Путь к золотым дарам

Два друида с лопатами взобрались на середину крутого восточного склона горы. Морвран с остальными друидами стал у подножия горы, а царь и царевич с воинами — по ту сторону потока, впадавшего в Лукву.

Под лопатами обнажилась плита с высеченными на ней тремя косыми крестами. Под пение заклинаний друиды отвалили её, и взглядам кельтов предстала голова раза в три больше человеческой. Лицо, землисто-серое, обрамленное чёрными волосами и бородой, напоминало череп, обтянутый кожей. Нос провалился, иссохшие губы едва прикрывали оскал зубов. Единственный глаз посреди лба был закрыт. Нижний край покрытого складками века подрагивал, длинные мохнатые ресницы шевелились.

Лицо Гвидо передёрнулось при виде такого союзника. Но выбирать не приходилось. Он знал: слухи о кельтах и языгах из-за Карпат его отец распускал сам, звать же на самом деле тех, кто мог прибрать к рукам ослабевшее царство, было опасно.

   — Балор, сын Балора, сильнейший из великанов! Пробудись для битвы с врагами Трёхликого! — воззвал Морвран.

Пожелтевшие зубы раздвинулись, и раздался глухой голос:

   — До каких пор вы будете мучить меня, двуногие и двурукие? Вы вызвали мой дух из Тьмы, подняли из могилы тело, перенесли сюда, далеко от нашего моря, и заставили жить гниющим трупом, ещё и сражаться за вас. Потом вы погребли мою голову здесь, где каждое утро солнечные лучи терзают меня, а тройной знак Солнца не даёт мне выйти. Я покорил вам эту страну, неужели же я не заслужил Тьмы?

   — Ты ещё мало послужил Тьме, дважды побеждённый Солнцем. Телесные радости мёртвому не нужны, но мы дали тебе лучшую усладу духа — месть. Даже погребённый здесь, ты служил талисманом против почитателей Солнца, идущих с востока. Или ты забыл о Луге-Солнце, что изгнал твоё племя с Зелёного острова, ослепил и обезглавил твоего отца? Или о том избраннике Солнца, что здесь лишил тебя тела? Это его потомок пришёл теперь с войском сарматов и венедов, и в руке его — чаша из солнечного золота. Только твой взгляд способен противостоять ей!

Веко чудовища задёргалось, а изо рта вырвался рёв, полный злобы:

   — Месть! Да, пока во мне есть хоть подобие жизни, порождения Солнца не пройдут! Где они? Двигаться я могу и сам.

   — Но ты не можешь сам открыть глаза. Мы будем везти тебя, куда нужно, и поднимать тебе веко, когда нужно.

Четверо друидов с трудом вытащили голову Балора и водрузили её на большую колесницу, запряжённую двумя парами сильных коней. Передок был низок, и возница сидел. За его спиной на высокой подставке под навесом стояла голова великана. Два воина-друида с целым набором оружия охраняли её, а два — стояли с железными вилами, чтобы поднимать веко.

Когда отряд подходил к Днестру, из соседнего села вышла толпа словен и даков. Размахивая оружием, они кричали:

   — Вот Чернорог с Морвраном! Бей их, чтобы не ушли! Принесём их головы Ардагасту!

Цернориг со своими испытанными дружинниками легко отбился бы от таких противников. Но он решил испытать новое оружие — живое и в то же время мёртвое. Два друида не без труда подняли тяжёлое веко. Последнее, что увидели стоявшие впереди поселяне, был огромный чёрный глаз. Налитый кровью белок, а посреди его — словно окно во Тьму, безжалостную ко всему живому. Потом накатилась волна непереносимого жара, и толпа осела наземь кучами пепла и пережжённых костей. А волна покатилась дальше, обращая в золу мазанки и землянки, а людей и скот — в обугленные трупы. Бежать не успел никто.

Словно раздуваемый ветром пожар, неслась по приднестровской земле весть: «Балор вернулся!» Никто толком не знал, идёт ли сам великан, или его призрак, или одна голова то ли катится, то ли летит, то ли везут её в колеснице. Кто сам видел, от того один пепел остался. Одни, вконец запуганные, покорно шли в войско Цернорига. Другие разбегались по лесам. Третьи уходили на восток, в войско Солнце-Царя. Если он не остановит волошское страшилище, то кто же?

В первые дни месяца паздерника[26] росская рать вышла к Золотой Липе. На её западном берегу стояло готовое к бою войско бастарнов. На восточном раскинулась удобная для битвы обширная поляна. Но росы не выходили на неё, хоронясь в глубине букового леса.

Царь Ардагаст в невесёлом раздумье теребил повод. Вот они, бастарны, не сильнее, а слабее, чем в истоках Збруча. Меньше стало опытных, безудержно храбрых воинов в рогатых шлемах, зато больше словен в кептарях и даков, которым воевать теперь ещё меньше хочется. Совсем мало осталось колесниц, и ненамного больше стало конных языгов. Но в самой середине строя стоит зловещая чёрная колесница с деревянным сооружением, завешенным спереди чёрной тканью.

Ударь с любой стороны — развернётся колесница и сгоришь в пекельном огне вместе с войском без всякой пользы. И не выбьешь проклятый глаз — все стрелы сгорят на лету. И магической завесы против его взгляда не построить — того все волхвы богитские и звенигородские не смогли. Так объяснил Вышата. Эх, знал бы заранее, послал десяток дружинников с волхвом, чтобы выкопали и сожгли Лихо Одноглазое!

Размышления царя прервал старческий голос, насмешливый, но не злой:

— Что же ты, Солнце-Царь, с войском в лесу хоронишься? Долго не удержишься, сожжёт Одноглазый лес вместе с вами. А люди ждут, думают: ты всё знаешь, отовсюду выведешь.

Перед Ардагастом стоял старичок с бородкой, в белой полотняной одежде и островерхой шапочке и хитро усмехался, словно предлагал несмышлёнышу простую, но нелёгкую загадку.

   — Зачем смеёшься, дедушка? Будто сам знаешь, как его одолеть. Того и мои волхвы не знают.

   — Так и я не знаю, хоть и говорят, что я мудрее всех, — развёл руками старичок. — А подсказать могу. Старшего Балора, отца этого, одолел Луг — вы его Даждьбогом зовёте. Не то камнем из пращи злой глаз выбил, не то железным бруском раскалённым, не то золотым копьём.

Зореславич прикинул расстояние. Сгоришь, прежде чем подберёшься с пращой или бруском. Да и не держал он пращи в руках лет с тринадцати. Не в чести она ни у венедов, ни у росов. А копьё...

   — Нет у меня солнечного копья Ярилиного. А Колаксаева Секира богами от людей скрыта.

   — А Чаша Колаксаева? Она, правда, отлита, чтобы мудрости таким, как ты, Солнце-Царям прибавлять. А ты ею всё дерёшься, будто на пиру пьяном.

Ардагаст вопросительно взглянул на Вышату.

   — Думал я и о Чаше, — ответил волхв. — Опасно. Выдержит ли солнечное золото Балоров взгляд — неведомо. А тебе, царь, доверено Колаксаев дар сохранить, а не погубить. Иначе и остальные два дара к людям не вернутся.

   — Если царства не сохраню, будет хуже.

Старичок потеребил бородку:

   — Выдержит ли земное солнечное пламя — и я не знаю. Только можно к нему ещё и небесное добавить. Солнце-то как раз за вами.

Ардагаст взглянул на небо, сплошь покрытое серыми облаками, сквозь которые едва просвечивало утреннее солнце.

— Тучи разгонять-то не разучились? Это и деревенский волхв умеет, — усмехнулся старичок. — Ну, а мне пора. Не люблю я на битвы смотреть, разве что сверху.

Из головы у старичка вдруг выросла пара сияющих, сотканных из одного света рогов. В следующий миг они погасли, а сам старичок пропал, словно вовсе не был. «Велес!» — зашептались поражённые дружинники.

За рекой уже шумели, хохотали, выкрикивали насмешки и оскорбления. Тому, что облачная пелена вдруг разошлась и ярко засияло солнце, никто, даже друиды, не придал значения. Но вот заревели боевые рога, и на поляну, блестя доспехами, выехала конница росов. Цернориг пренебрежительно усмехнулся в накрашенные усы. Трусливые глупцы! Похоже, не знают, что голова Балора — на колеснице, и потому искали, где же прячется страшный великан, не нашли и наконец осмелели. Пусть подойдут ближе: сила испепеляющего взгляда чем дальше, тем слабее. Вот они на ходу строятся в клин...

Черной колесницей правил сам Гвидо. Молодые глаза царевича ясно видели на острие клина трёх всадников. Вот великан-индиец, вот Хор-алдар с соломенными волосами, а посредине — златоволосый царь росов. Меч его покоится в золотых ножнах, нет в руках и копья. Лишь золотая Чаша — сгусток солнечного пламени. Ему, Гвидо, предстоит одолеть его маленькое солнце невиданным оружием — живым и мёртвым сразу. Да, этот обрубок исполинского трупа за его спиной — лишь огненный меч в его руке. Но откуда это чувство, будто он сам превращается в Балора или другое порождение Тьмы, злое и уродливое? А может быть, Ардагаст сейчас одумается и запросит мира? Царство, владеющее оружием Солнца и оружием Тьмы, будет непобедимо.

Но раздалась короткая, безжалостная команда Цернорига. Гвидо весь напрягся, сжав вожжи. Сейчас за его спиной дюжие друиды, отдёрнув завесу, поднимают вилами веко чудовища...

В тот же миг росский клин, словно дерево от удара молнии, раскололся надвое. Вишвамитра и Хор-алдар отвели каждый свою половину клина к окраинам поляны. Посредине остался, спрыгнув с коня, лишь царь росов. Из его вытянутой руки, сжимавшей Чашу, ударил, будто золотое копьё, пламенный луч. И бил он прямо в открывшийся губительный глаз.

На половине дороги луч вдруг остановился, наткнувшись на незримую преграду. Ардагаст всеми чувствами ощутил, как катится на него волна жара и другая волна — лютой, неизбывной злобы ко всем людям, ко всему живому, к утреннему солнцу и его подобию в руке маленького двуногого. Мертвеца не отпускали в могилу, и он готов был уничтожить всё живое и светлое, всё, не похожее на него.

Эта незраимая волна была страшнее стены пекельного пламени. От жары трудно было дышать. Доспехи раскалялись. Зореславич сбросил шлем, но панцирь снять было нельзя. Ещё хуже жары была накатывавшаяся слабость. Он знал: защитники Звенигорода, на которых пал взгляд Балора, не сгорели, но ослабели настолько, что горстка кельтов перебила их всех. Если бы кто-то напал сейчас на Ардагаста с обычным оружием, царь не смог бы отбить мечом и двух ударов.

Но никто не смел вмешаться в такой поединок, даже послать стрелу. Потому что чести такой удар никому не мог принести. Церноригу оставалось лишь жалеть, что он не римлянин и командует не легионерами, приученными выполнять любые приказы.

Оба войска замерли друг против друга безмолвно, будто при самом священном обряде. На их глазах словно само Солнце сражалось против Тьмы. А разве можно вмешаться в битву богов, когда они сами о том не просят?

Но пока воины бездействовали, сражались маги. Морвран понимал, что лучи утреннего солнца, бьющие прямо в глаз Балора, ослабляют его губительную силу. Потому он приказал друидам нагнать на солнце тучи. Сам же вместе с Бесомиром и другими наиболее опытными чародеями принялся насылать на Ардагаста самые опасные и изощрённые чары. В Чаше сила богов, но держит её всего лишь человек. Не выдержит сердце, подломятся ноги, опустится рука, и тогда...

Но чары натыкались на крепкую невидимую преграду, которую держали Вышата с Миланой, а затем и Мирослава со Святомыслом, ставшие ближе к Ардагасту, чтобы усилить цепочку. А дреговицкие волхвы усердно работали жезлами с пожирающей лягушку змеёй, отгоняя тучи назад.

Тучи, клубившиеся прямо над головой Ардагаста, пролились слепым дождём. Сразу стало легче. Он вдруг, словно наяву, увидел за собой всю бескрайнюю степь, протянувшуюся до золотого Алтая и солнечной Бактрии. Это её передовые воины стояли здесь, на лесной поляне, верили ему и не уходили, хотя знали, что обратятся в пепел, если он не выстоит. А за столпившимися за рекой бастарнами он увидел Рим с его надменными сенаторами, алчными торговцами и прочими бесчисленными дармоедами, богатыми и бедными. Это им нужно, чтобы тут истребляли друг друга племена, едва знакомые им по имени. На них бы обратить глаз Балора! Нет. Не должно быть такого мерзкого, трупного оружия ни у кого. Даже у него, Солнце-Царя.

Превозмогая усталость, под струями дождя Ардагаст медленно двинулся вперёд. Кто сильнее — живой или труп? А навстречу ему катились волны жары, злобы — и боли. Да, живого мертвеца терзала боль. От солнечного света, от золотого луча, действие которого он своим взглядом мог лишь ослабить. И нельзя было ни отвести взгляд, ни закрыть глаз — это за великана решали его мучители. Зореславичу стало жаль чудовища, порабощённого безжалостными людьми. Но он чувствовал, что ещё сильнее желания умереть в великане жажда мстить всем двуногим. Нет, такое создание нельзя было оставлять в этом мире.

А царевича Гвидо снедало нетерпение. Что это за бой — не нестись вихрем, не разить сталью, а сидеть и ждать, пока враг устанет? Нельзя даже развернуть колесницу, направить взгляд Балора на жмущихся к опушкам росских всадников. Ведь тогда луч маленького солнца сожжёт голову вместе с колесницей. Царь росов не замешкается: в бою у него мечи мелькают, как молнии. И когда росич шагнул навстречу, кельт не выдержал и погнал вперёд колесницу. Смять этого упорного венеда — не копытами и колёсами, а силой губительного глаза, которая чем ближе к врагу, тем больше! Мучения Балора Гвидо чувствовал не хуже Ардагаста, но царевичу не было до них дела: меч в руке хозяина страдать не должен. Другое холодило сердце: он словно сам становился Балором, проникался его болью и ненавистью. И солнце слишком уж сильно било в глаза. Но остановиться царевич уже не мог...

Словно само пекло неслось на Ардагаста четвёркой вороных. Горячий ветер бил в лицо, как когда-то в хорезмийских Чёрных песках. Струи дождя обжигали, шипели на вновь раскалившемся панцире. И нельзя было ни отскочить в сторону, ни даже ослабить затёкшую руку: сгоришь, и не пустят в Ирий душу того, кто дрогнул, не выстоял до конца и тем погубил себя и войско.

А к колеснице с двух сторон уже мчались, гремя доспехами, два всадника. Над поляной разнеслось «Харе Кришна!» и «Мара!». Вишвамитра и Хор-алдар, воин Кришны и Солнечный Князь! Простая мысль так и не посетила Гвидо: если ты сделался воином Тьмы — наткнёшься на воинов Солнца. И они не дадут затоптать своего царя. Воины на колеснице схватились за луки. Одна стрела застряла в панцире индийца, другая — в густых волосах сармата, оцарапав висок. Но не этим лучникам угрожали копья росов. «Вилы, Хор-алдар!» — крикнул индиец, и сармат понял его сразу. Длинные наконечники одновременно вонзились, пробив кольчуги, в бока друидов, державших вилами тяжёлое веко Балора, и оно тут же опустилось, закрыв испепеляющий глаз. Колесница опрокинулась. А голова великана, выпав из неё, подпрыгнула и вдруг покатилась, будто мяч, назад к реке. Оба всадника догнали бы её и изрубили мечами, но их задержали два оставшихся друида-воина с колесницы. Пока удалось с ними справиться, голова с невероятной быстротой пронеслась между двумя ратями и покатилась куда-то на юг.

Бешено мчавшиеся кони протащили колесницу дальше, и Ардагаст еле успел отскочить. Гвидо бросился с мечом к царю росов, но тому было не до поединков с честолюбивыми царевичами. Подоспевший Неждан так ударил кельта копьём в голову, что тот рухнул, окровавленный, и Сарматич счёл его мёртвым. А царю уже подали коня, и он стал быстро отдавать распоряжения.

Двумя клиньями — против колесниц и языгов — конница росов поскакала к реке. Посредине двинулись пешцы. Но сражаться не пришлось. Да как биться с теми, кого сам Балор остановить не может? И за кого? Кому оно тут родное, это царство бастарнское, с его буйными воинами, лютым царём и страшными друидами? Первыми бросились врассыпную даки и словене. Следом погнали коней на юг языги. За ними вихрем унеслись на колесницах царь и его ближайшая дружина, бросив пеших бастарнов. Те, спасаясь от сарматских копий, разбежались по лесу. И ни у кого не вырос на лбу светящийся рог «бешенства героя». Думали уже не о славной смерти, а о том, чтобы живыми добраться до родных сел. Кто придумал, что с росами нельзя жить, друиды, что ли?

Пеших беглецов в дубравах не стали и искать. Оставив своих пешцев отдыхать в захваченном стане, Ардагаст с конницей отправился преследовать остальных бежавших. Росы скакали обоими берегами Золотой Липы. Но на берегу широкого Днестра увидели лишь костёр из брошенных колесниц. От живших здесь даков узнали, что не только языги, но и бастарны переправились вплавь, боясь не успеть построить плоты. Но больше всего запомнилось дакам чёрное, круглое, лохматое тело, катившееся впереди всех, переплывшее Днестр и унёсшееся дальше. Немногие сумели разглядеть в нём жуткую человеческую голову. Запомнили ещё, что беглецы подались на восток, а один отряд, где все были в чёрных плащах друидов, — на юг.

Указав рукой на качавшиеся на воде рогатые шлемы, пожилой дак насмешливо сказал:

   — Так спешили, что и Марики не побоялись. Вот она с подругами их к себе и утащила.

   — Марика — это русалка? — спросил царь.

   — Лет семь назад она была первой красавицей в нашем селе. Не только наши парни — и дружинники на неё заглядывались. А она полюбила Яська-словенина, царского раба. Тот, правда, и сам был красив — чернявый, как мы, даки, и силён на редкость. В царском доме работал — вот он, на холме, победнее Оленьего дома, конечно. То ли впрямь она ему сказала, то ли придумал кто: «Пойду, мол, и в рабыни, лишь бы с тобой быть». А только донесли об этом Церноригу, когда он с дружиной в доме пировал. Царь велел их обоих привести и говорит: «Проверю, годишься ли ты, дакийка, в царские рабыни. Жди меня в спальне. Если сгодишься — хоть завтра позволю моему рабу взять тебя». А дружина с гостями табуном ржут. Ясько в лице переменился, толкнул Марику за дверь: «Беги!» А сам встал в дверях, сорвал со стены боевой топор: «Выходи со мной биться, царь! Эта рабыня дорого стоит — мою жизнь или твою!» Царь остановил дружинников, встал и пошёл на раба с мечом. Сам и ниже, и слабее Яська, и под хмельком уж сильно — а выбил у него топор из рук с трёх ударов и мечом по голове оглушил. А за Марикой гонялся с дружинниками по днестровским камышам, как за дичью. И кричал: «Выходи, твой Ясько дёшево продал тебя — за четыре удара!» Так он её и не поймал, и живой её с тех пор никто не видел. А вот мёртвой — многие. Она теперь среди русалок первая. Потому и боятся здесь царские дружинники купаться и переправляться тоже: кого-кого, а их непременно русалки топят.

   — А что же Ясько?

   — Пропал. Одни говорят — утопился, другие — повесился, третьи вроде видели его в лесах за Днестром, оборванного, заросшего, будто лесной дух.

   — Попадётся мне этот Цернориг — приведу его сюда и самого к русалкам отправлю. Даждьбог свидетель! — простёр руку к спавшему за Днестром солнцу Ардагаст.

После недолгого привала конница росов переправилась через Днестр. Хор-алдара с большей её частью царь послал на восток, вслед за беглецами. Ратшу с сильным отрядом — на запад, освобождать невольников в Калуше. Сам же с дружиной, русальцами, нурами-волколаками и волхвами поскакал на юг. Голова Балора! Этот сеющий смерть труп нужно было догнать и уничтожить, пока им снова кто-нибудь не овладел на погибель остальным людям.

За Днестром леса были гуще, а сёла попадались реже, чем к северу от него. От недоверчивых, напуганных небывалой войной лесовиков трудно было допытаться, куда же подались чёрные всадники и живая-мёртвая голова. Тогда царь пустил вперёд Волха и его оборотней. Трупный запах головы Балора держался долго. Волколаки рассыпались широкой цепью, и вскоре торжествующий вой известил о том, что след взят. Самым удачливым, однако, оказался не оборотень, а настоящий волк — Серячок. Началась охота живых за мёртвым.

След вывел к селу Толковины, где купцы из-за Карпат обычно нанимали проводников и переводчиков. Местный жрец Рода сказал Святомыслу, что сегодня друиды, окружив что-то похожее на голову жуткого идола, не то молились ей, не то заклинали на разные лады. Был среди них и царь друидов в своей бронзовой короне.

Солнце клонилось к западу, к предгорьям Карпат, и вслед ему скакал отряд царя. Приходилось спешить. Удалось ли друидам снова подчинить себе голову, и насколько? Не ждёт ли росов в какой-нибудь дубраве смертоносный взгляд? Добравшись до села Тисменица, росы увидели на его месте пепелище. То ли встретили здешние словене друидов рогатинами, то ли захотели колдуны на них попробовать: не ослабел ли взгляд великана после схватки с Солнцем? Огонь действительно был не столь уж силён: многие трупы едва обуглились. Наблюдательный глаз Вышаты заметил в траве несколько изломанных толстых рогулек из дерева. Как видно, чтобы поднимать веко Балору, годились только железные вилы, да и непростые.

За селом несла тёмные воды река Ворона. А за ней духовный взор Вышаты разглядел среди лесистых холмов всадников в чёрных плащах. Они уходили вверх по реке, а вместе с ними катился большой тёмный предмет. Росы преодолели реку — неширокую, но с трудным для переправы илистым дном. Теперь врагов можно было преследовать на слух, и волколаки, снова приняв человеческий облик, вскочили на коней.

Последним скакал Хилиарх. Ему сегодня решительно не везло. Сначала, ещё на Золотой Липе, выпили с Шишком дакийского вина — превосходного на вкус, но очень уж крепкого. Лешему хоть бы что, а эллин еле в седле держался, хотя, казалось бы, привык среди скифов к неразбавленному вину. На переправе его едва не утащил на дно водяной, имевший особый нюх на пьяных, ибо сам, как и весь его род, любил хмельное. К счастью, оказавшийся рядом Неждан послал речного хозяина на дно и ещё глубже и дальше. Теперь, на Вороне, грек снова упал в воду на мелком, перемазался в иле, а сухой одежды уже не было. Хмель от двойного купания и скачки прошёл, но голова сильно болела, и эллин предавался на скаку размышлениям о пагубности ненасытной погони за подвигами, в чём упрекали даже великого Александра столь мудрые авторы, как Каллисфен, Клитарх Александрийский и даже тот, кто сочинил под именем Каллисфена несусветные басни о покорителе Азии...

Вдруг на глаза Хилиарху попалась небольшая уютная долина. У ручья паслись овцы, и пастушка-словенка, здоровая, привлекательная на вид, сидела на камне и пряла шерсть. Пышные рыжие волосы выбивались из-под платка. Грек остановил коня, поздоровался по-венедски и хотел попросить овечьего молока. Но тут из-за деревьев выскочил волк. Овцы испуганно сбились в кучу, но зверь бросился не к ним, а к женщине, злобно зарычал, залаял. Она в страхе сжалась, завизжала:

   — Защити, росский воин!

Хилиарх взялся за меч, но вдруг узнал Серячка. Тот ни на кого зря не бросался и стад не трогал. А женщина вела себя как-то странно, старательно прикрывая подолом камень, на котором сидела. А из-под подола выбивалось что-то, похожее на волосатую кошму.

   — Кто ты такая? А ну встань!

Женщина завизжала ещё громче. Хилиарх бесцеремонно сгрёб её рукой за волосы, отшвырнул... Вместо камня лежала голова Балора, и лохматое веко её подрагивало. А над долиной уже разносился голос лешего:

   — Ах ты, ведьма рыжая! Думала, мы тебя одетую не узнаем?

Нерада сбросила платок, взвихрила руками рыжую гриву:

   — Да, я ведьма! Поезжайте прочь и забудьте, что видели, не то в камень вас обращу, а собачонка вашего — в крысу!

Не дожидаясь, пока из него сделают крысу, Серячок молнией бросился на ведьму, сомкнул на горле челюсти. Хилиарх выхватил меч, но удара уже не понадобилось. А голова Балора подскочила и покатилась вниз по долине.

   — Куда? — взревел Шишок, бросился следом, догнал, облапил и упал, едва удерживая рвущуюся из рук голову.

Подоспевший волк вцепился в густые космы чудовища.

   — Эй, росы, сюда! Поймали, что ловили! — заорал лесовик во всё лешачье горло.

Хилиарх подбежал, поднял меч, но, взглянув на свой короткий римский клинок и на морщинистую кожу века, передумал. Кожа наверняка не хуже носорожьей, да и черепные кости... Вспомнив «Одиссею», эллин поднял обломанный ствол осины и немного затесал его мечом.

   — Э, нет, гречин, колом лучше я, а ты пока держи!

Норовистая голова потащила за собой не слишком сильного грека, и тот сумел её удержать, лишь зацепившись ногами за корень. Леший, крякнув, всадил кол в глаз чудовищу. Брызнула бело-красная слизь, прожигая насквозь кафтан лесовика. Дерево пробило кость черепа и глубоко вошло в мозг. Голова замерла неподвижно, а рядом с ней поднялась полупрозрачная тень одноглазого великана.

— Благодарю тебя, лесной дух. Всё-таки меня убил не человек, — произнёс призрак и растаял в вечерних сумерках.

Из-за дерева робко вышел перепуганный пастух, которого чары Нерады лишили на время голоса и движения.

Когда в долину въехали росские всадники, леший и грек встретили их, сидя на голове гиганта и попивая овечье молоко. Вишвамитра, подняв обеими руками кханду, разрубил крест-накрест мёртвую голову. Её остатки русальцы сожгли на осиновых дровах, а пепел бросили в Ворону.

Морвран с Бесомиром недоумевали. Всё шло по их хитроумному плану: увести росов от головы Балора и заманить на речку Велесницу, где их ждало кое-что не лучше исполина. Вместе со скачущими друидами катился, изображая голову великана, чёрный мяч, в который обратилась ещё одна ведьма-друидесса. И вдруг росы повернули назад. Верховный друид мысленно вызвал Нераду, потом Балора. Оба молчали. Тогда он послал Бесомира. Тот подобрался поближе к укромной долине. То, что старший друид там увидел, заставило его бессильно опуститься на землю.

Слёзы текли по лицу Бесомира. Он плакал не о сгинувшем чудовище, не о могуществе, которое оно могло дать. И не о любовнице — у него их хватало. А о единственной душе, которой он мог не опасаться, для которой он был просто Бесомиром, а не опасным и мстительным друидом Буссумаром. Теперь-то он не бросит колдовства, не поселится в лесах: не с кем и незачем. Его уже не трогало падение царства бастарнов и могущества друидов. Одно ему оставалось, чтобы жизнь не утратила смысл: мстить Солнце-Царю, погубить и обесславить его.

Росы в тот день не стали дальше преследовать друидов. Весь вечер пировали и веселились в долине, благо баранины хватало, да ещё словене из соседних сел нанесли угощения. А наутро в стане появился незнакомец. Седой, как лунь, длиннобородый, благообразный, он назвался Светломиром, странствующим волхвом. Вышата о таком слышал, но не встречался. Гость сообщил, что друиды разбежались по лесам и ловить их теперь можно разве что поодиночке. С чувством, но без заискивания восхвалил великие подвиги царя росов. Потом сказал:

   — Есть подвиг, царь, одного тебя достойный. В истоках Велесницы появились два чудовища. Одно — Сыроед, великан одноглазый. От его взгляда вода пропадает, уходит под землю. Другое — змей, что воду выпивает из рек, озёр, облаков. И нет на них управы ни от людей, ни от богов.

   — Здешние словене мне о них не говорили, — удивился царь.

   — Боятся, вот и не говорят. Ты ведь избранник светлых богов. А чудищ тех послал бог Велес.

Словене вдруг наперебой заговорили:

   — Житья от них, проклятых, нет! Сыроед только дичь да скотину жрёт, а змей ещё и людей норовит! Этим летом засуха, вдруг и на тот год? Осень-то какая сухая! Велесницы уже нет, Ворона обмелела, скоро и до Днестра доберутся!

   — Вот видишь! Целый край гибнет от этих тварей, и некому их одолеть, кроме тебя, непобедимого Солнце-Царя! — сказал Светломир.

   — Защити нас, Солнце-Царь! — разом зашумели словене. — Все знают: ты силён, как Перун, и справедлив, как Даждьбог! Перед твоей Огненной Чашей никто не устоит!

   — Да что нам Велес! Ты, царь, одолел саму Ягу-Смерть! — лихо воскликнул Неждан.

Дружинники одобрительно загудели. Волх хищно осклабился, полный охотничьего азарта:

   — Охотились мы на пекельных тварей, поохотимся и на Велесовых. Нам, волкам, лишь бы Ярила, волчий бог, не прогневался да Девана-охотница.

Взгляды всех обратились к Ардагасту. А он чувствовал: поднимается какая-то могучая, но мутная волна, способная вознести их всех высоко и неведомо куда сбросить. Царь взглянул на тех, кому рассудительность не изменяла никогда, — на Вишвамигру, на волхвов. Кшатрий медленно проговорил:

   — Индра-Громовержец сразил змея Вритру, что преграждал путь водам, и его брата Валу, похитителя скота. То был величайший подвиг царя богов. И величайший его грех, ибо убитые были брахманами. Что не мешает брахманам воспевать этот подвиг в сотнях гимнов, — усмехнулся индиец. — А помощником Индры в этом деянии был Вищну-Солнце. Этот Вала — не родич ли Велеса, скотьего бога? А ещё Индра поразил змея Шушну, насылавшего засуху. Если уж воинам грешить, то только так.

   — Да. Вы, воины Солнца и Грома, служите молодым богам, сильным и отважным. Что вам старый бог-колдун? Его время давно ушло, — сказал странствующий волхв. В его спокойном тоне слышался вызов.