этого, 28 июля, сам Фалькенгайн выступал за объявление «военной тревоги» (Kriegsgefahrzustand), что подразумевало приведение войск в движение в течение 36 часов[293].
И 30 июля канцлер повторно высказал свое мнение военному министру, заявив, что, несмотря на то что Россия объявила мобилизацию, «ее мобилизационные меры не могут приравниваться к аналогичным действиям западных держав». Кроме того, канцлер добавил, что русских спровоцировала Австрия со своей мобилизацией[294].
30 июля начальник германского генштаба Мольтке еще раз подтвердил Конраду, что Австро-Венгрия может не сомневаться, что Германия поддержит ее в любой ситуации. Однако важнее данного заявления была актуальная на тот момент оценка российской мобилизации: «Она все еще не может считаться поводом для [германской] мобилизации. До тех пор, пока не начнется война между Монархией и Россией. В отличие от мобилизаций и демобилизаций, которые обычное дело в России, германская мобилизация однозначно привела бы к войне. Не объявляйте войну России, а ждите, когда она на вас нападет»[295].
Когда в России узнали, что 31 июля Германия объявила «военную тревогу», царь экстренно обратился к кайзеру. Написав, что с пониманием относится к предпринятому им шагу, Николай потребовал от Вильгельма тех же гарантий, которые он дал сам, а именно: все прежние решения не означают войны, следует продолжать переговоры. Однако уже 1 августа германский посол Фридрих фон Пурталес вручил Сазонову ноту с объявлением войны. Реакция российского министра была бешеной. Назвав произошедшее преступным деянием, он заявил, что проклятие народов падет на Германию. Пурталес не постеснялся произнести в ответ, что немцы защищают свою честь. Сазонов продолжил тем же тоном: «Ваша честь не была затронута. Вам хватило бы одного слова, чтобы предотвратить войну, но вы не пожелали этого. В ответ на все мои усилия спасти мир вы не оказали мне ни малейшей помощи. Однако такова Божья воля!»[296].
Вторым направлением деятельности ревизионистов стали попытки доказать, что к Сараевскому покушению привел организованный сербским правительством заговор, а также сам характер австро-венгерско-сербских отношений накануне войны. При их рассмотрении упор, разумеется, делался на сербской подрывной деятельности. Замалчивался тот факт, что все планы как австро-венгерских кабинетов, так и отдельных государственных деятелей Монархии предусматривали экономическое ослабление Сербии, ее подчинение и физический раздел.
На эту тенденцию, как мы уже указывали выше, постоянно обращал внимание Йован М. Йованович-Пижон. О редакторе «Берлинского ежемесячника» Вегерере он писал, что тот время от времени высказывал точку зрения, близкую сербской. В частности, так можно трактовать упоминание того, что в 1906–1914 гг. Вена бесчисленное количество раз готовилась решить сербский вопрос военным путем. Однако в конце концов немецкий историк солидаризировался со всеми пропагандистскими клише относительно Сараевского покушения. Что касается опубликованных сборников документов, Пижон указывал, что профессор Биттнер и его коллега Юберсбергер подбирали документы с той целью, чтобы они в совокупности свидетельствовали о планомерной деятельности России и Сербии против Австро-Венгрии[297].
Канцлер Германии Теобальд фон Бетман-Гольвег после войны участвовал в сокрытии компрометирующих документов
Патриотическая цензура
Акция «укрывательства», начатая еще во время насыщенного дипломатическими маневрами Июльского кризиса 1914 г., получила энергичное продолжение на начальном этапе войны в результате публикации германской «Белой книги». При этом всегда утверждалось, что имело место «окружение Германии», хотя в этот самый момент Берлин подталкивал Вену занять непримиримую позицию, подначивал сделать первый шаг. Целью этого было представить вступление в войну как вынужденное, а не продиктованное собственными стремлениями. Позднее представители традиционной элиты пытались скрыть свою роль в развязывании тяжелой и проигранной войны. Бетман-Гольвег и Ягов, а также другой высокопоставленный сотрудник МИДа Вильгельм фон Штумм (Wilhelm von Stumm) договорились о тактике защиты на тот случай, если дело дойдет до суда. Штумм посвятил бывших канцлера и статс-секретаря в наиболее компрометирующие для Германии документы, которые каждый из них должен был спрятать[298]. При этом общество индоктринировалось в том смысле, что вопрос военной ответственности – это угроза всей стране, государству, отечеству, а спасение морального облика Германии – патриотический долг каждого немца[299].
Во все великие эпохи мемуаристы опережают историков, публикующих документы, и профессоров с их лекциями. В нашем случае воспоминания – инструмент сознательного ретуширования истории. Появились «стилизованные» мемуары Бетман-Гольвега (1919), фельдмаршала Гинденбурга (1920), генерала Мольтке (1922), адмирала Тирпица (1919), чуть позднее – Бюлова (1930) и самого кайзера (1922). Последний, в частности, утверждал, что, вопреки расхожему мнению, 5 или 6 июля в Потсдаме не было заседаний Совета короны. С формальной точки зрения это правда. При этом Вильгельм забыл упомянуть, что в течение этих двух дней у него побывали все высшие должностные лица и военачальники, с которыми он обсудил надвигавшуюся войну. Столь же лукаво и утверждение, будто германское правительство до вечера 23 июля не было в курсе австро-венгерского ультиматума. Действительно, правительство не собиралось, однако кайзер, канцлер, статс-секретарь по иностранным делам, начальник генштаба и много кто еще, включая германского посла в Вене, знали об ультиматуме, были посвящены в его детали еще до того, как он был написан, и, наконец, ознакомились с его окончательным вариантом раньше сербского правительства[300]. Германское командование в лице военного атташе в Вене было точно оповещено о дате вручения «неприемлемого» ультиматума Сербии. К этому дню подгадали возвращение в Берлин из «ежегодного отпуска» всех ключевых фигур. Точно знали и о времени начала австро-венгерской мобилизации, а также о ее целях. Ранее, 7 июля, из Вены поступила информация, что готовится «неприемлемый ультиматум Сербии». 13 июля данные получили дополнительное подтверждение. Тогда же стало известно, что на следующий день правительство Монархии решит, когда вручить ультиматум[301].
Хотя, как известно, официальные архивные документы многим выдавались на руки, дабы они раз и навсегда затерялись, не все владельцы и их наследники поступали с ними «последовательно». «Патриотическим цензорам» приходилось пересматривать и чистить окончательные варианты некоторых текстов, подготовленных к печати. Когда вдова Мольтке захотела опубликовать его бумаги, имевшие отношение к началу войны, нашлось немало доброхотов из числа генералов и дипломатов, посоветовавших ей не делать этого. В 1922 г. книга все-таки увидела свет, однако в ней не было ничего об Июльском кризисе. Добровольным цензором стал старший сын Мольтке Вильгельм. Что-то из неопубликованного в переписанном варианте осталось у младшего сына Адама, личную переписку сохранила вдова, передавшая ее своей дочери. Та же история приключилась и с бумагами фельдмаршала Гинденбурга, которые достались его внуку Хубертусу. Их «чистили» не один раз. В 1960-е гг. этим занимался историк-националист Вальтер Хубач (Walther Hubatsch). Помимо этого, он известен и тем, что, используя в своей работе 1958 г. дневники адмирала Г. А. фон Миллера, старательно обходил все места, которые могли бы свидетельствовать об агрессивных намерениях германского руководства[302]. Документы генерала Людендорфа находились у его зятя, который утверждал, что в них ничего не говорилось о Первой мировой войне (sic!). Бумаги Курта Рицлера, занимавшего в июле 1914 г. должность старшего советника Бетман-Гольвега, увидели свет только в 1972 г. Когда в 1965 г. Рицлер умер и его сестра задумалась о публикации, второй брат поспешил уничтожить большую часть документов. Уцелевшие привел в порядок и передал в архив Кобленца историк Дитер Эрдманн. Он же издал материалы, когда истек восьмилетний запрет на их использование. Однако дело на этом не закончилось. Впоследствии историки заметили, что из дневника Рицлера вырезаны целые куски, а записи, относящиеся к Июльскому кризису, сделаны не на той же бумаге, что и весь остальной дневник[303].
Благодаря «патриотической цензуре» некоторые дневники и мемуары так и не дошли до читателя[304]. Что касается воспоминаний германского посла в Лондоне (1912–1914) князя Лихновского, то и они несут на себе печать давления, обструкции и самоцензуры. Дипломат был свидетелем того, как Германия в 1914 г. саботировала попытки сохранить мир. Об этом он в 1916 г. написал в брошюре, которая едва не стала причиной его ареста. Только в 1927 г. Лихновский напечатал в Дрездене свои мемуары. Прилагавшиеся к ним очерки о германской ответственности публиковались на этот раз в смягченном варианте. Страдавший от нападок князь умер в одиночестве в 1928 г.[305]
Генерал Макс фон Монжела: от свидетеля обвинения Германии в 1914 г. до ревизиониста
Попытка привлечь на свою сторону американских историков
Разные средства использовались, для того чтобы привлечь Америку на свою сторону и задействовать ее в ревизионистских целях. Одинаковому воздействию подвергались и ученые, и политики, от которых ожидалось, что они станут лоббировать германо-австрийскую позицию в американских государственных учреждениях и прессе. Интересам пропаганды служило радиовещание, рассылка книг и журналов, выступления немецких ученых на конференциях, их участие в публикациях документов и т. д. Предполагалось, что ключ к успеху – завоевание симпатий публики, так как США относились к тому типу государств, в которых власть следует за общественным мнением. Его «просвещение в ранее враждебных и нейтральных странах – первейшая задача в деле ревизии мирных договоров»[306].
Вся сеть германских консульских и дипломатических представительств в США участвовала в реализации перечисленных мер. Особое внимание уделялось продвижению тезиса, будто корни войны лежат гораздо глубже, чем принято считать. В качестве таковых назывались притязания России на черноморские проливы, а также стремление Франции вернуть Эльзас и Лотарингию. Наряду с этим следовало, по словам Вегерера, разоблачить «основные заблуждения относительно мнимого “карт-бланша” Австрии, а также значения посреднических усилий Эдварда Грея». На первый план должны были выйти подоплека Сараевского покушения (вина Сербии и России) и связь между российской мобилизацией и объявлением войны.
Научную оценку попыткам германского МИДа «просветить» американских историков дал Иммануил Гайс. После него об этом писали многие историки, в том числе и американские[307]. Первым из тех, кто ответил взаимностью на знаки внимания со стороны немцев, стал Гари Барнс, печатавшийся в «Current History», «American Historical Review» и других периодических изданиях. В 1927 г. свои ревизионистские воззрения он оформил в виде монографии[308]. Барнс трижды приглашался в Германию (в 1926, 1927 и 1929 гг.), где ему организовали встречи с экс-кайзером (в Голландии), а также с графом Берхтольдом и Артуром Циммерманом, занимавшим должность помощника статс-секретаря иностранных дел (1911–1916). «Реферат» (Kriegschuldreferat) выкупил и распространил тираж книги автора, переведенной на немецкий и французский языки. Только в Париже немецкое посольство раздало 150 экземпляров.
Аналогичным образом по всему миру распространялись и статьи Барнса. Следует упомянуть, что он впервые заинтересовался проблемой, познакомившись с работами Сидни Фея (Sidney Fay) в журнале «American Historical Review». Тот ставил под сомнение точку зрения держав-победителей и выдвинул тезис о разделенной ответственности. Когда, в конце концов, в 1928 г. вышла книга Фея[309], «Реферат» сразу выкупил большую часть тиража, которую разослал в 57 немецких посольств и консульств. Французский перевод отправился еще по 31 адресу. Фей поддерживал связь с «Рефератом» не через Вегерера, а через историка Германа Лутца (Hermann Lutz). Именно он предупредил немцев, что репутация Барнса в Америке подмочена, хотя его эпатажная книга и привлекла интерес к работе Фея. Когда стало известно, что американский историк Бернадот Шмидт (Bernadotte Schmitt), ни в грош не ставивший Барнса с Вегерером, готовит книгу[310] на соответствующую тему, Лутц, встретившись с ним в Берлине (1928), попросил его отложить публикацию под тем предлогом, что скоро станут доступны новые источники. Мало того, что Шмидт ответил отказом, так еще выяснилось, что готовится и французское издание. Это стало ударом для «Реферата». Фей со своей стороны сообщил Лутцу, что Шмидт, хоть и подвергается критике в США, тем не менее пользуется большим авторитетом, свидетельством чего служит полученная им Пулитцеровская премия и премия имени Джорджа Луиса Бира.
«Реферат», действовавший в связке с посольством и консульствами, постоянно предлагал, с какими организациями следует сотрудничать и каких новых историков привлекать на свою сторону. В частности, упоминались: др. Карл Виттке (Carl Wittke), заведующий кафедрой в Принстоне Томас Вертенбейкер (Thomas Jefferson Wertenbaker), профессор Университета штата Миссури Майкл Хермон Коран (Michael Hermond Cohran). Сотрудники «Реферата» указывали, чем могли бы соблазниться перечисленные: деньгами, почетом, театральными билетами, приглашениями на приемы и т. п. В случае с Кораном немцев ждало разочарование. Его книга не смогла опровергнуть утверждений Шмидта.
Впрочем, в новых именах не было недостатка. В 1931 г. консул в Нью-Йорке сообщал, что, наряду с Феем, «умеренных» взглядов придерживается и профессор Зонтаг из Принстона, который в своей последней книге, посвященной дипломатической истории Европы, написал, что нельзя кому бы то ни было приписать ответственность за начало войны. Упоминались Вильям Лангер (William L. Langer) из Гарварда, Паркер Т. Мун (Moon) из Колумбийского университета, молодой специалист Орон Д. Хейл (Hale) из Вирджинии, Ральф Лутц (Ralph Lutz)[311] из Стэнфорда, а также Роберт Бинкли (Binkley) из университета Вестерн. По-прежнему на германских позициях непоколебимо стояли Барнс и Коран[312]. Вегерер также привечал бывшего редактора «American Historical Review» профессора Джемисона (J. F. Jameson), при котором журнал благоволил ревизионизму, профессоров Лингельбаха (W. E. Lingelbach) из Пенсильвании и Шевила (F. Schevill) из Чикагского университета. Из молодых полезными, по мнению шефа «Реферата», оказались Хельмрайх (E. C. Helmreich) и Чарльз Тэнсилл (C. C. Tansill). Услуги, оказанные последним, были особенно ценными. Тэнсилл помогал сенатору Роберту Л. Оуэну, инициировавшему в 1926 г. сенатское обсуждение проблемы военной вины. Кроме того, он в работах, опубликованных в ежемесячнике (Monatshefte), «ясно сформулировал концепцию ответственности за войну… в нашу пользу»[313].
Французский историк Ренувен опубликовал любопытное исследование, согласно которому из 215 опрошенных американских историков всего 8 были твердо убеждены в исключительной вине Центральных держав, а 99 полагали, что на них лежит большая часть вины. Как видно, настойчивые германские попытки повлиять на общественное мнение США не прошли даром[314].
С 1936 г. «Ежемесячник» не мог более печатать американских статей. Прервалось плодотворное сотрудничество[315]. На время.
Амбиции германской политики в США не исчерпывались сотрудничеством с профессорами, сенаторами, политиками местного значения, а также воздействием на общественное мнение через СМИ, популярную и научную литературу. Предпринимались попытки повлиять на содержание школьных и университетских учебников. Впрочем, дипломаты предупреждали «Реферат», что настырный подход в этом вопросе может вызвать подозрения. Действовать надлежало в «шелковых перчатках». Чтобы не привлекать внимания властей, на нужных людей следовало выходить через их друзей-знакомых.
Сопротивление немецкому идеологическому наступлению оказывала «старая гвардия» американских профессоров, во время Первой мировой войны принимавшая активное участие в пропагандистской кампании и имевшая опыт общения с немецкими делегациями на Парижской и прочих конференциях.
Отношение Австрии к проблеме ответственности за начало войны и публикации соответствующих документальных источников
Министр финансов Австро-Венгрии Билинский в своих мемуарах умолчал о многих тайнах
Граф Берхтольд – сторонник сокрытия документов после войны
