Помоги проекту - поделись книгой:
Князь-оборотень с дружиной снова отдали воинам оружие, пригнулись к земле — и вдруг пропали. Только самые наблюдательные из воинов заметили, как к горе поползла стайка муравьёв.
— И я с вами! — азартно воскликнул Шишок. — А ты, Серячок, оставайся, охраняй Милану.
В один миг лешак уменьшился в росте, став вровень с увядшей травой, и побежал вслед за муравьями. Сигвульф прикинул: пока ещё муравьи доползут до вершины... А из ворот города уже выезжали конные языги, и с севера доносился шум битвы. Германец поднял меч:
— За мной, на холм! Упредим языгов. Слава!
Конные дружины словен и дреговичей первыми ворвались на нурское городище, которое никто не оборонял. За ними последовали пешцы. Но, когда большая часть их была ещё за валами, вдруг открылись ворота Звенигорода, и из них с гиканьем и криком «Мара!» вылетели конные языги. Железный клин легко разрезал строй венедов. Но в северных воротах старого городища сарматы столкнулись со Славобором и его северянами. Дрогнуло сердце молодого воеводы, когда прямо на него нёсся, громыхая доспехами, языг с длинным копьём. Но не дрогнула рука: послала дротик в лицо врагу, и тот замертво рухнул с коня. Червлёные щиты и копья северян надёжно закупорили узкий проход. Конные венеды наседали на клин с обоих боков, а вскоре к ним присоединились пешие, хлынувшие через невысокий вал, которого не могли одолеть обременённые доспехами сарматы. Побоявшись окружения, языги развернули коней и скрылись в городе.
Венеды подступили к самым валам священного города. Одни забрасывали ров вязанками хвороста, другие прикрывали их, перестреливаясь из луков с языгами. В меткости лесные охотники могли потягаться со степняками. Самые сильные воины несли к воротам дубовое бревно-таран. По совету Хилиарха, таран сверху прикрывали шатром из двух плетёных щитов, хорошо защищавших от стрел.
Но никто, даже Вышата, не заметил, как в укромной пещере, скрытой под валом городища с наружной стороны, вспыхнули два жёлтых огонька. Из тьмы пещеры появились сначала мощные перепончатые лапы с острыми когтями, потом голова, похожая на львиную, потом покрытое чешуёй туловище и, наконец, бычий хвост. Извиваясь змееподобным телом, тварь выползла на гору как раз между валами городища и города и только тогда издала громогласный рёв, разинув клыкастую пасть.
— Тараска! Тараска! — в ужасе закричали местные словене.
Это чудовище, вызванное друидами из нижнего мира, нападало на людей и скотину и на берегу, и в лесу, и в реке, заставляя откупаться жертвами и пастухов, и рыбаков, и охотников. На этот раз первой её жертвой стали те, кто нёс таран. Одним ударом лапы она смяла щит, повалила людей наземь вместе с бревном и принялась зубами и когтями хватать всех, до кого могла дотянуться. Львиная голова чудовища возвышалась над людьми и конями, а мощный хвост сметал с пути всех, пытавшихся приблизиться к нему. Ни стрелы, ни копья не могли пробить блестящую чешую. Но тут Славобор, уже бившийся в земле голяди с подземным ящером, быстро поджёг вязанку хвороста, швырнул её в морду твари. Его примеру последовали другие воины. Взревев от боли, тараска попятилась.
— Эй, уродина! Если ты зверь, убирайся в лес. Если рыба — в воду. Нечего тебе делать у святого города! — задорно крикнул северянин.
— В копья её! Все разом! — скомандовал Собеслав.
Увидев надвигающиеся на неё сотни копий, не привычное к отпору чудовище развернулось и, отмахиваясь хвостом от преследователей, поползло вниз по склону. На редкость быстро оно добралось до воды и скрылось в реке под свист и хохот венедов.
Тем временем конница росов вышла берегом Збруча к устью Слепого яра. Над рекой город был защищён лишь плетнём, но склон здесь был слишком крут и обрывист для подъёма, а над яром такой же склон увенчивался валом. Подняться можно было только по узкой стрелке мыса, перекрытой тремя воротами. С горы в росов постоянно летели стрелы, и Ардагаст отвёл конников за ручей, вытекавший из яра.
Часть всадников во главе с самим царём спешилась и пошла на приступ. Одни били тараном в ворота, другие полезли на вал. Стрелы градом сыпались с обеих сторон, заполняя воздух гудением тетив. Дубовые резные ворота с трудом поддавались тарану, поскольку были защищены ещё и чарами, которые сейчас пыталась снять Мирослава. Стройная, с распущенными рыжими волосами, молодая волхвиня стояла под стрелами совершенно спокойно, и не только потому, что её надёжно прикрывали щитами пятеро дружинников во главе с Ясенем. Всякое колдовство требует спокойствия. Не сумеешь сосредоточить волшебную силу — и заклятия останутся просто словами. Если, конечно, волхвуешь, а не дурачишь и не пугаешь людей тёмными речами и размахиванием руками.
Ардагаст одним из первых взбежал на вал, огляделся. Первые ворота упирались в отросток вала, вторые — в самый вал. Значит, можно будет овладеть с тыла сразу обоими воротами. Послав Вишвамитру с частью воинов по валу ко вторым воротам, царь с остальными дружинниками спустился с вала на площадку между воротами. Сейчас, только сдвинуть засов... Но засов, скованный чарами, словно прирос к скобам. А индийцу и его бойцам пришлось ещё тяжелее. Они оказались в узком рву между первым и вторым валами, где трудно было даже размахнуться мечом, отбиваясь от набросившихся со всех сторон бастарнов в чёрных плащах. А стрелы летели с валов, и три громадных ворона реяли над городом, и зловеще клекотал-ревел Див с дуба на Сером Камне.
Морвран в своей пещере довольно усмехнулся. Богини-вороны не торопятся вмешиваться? Их воля. Но Солнце-Царь должен погибнуть не от меча или стрелы, а от одного из посланцев преисподней. Тараске наверх не забраться, но и ей найдётся дело. А царём и его дружиной займутся другие существа.
Внезапно на валу появились, словно из-под земли, жуткие создания: чёрные коты величиной с крупную овчарку, с глазами, горящими огнём, как у их сородичей — пекельных псов. Стремительные, как молнии, они бросались сверху на росов, валили их наземь, впивались когтями и клыками в горло или живот, не защищённые доспехами. Один кот сбил с ног царя, но тут же был зарублен Сагсаром. Ардагаст выхватил из сумки у пояса Огненную Чашу, и вовремя: ещё один кот прыгнул прямо на него. Но золотой луч из чаши настиг пекельного зверя в прыжке, превратив его морду в обгоревший клыкастый череп. Колаксаева Чаша могла обращаться в оружие, но лишь в руках избранника богов и только против бесов или чудовищ, но не обычных людей.
Увидев духовным зрением, что царь в опасности, Мирослава решила оставить неподатливые ворота и вмешаться в схватку. Пекельного зверя может остановить солнечный, а Милослава и её учительница Лютица служили Ладе, чей священный зверь — лев. Оборотившись львицей, волхвиня мигом взбежала на вал и спрыгнула на площадку. Рёв, визг, мяуканье заглушили все другие звуки. Окровавленная шерсть летела клочьями. Следом за отважной чародейкой бегом преодолели вал её верные стражи — Ясень и четверо его бойцов. Коты, почуяв, что напоролись на более сильных и смелых врагов, заметалась в испуге. Теперь уже приходилось не свирепствовать, а спасать свои роскошные чёрные шкуры.
Коты ещё отбивались от мечей дружинников, когда Мирослава-львица внезапно замерла над самым склоном, словно прислушиваясь, и вдруг прыгнула вниз, к подножию горы. Ясень чертыхнулся: он же не кот и не лев, чтобы спрыгнуть с такой высоты, не переломав костей. Потом крикнул Неждану:
— Сарматич, дай аркан!
Когда все пятеро охранников волхвини спустились вниз, то увидели, как она сидит с поднятыми передними лапами и сосредоточенно мурлычет, глядя на скалу. Вдруг из-под скалы вырвался, весело звеня, ручей. Из чистых вод поднялась зелёноволосая, совсем голая русалочка и беззаботно подмигнула опешившим дружинникам:
— Что стоите, парни? Бегом к Хор-алдару! А мы с Быстряной дорогу откроем наверх. Скорее же, пока те не заметили! — проговорила по-человечески львица.
«Те» действительно заметили, но дружинники уже прикрыли волхвиню с русалкой от стрел. Когда Хор-алдар и его воины, приведённые Ясенем, подъехали к источнику, обрыв над ним уже расколола промоина. Обнажив мечи, росы устремились наверх — по ней, затем по склону, и вышли в тыл третьим воротам. Те тоже были зачарованы, но кое-как, с помощью Мирославы их быстро открыли. Вишвамитра и его дружинники к этому времени еле держались в заваленном трупами рву. Не без труда справились и со вторыми воротами, зачарованными крепче. Наконец распахнулись и первые ворота. Защитники валов бежали. Дорога коннице в город была открыта.
А среди конницы, стоявшей внизу, возникло замешательство. Над Збручем внезапно стали вздыматься волны. Выплёскиваясь на берег, волны оборачивались конями. Животные были на редкость красивые и статные, и сарматы бросились их ловить. Но тех, кто вскакивал на водяных коней верхом, те тут же уносили в реку и там набрасывались на незадачливых лошадников, разрывая их в куски. А зубы у водяных лошадей были не хуже драконьих. Другие кони лягали и кусали своих сухопутных собратьев и их всадников и даже бодались внезапно выросшими рогами. В довершение всего из реки вылезла, оглушительно ревя, тараска и принялась крушить лапами, хвостом и зубастыми челюстями всех, кто оказывался у неё на дороге.
Князь Андак очень не любил воевать с врагом сильнее себя, предпочитая добывать славу и богатство за счёт более слабых. Не любил и рисковать собой. Но трусом он не был. Ибо трусу нет места ни в войске, ни в собрании росов. Тем более не трусила злобная, воинственная и честолюбивая Саузард. Кое-как наведя порядок в дружине, Андак приказал гнать чудовищ копьями обратно в реку. Но его супруге этого показалось мало.
— Дурак! Такой подвиг упускаешь! Ну же, быстрее, пока нет ни Ардагаста, ни его выскочек! — Она громко крикнула, указывая плетью на тараску. — Эй, никому не трогать эту тварь! Она — добыча князя Андака!
Всадники раздались в стороны. Мысленно пожалев о том дне, когда Инисмей подбил его похитить дочь Сауаспа (дабы самому не жениться на ней), и громко призвав на помощь Ортагна, Андак взял копьё поудобнее и погнал коня на чудовище. Железный наконечник в локоть длиной пробил чешую и глубоко вошёл в грудь тараске, но сердца, похоже, не задел. Обломав лапой копьё, тварь с истошным рёвом ринулась на Андака. Лошадь споткнулась, упала, и могучая перепончатая лапа превратила её в кучу раздавленного мяса и переломанных костей. Князь чудом уцелел, вскочил на ноги и принялся прыгать с мечом в руке, уворачиваясь от ударов лап и хвоста чудовища, иногда задевая его лапу и надеясь лишь на то, что живучая тварь когда-нибудь ослабеет от потери крови. Одни воины подбадривали Андака, другие смеялись. Царевна скрипнула зубами:
— О, Артимпаса, кого ты дала мне в мужья?
Саузард с криком «Мара!» погнала коня, на скаку прыгнула на шею тараске, ухватилась за гриву и с силой ударила мечом. Огромная лапа уже взметнулась, чтобы прихлопнуть наглухо «блоху» в кольчуге, но царевне повезло: меч сразу рассёк сонную артерию, и чудовище ткнулось львиной мордой в землю, изливая потоки крови. Саузард с торжествующим видом выпрямилась, по-прежнему стоя на шее тараски и поднимая к небу окровавленный меч. Андак проворно забрался на огромную тушу и встал рядом с женой, размахивая мечом. Войско восторженно приветствовало их обоих.
— Зачем тебе было так рисковать? Я бы и сам справился, — сказал Андак жене.
— А я вот за тебя совсем не беспокоилась. Знала: увернуться ты всегда сумеешь, — ядовито-любезным тоном ответила ему Саузард и расцеловала в обе щеки.
А в это время три огненноглазых ворона решили наконец обрушить на венедов и росов тройную смерть.
После бегства тараски Собеслав с Вячеславом снова повели свою рать на приступ — в то самое время, когда царская дружина билась за южные ворота. За нелёгким ратным трудом мало кто из воинов заметил собравшуюся над вершиной горы зловещую чёрную, с красными проблесками тучу. Вдруг трое богинь-воронов разом прокричали, и на головы словен и дреговичей дождём обрушились... жабы. Одно только прикосновение этих крупных чёрных тварей вызывало на коже язвы, от укуса же сильные теряли сознание, а слабые падали мёртвыми. Ратники отхлынули от вала. А безжалостные стрелы оттуда продолжали разить их. Ещё немного — и воины превратятся в беспорядочное скопище людей, способных лишь бежать, давя друг друга и не слушая никого.
А чтобы бежать, достаточно было перебраться через невысокий расплывшийся вал городища. Но на валу — это видели многие, хотя и не все, — стояли невесть откуда взявшиеся воины в полотняной одежде и наброшенных на плечи волчьих шкурах, со скифскими луками и каменными боевыми топорами.
Сквозь тела воинов, словно сотканные из надвигавшихся сумерек, просвечивали деревья леса. Воины не двигались, не угрожали. Лишь смотрели спокойно, испытующе: выдержат или нет теперешние воители? И это их спокойствие невольно передавалось ратникам, заставляло, отмахиваясь от проклятых жаб, с надеждой глядеть не на тёмный лес (разве в нём сейчас спасёшься?), а на князей и воеводу.
Вячеслав готов уже был отвести войско с городища, но Хилиарх, оказавшийся рядом с князьями, крикнул всего одно слово: «Черепаха!» И Собеслав, наслышанный об этом римском приёме, тут же громко приказал:
— Всем прикрыться щитами сверху! А тем, кто ближе к городу, ещё и спереди, от стрел.
Жабы продолжали падать, но теперь они лишь бессильно шлёпались на щиты и наземь. Рать словно засела в неприступном доме из червлёных щитов. А вскоре вместо живых жаб стали падать и рассыпаться прахом и пеплом их обгорелые трупы. Вышата и трое дреговицких волхвов заранее стали по углам городища. И теперь силой их чар над ним возникла чуть заметная мерцающая золотистая завеса. В ней и сгорали падавшие твари. На лошадей же жабий яд не действовал, но, если бы не особое заклинание, они уже ускакали бы в испуге, сбрасывая всадников и давя людей.
Снова громко каркнули трое воронов, и чёрная туча стала наполовину красной, и дождь хлынул из неё. Не простой — кровавый. Эта кровь, горячая, как кипяток, обжигала и разъедала кожу даже сквозь одежду, проникала через щели в щитах. И не выглянешь из-под щита, чтобы узнать, что же там творится в небе — чудища какие-то летучие в кровь бьются, что ли? Или сами небесные боги кровью истекают? На всякий случай князья велели конникам увести лошадей с городища в лес и там их охранять, сами же сошли с коней и остались вместе с пешцами. Три знамени — с чёрным орлом, золотым львом и Перуном-Меченосцем — тоже остались на городище. И небесная кровь стекала по ним, не разъедая, даже не оставляя пятен.
Славобор скрипел зубами. Сердце рвалось повести рать на отчаянный приступ, но умом воевода понимал: так можно только погубить самых храбрых. Этому он научился ещё в зимнем походе, когда чуть не сгорел живьём вместе с дружиной, лихо бросившись к воротам Черноборовой колдовской твердыни. Оставалось стоять, ждать, слушать наглые шутки засевших в городе, ещё и подбадривать своих северян: эка невидаль — жабы, дождь, на то-де и осень...
А четыре волхва взяли в руки жезлы, на которых была вырезана змея, борющаяся с лягушкой. Такие жезлы делались из палки, которой разнимали жабу и змею. Жаба — земля, змея — молния и дождь. Приговаривая заклинания, волхвы дружно замахали жезлами. И, повинуясь им, черно-красная туча двинулась к городу. Друиды, пуская в ход жезлы и заклятия, отгоняли тучу от него. Стиснутая между двух могучих колдовских воль, туча остановилась между валами города и городища и бесплодно заливала смертоносным дождём площадку, с которой все воины уже успели перебраться под защиту городищенских валов и волшебства.
Голодным вороньем каркали в небе три богини, и им вторили все пожиратели падали из леса. Ну где же головы на кольях, одежды в крови, трупы, чтобы их оплакивать... или пожирать? Почему так мало? Двух смертей не испугались эти венеды, вдруг ставшие росами. За Огненную Правду стоят. Так получат третью смерть, огненную! Хоть тогда ни стирать после них будет нечего, ни на колья сажать, ни пожирать — разве почерневшие тряпки, обгорелые черепа да пережаренное мясо. А оплакать можно и поле, покрытое пеплом и обугленными телами. На росов, бившихся за южные ворота, богини не обрушивали жаб и кровавого дождя, только чтобы не задеть своих. Но как только ворота пали, в небе снова раздался тройной вороний грай.
Черно-красная туча вмиг стала огненно-красной. Половина её отделилась и поползла на юг вслед за одной из чёрных птиц-богинь. Другая же стала быстро расти вниз и обратилась в огненную стену — клубящуюся, пышущую жаром, ревущую, будто пламя в кузнечном горне. Стало светло, словно днём или при ночном пожаре, а лесная тьма, окружавшая священную гору, сделалась ещё непрогляднее. Пылающая стена двинулась на лесовиков — и вдруг застыла, столкнувшись на валу городища с другой стеной — золотистой, полупрозрачной. Создали её и держали не боги, а два волхва — Вышата и седой дрегович. Под недовольное карканье богинь красная стена поползла вдоль валов, охватывая непокорное городище. Но всякий раз на её пути вставала золотая стена — живое, доброе пламя против мёртвого и злобного. Потомки траспийских жрецов не забыли среди дреговин древней солнечной волшбы.
«Ох, бежать бы, пока свободны ворота!» — думалось многим. Но призрачные воины в волчьих шкурах все стояли безмолвные и недвижные, такие же суровые и диковатые, как нынешние нуры. Им-то, мёртвым, уже ничего не страшно. Но может, и им приходилось вот так же стоять перед пекельной силой — мало ли было и есть охотников её будить?
А огненная стена уже замкнулась. От жары спирало дыхание, одежда липла к потному телу. Где Солнце-Царь с дружиной? Может, уже сгорели в пекельном пламени? Может, весь мир уже горит в нём? Только пламя вокруг да два огненноглазых ворона в тёмном небе. Кто-то бухнулся на колени, воздел руки, истошно завопил:
— Смилуйся, пощади, богиня грозная, триединая, всемогущая!
— Смилуйся, владычица! — подхватило сразу несколько голосов.
Серой змеёй мелькнул клинок в руке Вячеслава, и закричавший первым повалился с разрубленной головой, так и не поднявшись с колен. Кто-то взмахнул топором, метя князю в голову, но княжич Всеслав одной рукой перехватил древко, а другой всадил акинак в горло нападавшему.
— Кто тут огненной смерти боится? — загремел над городищем голос Вячеслава. — Сгорим — и вознесёмся с дымом в светлый Ирий, к предкам нашим. А кто к ним не хочет, тому среди упырей и навьев место!
— Что ж вы, мужи зрелые? — срывающимся голос крикнул Всеслав. — Я, молодой, больше вашего жить хочу, только не под ними! — Рука его взметнулась, указывая на двух громадных воронов.
— Кровь ваша пёсья, а мать гулящая! — выругался Собеслав. — Кто Яге посмеет молиться, сам к ней прежде других пойдёт.
Славобор же, не тратя слов, хрястнул одного из крикунов кулаком в зубы.
Хилиарх наблюдал за происходящим с философским спокойствием. Хорошо было бы уповать на благого и всемогущего Бога. Особенно сейчас, когда умирать вовсе не хочется, а в Суботове ждёт хорошенькая вдовушка. Но он знал: всемогущих богов нет. Как и всемогущих магов. Четверо волхвов сейчас не просто бормочут заклятия, а вкладывают в них всю духовную и телесную силу. Откажет у кого-нибудь из них сердце, и распадётся золотая стена, и хлынет в брешь всеиспепеляющий огонь Смерти. Не предки ли этих волхвов не сумели остановить Балора? И Ардагаст может погибнуть в этом бою, и Огненная Чаша не всесильна — разрубил же её когда-то фракийский царь. И помчится тогда на восток, сминая всё колесницами, воинство Морганы-Смерти.
Грек вспомнил читанную в Палестине иудейскую книгу о праведнике, обличавшем несправедливого бога. Бог явился и стал восхвалять своё всемогущество. Праведник смирился и был награждён. Не женское ли обличье этого бога каркает сейчас наверху в три вороньих горла? Нет уж, чем покориться такому Вседержителю, да ещё признать его всеблагим и непогрешимым, лучше погибнуть в бою с ним. И стать благим духом, как эти древние нурские воины, и помогать тем, кто продолжит вечный бой на земле, твёрдо зная одно: ни один из злых богов не всемогущ.
А с Серого Камня клекотал-ревел Див, и клёкот его и рёв почему-то казались уже не угрожающими.
О том, что творилось на вершине горы, у её подножия, не знал никто, кроме Мирославы, слышавшей мысленный голос Вышаты. Сражаясь за ворота, она каждый миг ждала, что богини-вороны обрушат свою силу на царскую дружину. Но те, как и всякие стервятники, предпочитали нападать на более слабого. Молодая волхвиня понимала: если что, великий волхв, все силы которого поглощал бой на вершине, не сможет ей помочь, разве что предупредит. А наставница Лютица сейчас может лишь следить за ней из далёкого храма Лады в Почепе да иногда мысленно подбадривать. А опытная и бесстрашная Милана занята у Богита. И наверное, потому Мирослава сражалась так отчаянно, что хотела доказать себе и другим: она не зря училась у великих волхвов и может быть не только чьей-то помощницей.
Когда на вершине лил кровавый дождь, а царская дружина билась за южные ворота, Андак с Саузард, покончив с тараской, принялись за водяных коней. Те пытались скрыться в Збруче, но неожиданно разбушевавшаяся река отшвыривала их на берег. Среди волн были хорошо заметны голые тела водяных и русалок. Хозяева реки гнали из неё буйных и наглых гостей. Особенно охотно взялись за это русалки: Морана, их предводительница, успела поговорить с ними по пути в нижний мир. Сарматы без пощады, хоть и с сожалением, перебили превосходных, но опасных водяных скакунов. А на горе уже гудел боевой рог, призывая росов к только что взятым воротам.
Звеня доспехами, выставив вперёд копья, конница росов железной змеёй вползала в Звенигород. Священная площадь была пуста. Ардагаст ожидал, что конные языги ударят сверху, но из-за внутреннего вала не показывался никто. Лишь стоявшие на валу языги и кельты как-то недружно пускали стрелы. Вдруг раздалось громкое карканье, огненная туча появилась над валом, а в следующие миг... В горах Гиндукуша Ардагасту пришлось столкнуться со снежной лавиной, едва не похоронившей под собой его сотню. Теперь такая же лавина надвигалась на его конницу — могучая и неумолимая, только не из снега, а из огня. Повернуть конников назад? Но в воротах, узких, как горло кувшина, десятки всадников передавят друг друга, закрыв остальным выход.
Громким голосом приказав остановиться, царь взглянул на Мирославу. Ещё несколько мгновений, и даже вера в Солнце-Царя не сможет удерживать воинов от беспорядочного бегства и давки. Спасти войско могло только чудо, и сотворить его должна была эта рыженькая девушка. А у неё, только что отчаянно бившейся во львином обличье, сердце испуганно замерло. Она знала: огонь Смерти можно остановить стеной солнечного огня. И видела духовным взором, как это делали волхвы на городище. Но ведь их четверо, а она одна! «Матушка-наставница!» — вырвался из её души безмолвный крик и понёсся через степи, леса, болота к сердцу Северянской земли, в уютный круглый храм, где перед деревянными идолами Лады и её дочерей Мораны и Лели сидела над деревянной чарой желтоволосая волхвиня с именем и душой львицы, всезнающая, строгая, но добрая, как львица к детёнышу.
«Что это ты, Рыжуля? Рядом с тобой же Чаша», — раздался в сознании девушки спокойный голос наставницы.
— Царь, Чаша! — встрепенулась Мирослава.
Ардагаст вдруг вспомнил, как пламя Колаксаевой Чаши отразило молнии, которые извергали вышедшие из преисподней Великие Медведи. Он рывком вынул Огненную Чашу из сумы и направил верхним краем вперёд. Золотой луч устремился навстречу клубящейся, ревущей огненной лавине, ударил в самую середину её — и растёкся золотистой мерцающей стеной. Губительное пламя, наткнувшись на неожиданную преграду, заревело ещё грознее и потекло с двух сторон в обход.
— Строй солнечную стену, царь! — сказала волхвиня. — Веди её дальше!
Он широко повёл Чашей вправо-влево, и тонкая, но прочная завеса пересекла площадь от вала до плетня над обрывом, надёжно преградив путь огненной смерти. Громадный ворон злобно закаркал. То была Маха — самая кровожадная из трёх богинь, любительница мёртвых голов на кольях. Повинуясь её крику, лавина сползла в Слепой яр и долину реки, быстро потекла вдоль двух обрывов и сомкнулась у южных ворот. Потом стала подниматься вверх, грозя ворваться в город снизу.
— Посолонь, царь! Скачи посолонь! — крикнула Мирослава.
И Ардагаст поскакал сначала вдоль восточного, потом вдоль западного склона горы, объезжая своё войско так, как солнце обходит мир. Рука его твёрдо сжимала солнечную чашу, и мерцающая стена вырастала вокруг священного города. Ни один из воинов, оказавшихся внутри города, не попытался бежать из него — так сильна была их вера в своего Солнце-Царя. Огненная стена стремительно вырастала над обрывами, но не могла смести такой тонкой и слабой на вид завесы.
Часть конницы росов, не успевшая войти в город, подалась назад, подальше от огненной лавины. Воины с трепетом смотрели, как за пламенной стеной исчезает город вместе с теми, кто посмел войти в него вопреки чёрной каркающей Смерти. А на вершине горы такая же стена скрыла рать дреговичей и словен. Андак с Саузард были довольны собой. Они теперь оказались главными среди воинов, не попавших в огненную ловушку — потому что сами туда не спешили, хоть и заманчивы были богатства священного города.
Сгореть в божественном пламени — разве не лучшая участь для Солнце-Царя, его сподвижников и Огненной Чаши? И это же — достойная кара за дерзость перед богами. Певцы у степных костров и в княжеских юртах будут петь песни о подвигах Ардагаста, царя росов. Но последняя из них будет зваться «О гибели воинов Солнца» — чтобы люди знали, почему больше нет и не будет таких великих воителей. А царство, созданное Ардагастом, Убийцей Родичей, достанется дочери и зятю Сауаспа-Черноконного.
Саузард с нетерпением стервятницы ждала: вот-вот раздадутся вопли сгорающих заживо людей, а потом пламя погаснет, открыв взорам площадь, покрытую пеплом и пережжёнными костями. А рядом с царевной стояла не видимая никому, кроме неё, ещё одна всадница в доспехах, с такими же пышными чёрными волосами и хищным ястребиным носом. То была погибшая двадцать два года назад её мать, царица Саузарин. Жена Сауаспа вполголоса поучала дочь:
— Хоть бастарны и разбиты, не пробуй продолжать с ними войну. И с друидами помирись немедля. А потом спеши на Тясмин. Захвати зимовник этого лжецаря со всеми сокровищами, скотом и рабами. Покончи с его жёнами, покуда не родились новые ублюдки с нечистой кровью. И хорошенько плати певцам. Пусть все знают о жестокости и коварстве Убийцы Родичей и о наказании его сильнейшей из богинь.
Андак поёживался, улавливая этот властный голос, и радовался в душе, что не застал воинственную и честолюбивую тёщу живой.
А огненная стена стала загибаться вверху, превращаясь в пылающий свод над бесстрашными росами. По совету волхвини царь стал в середине войска с поднятой Огненной Чашей, и золотой свод не дал огненному обрушиться на людей. Доспехи раскалялись, дышать становилось всё труднее, коней удерживали на месте только заклятия Мирославы. Сомнение впилось когтями в душу царя росов. Не зря ли он завёл дружину в эту ловушку? А может быть, и впрямь кончились его подвиги на земле, и смерть (Морана или Яга?) пришла за ним? Но что станет с Ларишкой и Добряной, с их ещё не рождёнными детьми, со всем его царством? Боги, неужели оно сделается добычей всех этих стервятников — Цернорига, Морврана, Саузард, Медведичей?
Мятущийся взгляд царя встретился со спокойным, твёрдым взглядом Вишвамитры.
— Наша совесть чиста: мы сражались не за одну лишь славу и добычу, но за дело Солнца. Но наш долг ещё не исполнен: священные города не освобождены. Думаю, Господь Кришна не возьмёт нас на небо, пока мы не окончим этот бой, даже если он будет для нас последним. — Кшатрий сложил ладони перед лицом. — Харе Кришна!
Хор-алдар неукротимо вскинул голову:
— Если мы сгорим, то станем духами-воинами Солнца. Может быть, только так мы сможем взять этот город.
— Ну что, отец, духами мы с тобой ещё не сражались. Попробуем? — улыбнулся Неждан.
— Да я не то что в духа — в вайюга[24] превращусь, лишь бы добраться до этих трусов и живодёров в чёрных плащах, что прячутся за валами! — взмахнул кулаком Сагсар.
Над площадью, перекрывая злорадное карканье Махи, зазвучал голос Ардагаста:
— Даждьбог-Хорс, Михр-Гойтосир, самый добрый и праведный из младших богов, защитник Огненной Правды! Помоги нам, своим воинам. Возьми нашу жизнь, если нужно, но дай нам победу!
— Дай нам победу, Михр-Гойтосир! — повторило войско.
Подняв Колаксаеву Чашу ещё выше, Ардагаст первым запел по-сарматски древний гимн богу Солнца:
Совсем недавно он пел этот гимн по-бактрийски вместе с Куджулой и его кушанами в страшных пещерах Гиндукуша, и подземные демоны разбегались от них.
Воины подхватили:
Суровы и непреклонны были лица сарматов. Им, пылким и быстрым степнякам, было ещё труднее, чем венедам, стоять недвижно среди огненного пекла. Но никто здесь не падал на колени, пресмыкаясь перед страшной богиней. Трусам нет места среди росов, ибо в степи трусы долго не живут.
Мужчины молились богу небесного огня. А молодая жрица взывала к богиням подземных вод:
— Лада-Мокошь, Мать Сыра Земля! Морана-Вода, Солнца сестра и жена! Берегини, все семь сестёр! Из глубин подземных доброй водой поднимитесь к нам, одолейте злой огонь Яги-Смерти, что не дровами — людским мясом кормится!
В пещере под Серым Камнем Морвран насмешливо кривил губы. «Доброе Солнце, добрая Вода... Силой Солнца можно вызвать засуху, смерть, мор. Силой Воды — наводнение или пагубные для урожая ливни. Если только иметь Знание и смелость его применить. Посмотрим, что запоёт всё это степное и лесное дурачье, когда на него набросятся все силы, к которым оно взывает и в которых ничего не смыслит...»
Духовный взор Мирославы видел, как под землёй устремляются к Соколиной горе потоки воды, как плывут в них семеро прекрасных зелёноволосых девушек с рыбьими хвостами вместо ног. В шести местах разом треснула скала, и забили шесть источников, а седьмой пробила ещё Быстрина, теперь явившаяся вместе с сёстрами в полурыбьем виде. Семь волн ударили вверх, обрушились на огненную стену, и та пошла трещинами, стала понемногу гаснуть. Перехлёстывая через огонь, вода несла облегчение измученным жарой воинам. Среди волн и клубов пара росы замечали зелёноволосых обнажённых красавиц и радостно приветствовали их.
Разъярённая Маха бросилась на пришелиц. Они со смехом то окатывали её водой, то пропадали под землёй. Оперение чёрной птицы быстро намокло. На помощь сестре устремилась Бодуя, более привычная к воде. И тут с Серого Камня раздался крик Дива — на этот раз особенно громкий и воинственный. С векового дуба взлетел, широко расправив орлиные крылья, невиданный зверь — лев с головой орла и гребнем на шее. Его шерсть и перья отливали золотом, излучая сияние, затмевавшее звёзды. Все трое богинь-воронов, оставив всё, бросились на крылатого зверя. Клёкот, рёв, карканье, сливаясь в один дикий звук, огласили Соколиную гору.
Морвран понял: пора вмешаться. Без помощи богинь огненные стены долго не продержатся. Вмешаться можно было и раньше, но триединая богиня обидчива и не любит, когда ей помогают. Теперь, пока не погасли стены, должны загореться четыре костра. Четыре чучела, начиненные живыми людьми, обратятся в огненных великанов. И тогда на пришельцев обрушатся безжалостное солнечное пламя, молнии и полчища зверей. И направлять эти силы будут вовсе не четверо богов (как подумают все невежды), а он, царь друидов. Но сначала должен запылать главный костёр — на Богите, у статуи Трёхликого. Не подчинив эти грозные силы силе Тьмы, лучше их вовсе не вызывать для дел, угодных Разрушителю. Сосредоточившись, Морвран послал мысленный приказ Бесомиру, а затем жрецам в Звенигороде.
Узкий холм спускался тремя уступами к седловине, через которую только и можно было взойти на Богит. На этих уступах шёл бой между венедами и пешими языгами. Копья ударяли в щиты, мечи звенели о панцири, стрелы летели с обеих сторон. Не раз поляне и нуры отбрасывали противников вниз, на седловину, но ударить с неё вверх, на ворота священного города, не пытались. Сигвульф, опытный воин, недавно служивший в легионе, знал, что седловина превратится для его отряда в «площадку смерти», и берег воинов. В городе это заметили, но думали, что венеды ждут откуда-то подкрепления.
Бесомир с Нерадой наблюдали за боем с внутреннего вала, отделявшего среднюю часть города от восточной. Стрелы сюда не долетали. Мудрому не нужно не только трудиться рукамим, но и воевать ими же. Проливать кровь, получать увечья — дело воинов. То есть тех, кто слишком туп, чтобы выучить самое простое заклинание. Есть, правда, среди стражи города и друиды-воины, но выше младшего друида они обычно не поднимаются. Бесомир мог бы и не вмешиваться в сражение. Но не зря же он зовётся по-кельтски Буссумаром — «мощноударяющим». А это — одно из имён Тараниса.
Поделиться книгой: