Помоги проекту - поделись книгой:
И колдун с ведьмой тоже сражались, то есть измывались над вражескими воинами так же, как когда-то над односельчанами. То встречный ветер отгонял стрелы венедов, а их самих чуть не валил с ног. То град сыпался на них, проламывая головы и оглушая.
Кто же прикрывал голову щитом — открывал грудь для вражеских стрел и копий. То на ратников вдруг падали сверху ядовитые змеи и жабы. То воины, которым отвели глаза, переставали видеть врага прямо перед собой, а своих принимали за врагов и били. Кого-то скрючивало от боли посреди боя, а кто-то и вовсе застывал недвижно.
Приятно было воображать себя чуть ли не Перуном и Ягой, разящими людей с неба. Только и у росов было кому колдовать. Волхв — так себе, а вот ведьма, сразу видно, природная. От её чар жабы и змеи дохли, ветер стихал, колдовская пелена спадала с глаз, оцепенение и боль проходили. А град вражеская ведьма отослала на гловы языгам. Те, впрочем, все были в панцирях и шлемах. Отражала она даже кельтские заклятия, отнимавшие у воинов две трети силы и храбрости.
Такой сильной соперницы Нерада ещё не встречала. Ведьма-друидесса даже одежду сняла, чтобы легче было колдовать. Воины и даже обученные сдерживать свои чувства друиды с удовольствием глазели на её стройное, здоровое тело и гриву рыжих волос. Доволен был и Бесомир. Своей любовнице он прощал ещё и не то, а смотреть на колдовское сражение двух упорных баб было даже забавно. Ну что она может, эта природная ведьма, кроме того, что унаследовала от матери-ведьмы или отца-ведьмака вместе с хвостом да выучила в глухих лесах у таких же тёмных дур, как сама? Куда ей до великой мудрости друидов...
Бесомир самодовольно потёр стриженую макушку и окинул взглядом священный город. Хорошо, что кельты отобрали это место у глупых сколотое, не умевших как следует использовать божественные силы. Три лица Трёхликого, Разрушителя — это три бога: Таранис, Эзус и Тевтатес. Громовник-воин, лесовик-колдун и подземный богатей. Сила, мудрость и богатство — всё, что нужно человеку в трёх мирах. Тевтатесу посвящён колодец недалеко от ворот города, с внешней стороны вала. Эзусу — высокий дуб в средней части Богита. А в честь Тараниса возведено хворостяное чучело в самой высокой и священной части. Повинуясь приказам царя друидов, Бесомир уже распорядился троих словен бросить в колодец, а троих — повесить на дубу. Путь силам Нижнего и Среднего миров открыт. Восстанет огненный великан на вершине горы — и вся сила Трёхликого ворвётся в этот мир и пойдёт туда, куда укажет мудрейший из друидов.
Те двое на холме хорошо это видели, даже пытались помешать. Да где этой паре венедских стоеросовых олухов против трёх десятков друидов! Небось в толк не возьмут, как же это их всеблагие боги, Велес в двух обличьях да Перун, такие жертвы терпят. А жертвы-то идут Трёхликому! Чтобы такое познать, нужно заслужить. Что делать, если среди глупых и честных венедов стоящие люди редко рождаются... Кого же эти лесные вояки всё-таки ждут? Уже темно, месяц взошёл, а они всё не идут на приступ. И где Волх с его оборотнями? Да всё равно, на такую гору незамеченными не заберёшься, хоть кем оборотись.
Самоуверенные, гордые своей мудростью друиды тщательно следили за подходами к горе. Но никто из них не обратил внимания на кучку муравьёв, ползших по склону горы, через ров, через обрывы, через каменный вал. Следом за ними карабкалось серенькое существо, не больше мыши, не выше поникшей травы. На совсем голом каменистом склоне оно тоже обернулось муравьём (это князь оборотил лешего, чтобы тому не пришлось встать в обычный рост). Никто не заметил, как муравьи, преодолев вал, оказались в восточной части города. А в следующий миг на её защитников набросились десятки неведомо откуда взявшихся зверей и птиц. Соколы ударами крыльев и клювов слепили воинов, стоявших на валу. Когда же те, потеряв равновесие, падали, в горло им вцеплялись волки. Могучие серые туры, расшвыряв всех, оказавшихся у них на пути, вышибли ворота и с рёвом, будто грозовая туча, устремились вниз, к седловине. А коренастый мужичок в островерхой шапке выхватил из поленницы дров полено подлиннее и пошёл крушить им языгов и бастарнов, будто Перун чертей своей громовой палицей.
Услышав вой, рёв и клёкот на горе, поляне и нуры радостно встрепенулись. Сигвульф и Ратша, не сговариваясь, разом подняли мечи. Быстрее, пока наверху не опомнились и не перебили дерзких пришельцев, к тому же безоружных! Словно две лавины хлынули сверху на языгов. Спереди — ощетинившиеся копьями, кричащие «Слава!» поляне и воющие волками нуры. А сзади — несущиеся живыми таранами дикие быки. Сарматы, и без того злые на бастарнов, отсиживавшихся на горе, дрогнули. Одни из них, давя друг друга, прыгали во рвы, выбирались из них и бежали к спрятанным в лесу коням, проклиная это царство, на которое поднялся сам Хозяин Зверей. Оставшиеся на седловине были подняты на рога, насажены на копья, истоптаны копытами и изрублены топорами. С победным рёвом туры развернулись и помчались в гору, а за ними неудержимой волной потрясавшие окровавленным оружием лесовики.
На гору они успели вовремя: бастарны уже оттеснили волков и соколов к воротам, а друиды принялись пробовать на оборотнях свои чары. Волх, сам сильный чародей, отражал их, но понимал, что один долго не выстоит. Волки и соколы падали, сражённые железом, и, умирая, превращались в людей. Другие волколаки сами принимали человеческое обличье и, схватив первое попавшееся оружие, бились так же люто, будто загнанные звери. И они удержали ворота до того мига, когда в них, сметая всё на своём пути, ворвались туры, а следом — венедские пешцы.
В обоих внутренних валах Богита не было ворот — лишь узенькие проходы между ними и главным валом. Но поляне и нуры на одном дыхании овладели восточной частью, взбежали на первый вал и устремились ко второму. Не помогло друидам и заклятие, на две трети убавлявшее силу нападавших, и не только потому, что Милана, Святомысл и Волх сумели его ослабить. Вид соплеменников, кощунственно принесённых в жертву, так разъярил венедов, что и в половину силы они стали неодолимы для бастарнов. Воюешь — воюй, но как смеешь святое место осквернять, если ты человек, а не бес?
Остававшиеся ещё в городе языги вдруг испуганно закричали: «Симург! Симург!» К горе подлетело и зависло над ней удивительное существо. Спереди — собака: голова, грудь, две передние лапы. А дальше — змея: длинная, чешуйчатая... Да нет, птица — широкие орлиные крылья. В лунном свете серебром переливались шерсть, перья и чешуя. В трёх мирах может бывать этот чудо-зверь, страх Мирового Дерева — Древа Всех Семян. Он миролюбив, но одолеет хоть слона, хоть дракона, легко меняя обличье и величину. Венеды считали его сарматским богом и на свой лад называли Симарглом. На чьей же стороне он, этот вестник богов?
В самый разгар боя в мозгу Бесомира прозвучал приказ верховного друида: зажечь жертвенный огонь Тараниса. Не заботясь более о воинах, умиравших за священный город, старший друид во всю прыть побежал по валу к святилищу. Следом за ним бежала, не успев даже одеться, Нерада. Ведьма скрипела зубами, сожалея об одном: что не имела ни ногтя, ни волоска ненавистной соперницы. Спрятать бы его в глиняную куклу, да взять семь колышков из семи пород дерева, да втыкать по одному — то-то бы её скрутило! О мировых силах друидессе сейчас как-то не думалось.
В святилище их встретил главный друид Бритомар. Услышав о приказе Морврана, старик лишь безмолвно указал Бесомиру рукой на жертвенник и чучело: мол, делай своё дело. А сам, опираясь на посох, поднялся на поперечный вал, где уже стояли цепочкой друиды-воины.
Вал, отделявший святилище от средней части города, также не имел ворот, а лишь узкий проход сбоку. Туда и повели лучших своих воинов Сигвульф и Волх. Остальные во главе с Ратшей пошли прямо на вал. Туры-оборотни вышибли калитку в проходе, и воины бросились туда. Но тут... Словно незримая коса прошлась по росской рати. Люди, вмиг обессилев, падали, многие без сознания, а то и замертво. Лишь два десятка самых сильных дружинников во главе с готом и Волхом да два тура оказались в святилище. Только это и помешало его защитникам наброситься на ослабленных колдовским ударом венедов. Ведь каждый из прорвавшихся бился за десятерых.
Сигвульф не сразу понял, что происходило по другую сторону вала. Но у Волха в волчьем обличье духовное зрение только обострялось. Он ясно видел, как поднимались и вновь падали ратники не от стрел — от тёмных волн слабости, страха, отчаяния, накатывавшихся с вала; как Милана со Святомыслом строили преграду этим волнам; как слабый здоровьем, но сильный духом Ратша поднимал воинов. Даже могучие люди-туры не сразу приходили в себя.
Что могла сделать в святилище кучка бойцов? Пробиться к валу и стоявшим на нём чародеям? Но у его подножия столпилось больше всего отборных вражеских воинов. Помешать страшному жертвоприношению? Но на пути к начиненному людьми чучелу мерцала зеленоватая, полупрозрачная завеса. Германец уже сталкивался с такой на Лысой горе: шагнёшь — и обратишься в разлагающийся труп, а потом осыпешься кучей костей.
А главный жертвенник рядом с чучелом и восемь жертвенных костров вокруг идола уже пылали, и чёрный дым от расчленённых человеческих тел поднимался к звёздному небу. А Месяц-Велес всё так же спокойно сиял, и безмолвно парил серебряный крылатый пёс. И в самые храбрые сердца закрадывалось сомнение: на чьей же стороне боги и не всемогущ ли тот, чей идол возвышается на самой вершине священной горы? А злорадно ухмыляющийся, полный самодовольства друид и бесстыдная голая ведьма вот-вот поднесут факел к великану из хвороста...
Сигвульф имел кое-какие способности к мысленному разговору, и Милана постаралась их развить, хотя он, как и все германцы, считал всякое колдовство бабьим делом. Услышав мысленный голос жены: «Сигвульф! Повали истукана!» — гот сейчас же устремился к идолу. Ещё быстрее его рванулись вперёд Седой Волк и один из туров — второй уже умирал, пронзённый четырьмя копьями. У одного бастарна голова слетела вместе с рогатым шлемом. У второго рука выпустила меч, раздробленная у локтя железными клыками Седого Волка. Третий, отброшенный ударом турьих рогов, угодил прямо на копья своих товарищей. Какой-то друид попытался остановить нападавших заклятием, но прежде чем он успел договорить магические слова, меч гота обрушился на его стриженую макушку.
Сунув в ножны окровавленный меч, Сигвульф обхватил руками серую шершавую поверхность идола. Тот был не так уж и высок — меньше двух человеческих ростов. И шириной всего в локоть. Главное — вывернуть его из гнезда, выдолбленного в скале. Германец налёг грудью на камень — идол даже не пошатнулся. Потянул его вверх — но тот словно сросся со скалой. Всей огромной силы германца не хватило, чтобы хоть ненамного сдвинуть каменный столб. Ему вдруг показалось, что не столб пытается повалить, а ясень Иггдрасиль, что соединяет все три мира. Вспомнилось услышанное от Миланы сказание о великане Святогоре, что вздумал тягаться с Велесом — и не смог поднять маленькую сумку старейшего из богов. Ибо в той сумке была тяга всей Земли, что отделяет средний мир от нижнего. А такой силы, чтобы повалить Мировой Дуб — тот же Иггдрасиль — и перевернуть Землю, боги не решились дать и самому Перуну. Куда уж ему, бродяге-воину, недавнему простому легионеру...
Сигвульф поднял взгляд. На него смотрели сквозь сомкнутые веки вырезанные в камне мёртвые головы, словно падавшие сверху. А над ними — ещё одно каменное лицо, безжалостно-спокойное, с большими глазами и тонкими губами. Одно из трёх. В нём не было ни ненависти, ни гнева на дерзкого муравья — лишь холодное презрение Всемогущего к незнающим его силы. Под этим взглядом хотелось броситься на землю лицом вниз и с покорным ужасом в сердце ждать своей участи.
Он с трудом отвёл взгляд. Рядом с ним израненный тур копытами и рогами отбивался от наседавших на него бастарнов. Седой волк рвал горло воину-друиду, а у самого на белой шерсти алели несколько ран; Шишок, широко размахивая поленом, не подпускал никого к идолу. Все они рисковали жизнью ради него, Сигвульфа, а он не мог сдвинуть с места каменное пугало. Да неужели и впрямь три мира держатся на этом трёхликом уроде, способном лишь разрушать, губить, портить не им созданное? Сигвульф уже глядел во все его три рожи в Чёртовом лесу. Тогда ночь была пострашнее этой, и биться пришлось не с людьми, а с Семью упырями.
Отбросив полено, Шишок пришёл на помощь готу. Но и вдвоём они смогли лишь чуть пошатнуть истукана. Эх, встать бы лешему в полный лешачий рост! Да ведь рядом ни одного дерева. Бесомир, глядя на их усилия, только потешался. Вот уж впрямь: сила есть, ума не надо! Он даже чар в ход не пускал: пусть Трёхликий сам покарает двух горе-могутов. Вот каменные глаза уже вспыхнули огнём, вот начал оживать змей, опоясывавший идола внизу. Сейчас пожалеете, что на свет родились, воины Солнца, и бога своего, и царя проклянёте!
И тут крылатый пёс с неба коротко взлаял. Из его лапы что-то упало на вершину горы рядом с идолом. То был самый обычный жёлудь. Он тут же ушёл в землю, а в следующие несколько мгновений из него вырос молодой дуб выше самого идола. Шишок от радости свистнул на весь город, потом распрямился и поднялся серой волосатой громадой вровень с дубом. А ведь до сих пор ему удавалось вырасти лишь чуть выше середины дерева! Широкими лохматыми лапами лешак ухватил истукана за горло, не без усилия вырвал его из земли, размахнулся, будто дубиной, и с силой ударил о каменный вал. Идол разлетелся на три части.
Леший одним махом сгрёб обломки и швырнул за вал. А сам захохотал, засвистел, заревел, словно буря в лесу. И разнёсся его голос над Медоборами так, словно не обычный лесовик кричал, а один из могучих богов. Откликнулись ему из чащи лешие, захлопали по воде перепончатыми лапами водяные, засмеялись русалки. С неба победно залаял Симаргл. А банши, пекельные псы, фаханы бросились бежать из святых гор и самой приднестровской земли, сразу поняв: нет больше места здесь ни им, ни друидам, если простой леший одолел их страшного хозяина.
А друидов и их стражу этот голос поразил лучше всяких заклятий, враз лишив сил и отваги. Не выдержало сердце старого Бритомара, и седой чародей скатился мёртвым к подножию вала. Забыв обо всём, кроме собственного спасения, Бесомир с Нерадой перебрались через вал, скатились с горы и побежали, не разбирая дороги. Тех, кто не успел последовать за ними, на месте изрубили пешцы или растерзали волколаки.
Шишок с довольным видом стоял под деревом, широко отведя лохматую руку: мол, входите, гости дорогие! А Сигвульф в душе досадовал, что такой подвиг боги доверили не ему, а глуповатому лесному троллю, и потому, несмотря на усталость, в одиночку повалил хворостяное чучело, разрубил верёвки и извлёк из него троих едва живых от тесноты и страха словен. Их потомки рассказывали о росском храбре по имени Победный Волк[25], который боролся с самим Чернобогом, взявшись за пояса, и вызволил людей, проглоченных волохом-великаном.
В небе над Соколиной горой стоял шум: клёкот, рёв, карканье. Падали с неба перья: золотые орлиные и чёрные вороньи. Сияющий золотом диво-зверь клювом и когтями отбивался от трёх воронов, готовых сжечь его огнём своих глаз. Только не мог этот огонь одолеть доброго света, окружавшего солнечного зверя — одного из тех, что запряжены в небесную колесницу Даждьбога. А силы богинь были уже вымотаны борьбой с упорными росами, на которых и тройной смерти оказалось мало. Наконец три богини не выдержали и под свист и смех людей обратились в бегство, преследуемые грифоном. Две огненные ограды, оставленные без присмотра, быстро распались и погасли.
Всё это время Морвран в своей пещере терпеливо ждал. Поджечь чучела можно было только после сложного ритуала. Но вот в Звенигороде его уже окончили, а волна тёмной силы из Богита всё не приходила. И тут над горами загремел хохот лешего. Царь друидов послал мысленный вопрос Бесомиру, но натолкнулся в его мозгу на хаос, вызванный страхом. Лишь подслушав мысленный разговор Миланы с Вышатой, Морвран понял, что произошло на Богите. Бежать? Ну нет, у Звенигорода ещё найдутся защитники, и такие, перед которыми дрогнут эти наследники сколотое.
Росы на площади и на городище с трудом стряхивали с себя оцепенение. Вот что значит — выстоять! Не рубиться, не стрелять — просто стоять и не дрогнуть, не бежать, не сдаться, когда на тебя надвигается само пекло. Для воина, особенного молодого, это хуже любого боя. Но выстояли все: и многотерпеливые венеды, и степняки, не считающие бегство позором. Тени нурских воинов довольно усмехались: нет, не измельчал народ!
Росы уже были готовы снова броситься на приступ и покончить с засевшими в священном городе врагами. Но тут в ночном воздухе над головами стоявших на валах бастарнов и языгов появилось что-то вроде тумана, переливавшегося в лунном свете. Потом из тумана стали проступать полупрозрачные фигуры. Воины в кафтанах и башлыках, длинноволосые и бородатые, конные и пешие, с торитами и акинаками у пояса. «Сколоты! Траспии!» — радостно закричали дреговичи и северяне. Но призрачные воины грозно нацелили на своих потомков и их союзников стрелы, дротики, копья.
То были духи траспиев, павших в бою с Балором. Души испепелённых его взглядом давно уже были в Ирии. Но те, кого этот взгляд лишил силы и мужества, по смерти стали рабами друидов и охранниками захваченного теми Звенигорода. Они не раз отражали нападения сарматов, словен, германцев, но использовать неупокоенных траспиев против их сородичей друиды рискнули лишь теперь.
Призраки нуров, завидев над городом тени своих давних противников, нацелились в них из луков. Ещё миг — и закипит бой мёртвых между собой и с живыми. Бой, в котором живые будут опозорены, решатся ли они поднять оружие на собственных предков или отступят перед ними.
Траспии и не узнали бы в лесовиках своих потомков, если бы не знамя с золотым львом. А на ненавистных сарматов и вовсе не задумались бы обрушить своё оружие, от которого не спасали никакие доспехи. Но среди этих сарматов был златоволосый царь, а в руке его — величайшая святыня Скифии, и золотой луч уже бил из неё, рассеивая ночную тьму. Никто не смел первым пустить в него призрачную стрелу. Ардагаст помнил, как некогда траспии предали великий союз сколотое, и готов уже был направить на них солнечное пламя. Но тут его руки коснулась Мирослава:
— Ты можешь навсегда сжечь их души, царь. Но лучше освободи их — открой им путь в Ирий.
— А они того заслужили? Где они были, когда гибла Великая Скифия?
— Но ведь они пали за светлых богов и тем искупили свою вину.
— Добрая ты, Рыжуля, — улыбнулся царь.
— Мы, венеды, все добрые. И не злопамятные.
Царь обернулся спиной к воинам-духам, направил золотой луч в небо, и тот протянулся вдоль усеянной звёздами дороги, по которой летят на юг, в Ирий, птицы каждую осень, а праведные души — весь год. Призрачные всадники поскакали по ней, следом потянулись пешцы, и не могли их удержать никакие заклятия друидов. Дреговичи с замершими сердцами следили. Нет, не падают звёзды. Значит, никто из пращуров не сорвался с небесной тропы, не попал вместо рая-Ирия в пекло.
— Прощены, — вздохнул Вячеслав. — Видел, сынок: первым поскакал наш предок, последний царь траспиев?
— Разве они виновны, что не устояли перед взглядом Балора? — возразил Всеслав.
— Разве сунулись бы сюда волохи со своим кривым страшилом, если бы великое царство было единым, а золотые дары — не растаскаными? — сурово ответил Вышата.
Славобор тряхнул рыжими волосами, повёл плечами, словно собираясь в пляс.
— Ох и застоялись мы! Ну что, волохи, Ягины храбры, Чернобожьи могуты, не за кого больше прятаться? Так попробуйте наших мечей!
С двух сторон бросились росы на последний приступ. Бастарны и языги, всё это время спокойно стоявшие за огненными стенами, устали гораздо меньше росов и могли бы ещё долго обороняться. Только неоткуда было воинам Трёхликого взять душевных сил для этого. Многое может дать Чёрный Бог, кроме одного: желания отдать жизнь за него. Окончательно потеряли мужество его воины после того, как в воздухе над ними появился огромный красный сокол, чьё тело, казалось, состояло из одного пламени и рассыпало вокруг себя искры.
— Рарог, Перунова птица! Гони бесовых слуг с Соколиной горы! — радостно закричали венеды.
Сокол раскрыл клюв, и оттуда ударили в город сразу пять молний. Они не поразили ни одного человека — лишь разбили на куски все пять каменных кельтских идолов. И тогда, ещё прежде чем тараны вышибли ворота города, его защитники разом побежали, бросая оружие, позабыв о чарах. Скатывались с валов, прыгали в Слепой яр, рискуя сломать кости — лишь бы спастись от этих воинов, неодолимых, как Солнце и Гром.
Не успевших скрыться изрубили и перекололи. В том числе и тех, кто пытался напоследок поджечь хворостяные чучела — не ради обряда, а просто по злобе. Морвран в своей пещере лишь презрительно скривился: убивать без пользы недостойно мудрого. Потом спокойно покинул пещеру и, сопровождаемый лишь двумя пёсиголовцами, скрылся в ночных дебрях.
Возле поверженных идолов Ардагаст по-степному поднятой рукой приветствовал Вячеслава. Потом царь и князь трижды обнялись. Казалось, великий царь сколотов-пахарей и царь траспиев встретились, восстав из курганов. А Всеслав, обнимаясь с друзьями — Нежданом Сарматичем и кутаном Хоршедом, — возбуждённо говорил:
— Эх, жаль, что сейчас не Святки и не Масленица! Мы бы этот город одной русальной дружиной взяли: жезл в одной руке, меч в другой, и никто нам двенадцати не страшен!
Ясень примерял кольчугу, снятую с убитого бастарна, а Мирослава выговаривала жениху:
— Давно уже мог бы доспех у царя попросить. Царский дружинник и родич, а без кольчуги. Вон сколько ран у тебя и кафтан весь изорван.
— Царапины... А просить у Ардагаста я ничего не буду. И не возьму. Я такой же Лютич, как и он.
— Не можешь ему простить Добряну? — тихо сказала девушка.
— Кто я такой — Солнце-Царю прощать? Ему жён сами боги находят... А вот тебя я не уступлю даже и богу.
— На твоё счастье, я Ладе служу, а не Яриле, — рассмеялась молодая жрица.
Из остатков страшных чучел выбирались словене, еле живые, но гордые: хоть и не бились сами, так молились за всё воинство росское — рать светлых богов.
А на одной из соседних вершин три изрядно потрёпанных ворона уселись на спину чёрному коню. Миг спустя на этом же месте старуха в изодранной чёрной одежде устраивалась в ступе, кряхтя и бормоча:
— Ох, досталось за троих! Ну, племяннички! Думала: Перун со змеями бьётся, Яриле и Даждьбогу с Мораной не время в Среднем мире быть, а они птичек своих прислали — сварила бы их разом, да котла такого нет... Развели баловство — ни люди, ни лешие богов не боятся. А я одна смертных страху божьему учи... Нет, пусть теперь старик свой храм на Черной горе сам бережёт от избранника этого, а с меня хватит. Ой, хоть бы до избушки долететь!
На другой вершине сидели три диковинных крылатых существа: лев-орёл, пёс-змей и сокол, что мог оборачиваться и змеем, и огненным вихрем.
— Хитрые вы оба, — покачивал орлиной головой грифон. — Один полаял да жёлудь посеял, второй только истуканов разбил, а я один с тремя чертовками бейся... то есть с одной, да триединой. Нашли самого праведного...
— Твой хозяин, Даждьбог, и есть самый праведный. Вот вам и должно быть больше всех надо, — невозмутимо ответил пёс. — А я воевать вовсе не люблю. Мне любо, когда всё растёт, цветёт. И молятся мне не вояки, а пастухи да пахари. Как меня почитали в славном городе Гелоне, чем кормили, каким пивом поили... — мечтательно облизнулся он. — Только будины его теперь варить умеют.
— Нет давно твоего Гелона, а будины в леса забились, — ехидно заметил Див.
— Выберутся ещё. При таком царе — непременно выберутся. Землю распашут, сады насадят и меня, Симаргла, поминать будут... А ты, Див, сам хитрый: выждал, пока смертные старуху вымотают.
— Я бы им иначе и не помог. Не люблю слабых! — воинственно щёлкнул клювом грифон.
— И всю жизнь им помогаешь вместе с хозяином твоим, — заметил Рарог. — А я вот не торопился. Оленя добыл, нечисть волошскую погонял и прилетел под конец, чтобы люди моего хозяина не забывали. Смертные сами силы своей не знают, потому и нас чуть что зовут. А подбодри их немного — и горы железные своротят... Ну что, на кабанов поохотимся или на туров? Из Медоборов грех просто так улетать.
Несколько дней войско росов отдыхало в священных городах. Пока ратники пировали, охотились и справляли тризну по погибшим, волхвы старательно очищали святилища от тёмных чар друидов. А Ясень вырезал из дерева новых идолов. Из дуба — грозного Перуна с Додолой, из берёзы — весёлого Ярилу и доброго Даждьбога, из бука — хитроватого Велеса. Работал весь день, уставал — и был счастлив. Он, смертный, создавал богов. «Идол» — слово греческое, а венеды святые образа зовут просто: «боги». Это только сарматы богов не режут и не пишут, а воткнут акинак в кучу хвороста и молятся. Хилиарх рассказывал, на юге есть народ, что за грех считает бога изобразить, а молится на голую стену. Вот тёмные-то люди да убогие!
Рода, отца и владыку богов, нужно было вырезать из красного тиса. А тис — добыть в Карпатах. А до Карпат предстояло ещё дойти с боями.
В глухой чащобе едва рассеивал ночную тьму небольшой костёр. У костра сидели двое: мужчина в тёмной одежде, с чёрной бородкой и стриженой макушкой и рыжая женщина, кутавшаяся в чёрный плащ, под которым ничего не было, и прижимавшаяся к мужчине. Обоим было холодно, страшно и тоскливо. Мужчина гладил пышные волосы своей спутницы и говорил тихо, виновато:
— Это я тебя, Нерадушка, втянул во всю эту тьму друидовскую. Мудрости захотел, какой и на небе нет. А ещё больше — власти. «Единство мира — в Трёхликом». Грохнул Трёхликого тёмный лешак оземь, и мир не рассыпался! Зато мы, мудрейшие, по лесам разбежались, будто псы бездомные.
Несколько псов с пылающими глазами и пастями торопливо пробежали мимо костра. Женщина всхлипнула.
— На что нам всё это ведовство проклятое! Бросим его, а, Весок? Поселимся в лесу, ты охотиться будешь, рыбу ловить, я — грибы собирать, ягоды, огород разведу... Были колдун Бесомир с ведьмой Нерадой — и пропали.
Прежде чем Бесомир успел ответить, в его мозгу зазвучал знакомый холодный голос царя друидов:
— Бежать хочешь? От меня, людей или самого себя? Давно ли ты сам добывал себе пищу?
— Не забыл ещё...
— Вот и люди не забудут друида Буссумара с друидессой Смертой. Особенно родичи тех, кого вы портили и приносили в жертву. Теперь, при царе Ардагасте, вас найдут и в нижнем мире. И всё равно вы не сможете обойтись без людей, без их страха и преклонения. В этом проклятие и благословение мудрых. Мы бежим в пещеры и леса, но люди находят нас, а мы — их.
— Что же нам делать? — спросила женщина, слышавшая этот голос столь же ясно.
— Победить! — Голос звучал уже не только в мозгу — в ушах.
Захрустели сучья, и перед костром появился Морвран. Словно сама лесная тьма сгустилась в его чёрную фигуру. В свете костра зловеще блестели бронзовая корона и золотое ожерелье в виде мёртвых голов. Из-за его спины светились глаза пёсиголовцев.
— Победить? Мы испробовали всё оружие...
— Кроме главного — глаза Балора. Пришла пора вернуться древнему страху!
Старший друид с друидессой поднялись — дрожащие, но снова готовые на всё. Теперь они думали не о бегстве — о мести виновникам своего поражения.
Война лесным пожаром распространялась по Приднестровью, и негде было укрыться от этого пожара. Каждому селу приходилось решать: за кого сражаться? Царь Ардагаст шёл с востока, ставя по дороге грубо отёсанные каменные столбы с тамгами — Фарзоя и своей — и облагая сёла данью. Он не требовал непременно воинов, но все знали: на каждое покорившееся росам село могут внезапно налететь бастарны или языги. Эта участь уже постигла несколько словенских сел, отказавшихся дать воинов Церноригу.
На пепелищах вырастали жуткими рощами колья с «желудями Махи» — окровавленными головами. Моргана и Кромм Круайх собирали дань, не дожидаясь Самайна. Но ещё нещаднее бастарнов были языги. Их в народе не зря называли пёсиголовцами. Вместе с языгами в набеги ходили страшнее существа, являвшиеся из неведомых карпатских дебрей, — могучие люди с собачьими головами, сочетавшие человеческий ум с жестокостью зверей. Вот и теперь целая свора их пришла, почуяв кровь и добычу.
Страшнее этой орды могла быть только другая орда. И уцелевшие друиды с местными ведунами и языкастыми ведьмами распускали слухи один страшнее другого: о беспощадных росах и их нечестивом царе, о его всё сжигающей Огненной Чаше и кровожадных союзниках-волколаках. А ещё ходили слухи об идущих на помощь Церноригу закарпатских кельтах и большой языгской орде из Потисской степи. Псы или полки, западная орда или восточная — вот и весь выбор.
Но шли и другие слухи. О Солнце-Царе, добром и справедливом ко всем племенам, как сам Даждьбог. О его волхвах, одолевших страшных друидов и очистивших священные города. О крылатых диво-зверях, помогающих ему. И этим слухам зачастую больше верили — ведь передавать их решались только волхвы светлых богов и другие люди, уважаемые за честность и смелость. И целые сёла поднимались, уходили в лес или на месте давали отпор отрядам Цернорига.
К востоку от реки Гнилой Липы дакийские сёла встречались чаще словенских. Ардагаст не делал различия между двумя народами, недолюбливавшими друг друга. Но тут масла в огонь подлил Андак. На его дружину как-то напала стая волков и убежала в сторону дакийского села. Князь с царевной, решив, что имеют дело с дакийскими оборотнями, сожгли село и увели в плен жителей, хоть те и клялись, что волколаки были какие-то приблудные: разве воин-волк оставит без защиты своё село? После этого многие даки стали уходить в леса и оттуда нападать на росов. Их соседи-словене тоже брались за оружие, село шло на село. Никто не знал, что стравить даков со словенами и росами Андаку приказал через амулет чернокнижник Валент. Он уже добрался до Сармизегетусы и мутил там воду жуткими пророчествами об орде росов, грозящей погибелью всем дакам.
Андак и его приятели-князья предложили очистить край от даков. Но этому воспротивился Седой Волк. Князь-оборотень и его воины сочувствовали другому волчьему племени, хотя прежде и не имели с ним дела.
Чтобы не опустошать целый край, Ардагаст задержал своё войско, а сам с горсткой дружинников стал с помощью Шишка и Волха отыскивать лесные убежища даков и предлагать их старейшинам мир. Те быстро соглашались, убедившись, что от Солнце-Царя ни в какой чащобе не скроешься, а воины-волки у него в чести. Да и вообще даки предпочитали лишний раз выпить и повеселиться, вместо того чтобы воевать, ещё и на своей земле. Они, как дети, радовались миру, и вместе с ними радовался царь Ардагаст. Люди, с утра готовые сражаться с росами, днём уже весело пировали с ними. Почти без потерь росы продвигались на запад, а ироничный Хилиарх сравнивал эту войну с походом Диониса.
За Днестром, над быстрой рекой Луквой тремя уступами поднималась гора. Золотым Током называли её с тех пор, как три века назад Яромир, сын великого царя сарматов Сайтафарна и сколотской царевны, сразил здесь Балора. Взмахнув Колаксаевой Секирой, Яромир покрыл плоскую вершину горы золотом, и на этой золотой площадке не смог устоять великан — ходячий труп, и солнечная секира снесла ему голову. Громадный остов давно обратился в прах, а золото с горы сорвали и увезли какие-то отчаянные греки. Но словене тайком от друидов ходили сюда молиться Даждьбогу и духу Яромира. Однако ночью даже самые отважные не смели приблизиться к горе, когда на её вершине вдруг вставал громадный безголовый призрак, однорукий и одноногий, а на склоне проступало мёртвое лицо, силившееся открыть единственный глаз.
В этот осенний день к подножию горы пришли Цернориг с десятком воинов и Морвран с друидами. Когда верховный друид появился в стане царя на реке Золотой Липе, Цернориг готов был осыпать разбитого царя друидов язвительными насмешками, но Морвран как ни в чём не бывало произнёс величаво:
— Царь, я пришёл спасти тебя. Только взгляд Балора может теперь остановить росов. И вселить мужество в твоё войско.
И царь сразу понял: верховному друиду известно, что власть Цернорига непрочна, а собранное с помощью угроз и расправ войско ненадёжно. Он лишь спросил:
— Балор? Вы сможете снова призвать его из царства теней?
— Его дух не нужно призывать. Он там же, где его голова, усыплённая друидами.
Поделиться книгой: