Путь к золотым дарам

   — Проваливай, племянушка, проваливай. Вы, светлые, больше всего боитесь порядок в мире порушить. А осенью да зимой порядок — это когда тебя тут нет, — ехидно продолжала старуха.

   — Это только вам с дядей в любое время на земле пакостить можно. А Солнце-Царь с вами и без нас справится, вот увидите!

Морана хлестнула коня. Чёрный скакун прыгнул со скалы прямо в бурные воды Збруча, и те сомкнулись над ним и всадницей.

   — А по дороге ещё русалок разбудит да подобьёт на какое безобразие, — проворчала старуха и, расправив широкие плечи, взмахнула косой. — Эх, раззудись, плечо! Да нет, не стану я ни сама с ним биться, ни на колдунов надеяться. Покажу я всей его рати тройную смерть! А тогда будет тут ещё одно капище, главное. Моё! Была Соколиная гора, а станет Воронья.

Старуха вдруг пропала, а вместо неё с седла взлетели три громадных ворона с пылающими огнём глазами и полетели к Соколиной горе, оглушительно каркая. Им откликнулось воронье по всему лесу. Завыли волки, затявкали лисицы, заклекотали орлы. А с вершины дуба на Сером Камне донёсся громовой клёкот, перераставший в звериный рёв. И дрогнули сердца росских воинов. Сарматы, приученные степной жизнью биться в любой день и час, не подавали виду. Но среди венедов напуганными птицами зашелестели разговоры:

   — Пропали мы! Собралось зверье с птицами на наши косточки. Див-Грифон кричит, птица смерти. Кто его услышит, из боя живым не вернётся!

   — Див-Грифон святая, Даждьбожья птица.

   — Да нет, Чернобожья, пекельная! Недаром ему сарматы молятся.

   — Всё равно, богам, видно, поход не угоден. Где видано — на священный град приступом идти?

   — Да ещё на ночь глядя. Хоть бы до утра подождали!

   — Ага, жди. Ночью вся нечисть на нас и навалится.

В довершение всего в лучах заходящего солнца встал призрак. Громадная женщина с косматыми, чёрными с проседью волосами стояла одной ногой на левом, другой — на правом берегу и полоскала одежды, маленькие, будто кукольные, — рубахи, плащи, кольчуги, и кровь стекала с них, делая красными воды реки. Великаншу видели не только конники в долине, но и пешцы, как раз вышедшие на безлесную вершину горы, к расплывшимся нурским валам. Перепуганные голоса становились всё громче, отчаяннее:

   — Бодуя! Богиня волошская, по-нашему Морана... а может, Яга. Она моет порты тех, кто в бою падёт.

   — Крови-то сколько! Все пропадём!

   — Царь с богами тягается, а нам гибнуть!

Чуть ли не каждому мерещилось, что богиня стирает именно его одежду. А крики зверей и птиц, собравшихся пировать среди трупов, не умолкали. Клекотал-ревел с дуба Див, и каркали два огненноглазых ворона, вившиеся над головой богини.

   — Не пойдём на приступ! Пусть царь помирится с друидами!

Громче всех шумели днестровские словене, недавно присоединившиеся к войску. До них уже доходили слухи об односельчанах, уведённых языгами в Звенигород.

   — Молчать, трусы! — рявкнул Собеслав. — Лучше нам всем погибнуть, чем вернуться без чести!

   — Потомки траспиев! Мы посрамим славу предков, если без боя отступим от их священного города! — воскликнул Вячеслав.

   — Вам хорошо про честь да славу говорить, когда ваших княгинь с детьми к друидам не тащат! — крикнул Словении в кептаре.

   — Зачем вас князьями выбирали — чтобы нас на верную смерть привести? — подхватили сразу несколько словен и дреговичей.

Молодой северянский воевода Славобор сжал кулаки. Бабы-портомойницы испугались, ратоборцы! На язык рвались самые обидные слова, после которых мужи хватаются за оружие.

Вдруг перед лицом богини ударил в небо золотистый луч. Бил он из чаши, которую высоко поднимал в руке Ардагаст. И от этого спокойного и чистого света изменилось обличье призрака. Тёмные волосы поседели, лицо стало старушечьим, уродливым, с крючковатым носом и острым подбородком. Всё грозное величие зловещей богини враз пропало.

   — Да это же Яга! — рассмеялся Славобор. — Наш царь эту богиню великую с коня сбросил. Да пошла она, всех чертей мать... к себе самой!

Мужики с хохотом принялись посылать владычицу смерти ещё дальше. Вышата, до сих пор молчавший, со спокойной улыбкой произнёс:

   — Чего испугались-то, мужи ратные? Волки, да воронье, да орлы не наши трупы терзать будут — волохов да языгов. Див кричит не нам — им на погибель. Их порты кровавые стирать некому будет. А кому от страха невмоготу — пусть бежит. В лес, на ночь глядя — зверью да нечисти на поживу. Чтобы навьем[22] домой вернуться на Святки, когда всех нечистых да заложных поминают, — сурово закончил великий волхв. Нет, не зря он пошёл с пешцами, положившись на своего воспитанника — царя да на молодую, но сильную волхвиню Мирославу.

С венедами был и Хилиарх. В эти дни он усердно расспрашивал днестровских словен об их дивной и богатой земле. Венеды и сами охотно слушали многоопытного грека. Вот и сейчас все притихли, услышав его голос:

   — Ксенофонт сказал: воин, что дрожит за свою жизнь, погибает чаще и притом бесславно; тот же, кто не боится смерти, почитая её естественным делом, чаще выживает и добывает славу.

   — Он хоть воевал, твой Ксенофонт? — спросил кто-то.

   — Этот славный полководец благополучно провёл десять тысяч воинов от Вавилона до берегов Понта Эвксинского и написал об этом книгу.

А призрак, осмеянный людьми, уже исчез. Лишь в темнеющем небе к двум громадным воронам опять прибавился третий. С дуба снова прокричал Див. И, словно отвечая на его призыв, снизу запел военный рог. Вячеслав поднял меч:

   — Венеды, вперёд! За землю траспиев, за святой Звенигород! Слава!

Небольшие конные дружины обоих князей первыми устремились к воротам нурского городища.

К югу от Соколиной горы ещё выше и круче её поднималась над золотым морем осенних лесов священная гора Богит. Подняться на неё можно было только с востока, по узкой седловине между ней и соседним холмом. Узкую, вытянутую с запада на восток вершину ограждал каменный вал. Ещё два вала делили городище на три части. В сколотские времена в средней части жили жрецы, а в восточной по большим праздникам собирался народ для молений, пиров и веселья. В западной, самой высокой и самой святой части стоял вырезанный из красного тиса четырёхликий идол Рода — отца и старейшины богов, а вокруг него горели восемь костров. Не было святее этого места во всей земле траспиев. Чтили его, как Золотую гору, на которой стоит светлый Ирий, обитель богов.

Теперь, кроме друидов, на гору мало кого и пускали. Вместо красного Рода стоял трёхликий идол из серого камня. Его четыре грани усеивали изображения отсечённых голов, а внизу кольцом обвивался дракон и терзали останки псы-людоеды. Рядом с идолом возвышался уродливый великан из хвороста, в теле которого были живьём замурованы девять словен из соседних сел. Ещё пятеро — старик, две женщины и трое детей — в страхе ждали своей участи. Со сложенного из камней жертвенника в небо тянулся дым. Друиды в чёрных плащах, словно стая воронов умирающего, окружали святилище и обречённых в жертву. Те уже не плакали, знали: друида не разжалобишь, только получишь посохом в зубы, чтобы священному обряду не мешал. Хотя друид может преспокойно десяток кошек живьём жарить, пока не явится громадный чёрный кот, из пекельных котов старший, и не исполнит то, что друиду надобно. На валах стояли наготове стражи в рогатых шлемах и языги в высоких башлыках.

А возле идола с довольным видом похаживал, важно втыкая в землю посох с вырезанными на нём тремя головами, Буссумар-Бесомир, недавно возведённый в сан старшего друида. Главным друидом Богата остался старик Бритомар — вон как зло смотрит. Но оборону возглавить Морвран поручил ему, Бесомиру. Через него идут мысленные приказы из пещеры под Серым Камнем. Да, нелёгок путь друида. Дубовый венок и стриженую макушку над заслужить. Мазанка на открытой всем ветрам горе или пещера — это не уютная словенская землянка. Зато не нужно теперь ни землю пахать, ни скотину пасти — всё ему, мудрому, глупые принесут, ещё и рады будут, что взял. Впрочем, заставить других себя кормить — это он умел ещё сельским колдуном, когда ловко снимал им же насланную порчу. Или накликал градовую тучу, а потом отсылал её на соседнее село. А когда его пытались проучить — отводил глаза так, что «учившие» до полусмерти молотили друг друга.

Нет, в друиды он пошёл не ради сытной жизни. А ради знания о мире, дающего Силу и Власть. Приднестровские колдуны мало задумывались о том, как устроен мир, сколько голов у какого бога и что они означают. Не было среди них мудреца, подобного Лихославу из Чёртова леса или Чернобору Северянскому. Умнейшие шли в друиды. Если были того достойны. Вот и Бесомира приметил Морвран, нашёл и развил в нём большие способности к чарам. Значит, такая доля у него, Бесомира, — выше, чем у дурачья, неспособного усвоить таинственную мудрость.

Такая же высокая доля и у его любовницы, ведьмы Нерады. Его стараниями она стала друидессой Смертой. Вот она, рядом, рыжая, наглая и весёлая, несмотря на оба своих мрачных имени. Такая же, как в родном селе, где нахально крала и молоко, и масло, и яйца, а ночами скакала верхом не только на сельских парнях, но и на вояках-бастарнах, обращая их в коней.

Серое изваяние было для Буссумара и Смерты не просто идолом, у которого можно что-то вымолить. Они, посвящённые, знали: мир един, и единство его в Трёхликом. Он властен над всеми тремя мирами и четырьмя сторонами света. Он и есть эти три мира. Ибо нет в мире ничего, не подвластного смерти и разрушению. Все боги — лишь его лица. Всё, что зовут добром и злом, одинаково исходит от него. А неучам достаточно верить в добрых и злых богов. Лишь бы только не слушали всяких там светлых друидов и солнечных волхвов, неспособных ни принять, ни понять тайной мудрости и потому враждебных ей.

Преданные ученики Морврана не знали лишь, что их премудрый учитель не так уж уверен во всемогуществе своего повелителя — Трёхликого — и твёрдо верит только в колдовство.

Отряд Сигвульфа шёл пешком к Богиту через густой лес. Нуры и боряне, сами прирождённые лесовики, прищёлкивали языками от восторга. Что за лес! Сколько дичи, да ещё непуганой! Тетерева чуть не сами в руки лезут. А какой медовый дух из бортей! Не зря так весело шагает впереди, выставив косматую бороду, Шишок. А Серячок, словно дурашливый пёс, всё забегает вперёд, чтобы рявкнуть на зайчишку или косулю.

Но не зря рядом с Шишком идут двое: Милана, природная ведьма из Чёртова леса, и деревенский волхв Святомысл — пожилой, невзрачный на вид, в залатанном белом плаще поверх вышитого кептаря. Из местных словен только он и решился вести росских воинов через Богитский лес, куда уже лет двести мало кто осмеливался войти, кроме друидов да самых лихих колдунов. Святомысл много лет служил Роду втайне: друиды не терпели рядом с Богитом жрецов его прежнего хозяина.

   — При сколотах тут, в долине под горами, от Богита на запад до речки Гнилой, леса не было, — рассказывал волхв. — У подножия Богита был посад священного города, дальше — сёла. Глянул проклятый Балор однорукий, одноногий, одноглазый — и остались одни пепелища. На них лес и разросся. Ну, да свято место пусто не бывает. Через полтора века, как только пришли сюда словене, друиды уже тут как тут. Устроились на городище, а в лес и в Збруч таких тварей напустили — лучше не поминать, чтобы не явились. — Святомысл осенил себя знаком косого, солнечного креста.

   — Пусть только явятся — узнают зубы волчьего племени. Не таких чертей этой зимой по лесам гоняли, — хищно осклабился Волх.

   — Я им покажу! Такой лес сквернить! — воинственно подхватил Шишок.

   — Плохо, если из-за них засветло не выйдем к Богиту, — озабоченно покачал головой борянин Ратша.

С неба вдруг слетел крупный сокол и оборотился молодым воином с волчьей шкурой на плечах.

   — Что на городище? — спросил его Волх.

   — Полно друидов, и воинов их, и языгов. А рядом с истуканом каменным чучело хворостяное, ещё больше его. А к колодцу словен связанных повели. В Звенигороде то же самое, только чучел четыре.

Тревога враз легла на лицо Святомысла.

   — Худо дело. Это они самый страшный обряд готовят. Друиды о нём пробалтывались, кто по пьянке, а кто, чтобы страха нагнать. В чучелах тех они будут людей жечь, после того как жертвой в колодце откроют путь пекельной силе. А когда все пять костров загорятся, тут поднимутся силы ещё больше её. Но главный костёр — здесь.

   — Да притом нас уже ждут. И знают, где мы. Я им глаза отводить и не пробовала. Куда нам со Святомыслом против такой колдовской оравы, — вздохнула Милана.

   — Значит, мы должны оказаться на горе прежде, чем они разожгут костёр, хоть бы и весь Йотунхейм с Муспельхеймом[23] преградили нам дорогу, — подытожил Сигвульф. — А ну, прибавить ходу! Этот лес можно пройти за час.

Вдруг впереди из чащи раздался страшный, пронзительный вопль. Плач ребёнка, клич диких гусей и волчий вой слились в этом вопле, полном горя и неизбывной тоски.

   — Началось, — вздохнул волхв. — Банши это.

   — Банник, что ли? — переспросил кто-то.

   — Будет тебе... всем нам баня. Кровавая. Банши — это вроде наших Карны и Жели. Плачут, когда кому погибель приходит, особенно из знатного рода.

   — В моём роду я самый знатный. До меня у нуров князей не было, — усмехнулся в усы Волх.

Воины вздрагивали, хватались за обереги. А вой уже раздавался слева, справа, становился всё громче, невыносимее. Между деревьями появились простоволосые женщины в серых плащах. Одни из них были красивы, но мертвенно бледны, другие же — стары, косматы, с трупными пятнами на лицах.

   — Ах вы, нечисть приблудная! Волков решили воем напугать? А ну, покажем им! — громко произнёс князь нуров и первым издал призывный вой вожака.

Все нуры тут же подхватили, будто стая, учуявшая добычу. Затрещали сучья, зашуршала листва: зверье разбегалось. Вместе с людьми-волками громко выл Серячок. А его хозяин засвистел, захохотал во всё лешачье горло. Когда же ободрившиеся воины разом двинулись вперёд, серые призраки бросились врассыпную.

На открытых местах было ещё светло, но в лесу быстро темнело. В сгущавшейся тьме между деревьями вдруг засветились яркие белые огоньки. Серячок принюхался, тревожно зарычал.

   — Псиной в лесу пахнет. Притом нечистой, — сказал хорошо понимавший по-волчьи Волх.

   — Пекельные псы. Целая стая их тут, — отозвался Святомысл. — Эти не только выть умеют.

Огни приближались со всех сторон. Чаща огласилась лаем, воем, рычанием. Казалось, сама тьма тянула к людям десятки лап, тут же превращавшихся в большущих чёрных собак с пылающими огнём глазами и пастями. Сам их вид леденил душу, колебал мужество. Ненадёжными начинали казаться и своё копьё, и щит, и воинское умение. Кто одолеет этих пекельных волкодавов? Так ли уж сильны ведьма с волхвом и князь-оборотень? Когда-то каждый нур умел обращаться волком хоть на несколько дней в году, теперь же — лишь волхвы да дружинники.

   — Волки! Гони псов бродячих из леса! — зычно крикнул Волх.

Отдав своё оружие простым воинам, дружинники-нуры разом перекувырнулись и поднялись серыми зверями. Сам князь оборотился матерым волком с седой, почти белой шерстью. С воем и рычанием оборотни бросились на чёрных пекельных тварей, не страшась ни мощных клыков, ни огненного дыхания. Серячок отважно бился рядом с сородичами-людьми.

   — Вперёд! В копья, в топоры эту свору! — проревел, выхватывая меч, Сигвульф.

И войско двинулось, ощетинившись со всех сторон копьями. Куда и делся страх! Жутких псов поднимали на копья, рубили, глушили щитами, хоть их огненные зубы порой перекусывали древки и оставляли следы на лезвиях топоров. А Шишок, круша собак выломанной на ходу дубиной, свободной рукой хватал их за лапы, за загривки и бил об деревья.

Вожак, подобравшись сзади к Сигвульфу, вцепился ему в правое плечо. Страшные зубы сокрушили железные чешуйки панциря, прорвали кожаную рубаху и пылающими остриями впились в тело. От огненного дыхания раскалился панцирь, задымилась одежда. Оказавшийся рядом леший ухватил пса за задние лапы и рванул так, что переломал тому зубы и вывернул челюсть. Ударом меча гот добил собаку.

Вскоре злобные, но не привыкшие к отпору псы бросились наутёк. Милана подбежала к Сигвульфу. Заметив на развороченном панцире кровь, волхвиня заставила мужа снять доспех, быстро перевязала рану и зашептала над ней, унимая кровь и боль. Гот всем видом выражал нетерпение, но в душе был рад передохнуть после схватки. Волх, уже вернувшийся в человеческий облик, усмехнулся:

   — Ты бы, Милана, хоть собакой оборотилась да псам этим взбучку задала. Вы, ведьмы, это умеете.

   — Умею, но не хочу, — вскинула на него глаза волхвиня. — Чтобы вы, мужики, меня потом сукой не называли. А в кобеля могу хоть кого из вас оборотить.

   — Твои шутки, князь, нехороши, — недобро взглянул на нура германец.

   — Не ссорьтесь, воеводы. У вас сегодня ещё будет, с кем биться, — примирительно сказала Милана.

Вскоре отряд вышел на обширную поляну. Из-за деревьев уже была ясно видна вершина Богита. И тут из чащи раздались странные звуки: словно много людей не шло и не бежало, а прыгало по лесу.

   — Фаханы, родичи Балора! — предостерегающе воскликнул Святомысл. — Глаз-то у них не очень силён, а силы и лютости хватает...

На поляну стали не выбегать — выпрыгивать существа, словно явившиеся во сне, навеянном злым колдуном. У каждого была лишь одна нога, выраставшая посредине туловища, одна рука, что росла прямо из груди, и один глаз посреди лба. Над головами воинственно топорщились гребни из тёмно-синих перьев. Передвигались существа прыжками, на редкость ловко, и калеками себя явно не чувствовали. Но не нужно было быть волхвом, чтобы ощутить волну непримиримой, нелюдской злобы, катившуюся от них. В руках у фаханов были кнуты и железные цепи.

   — Берегитесь! У них на цепях яблоки отравленные! — крикнул Святомысл.

Злобно крича на непонятном языке и размахивая цепями и кнутами, фаханы разом устремились на людей. Многие из венедов только смеялись, глядя на таких врагов: сами калеки и воюют чем попало. И поплатились — кто оружием, кто ранами, а кто и жизнью. Кнуты легко выбивали из рук оружие, рассекали тело до кости. Цепи ловко захлёстывали шеи, руки, ноги, вырывали из рук и ломали топоры и копья, разбивали головы, валили ратников наземь. Ко всему ещё на каждом звене цепей были прикреплены чёрные, будто гнилые, яблоки. Ударяясь о тело, они растекались ядовитым соком. Он разъедал кожу и мясо, отравлял кровь, заставляя сильных воинов выть от боли и падать под ноги врагам.

Милана пыталась отвести глаза нападавшим, но на их глаза чары плохо действовали. Хуже того, взгляд сородичей Балора хоть и не сжигал ничего, но ослаблял мужество у нестойких, и те беспорядочно отступали, а то и бежали, потеряв голову от страха, прямо в зубы чёрным псам. Лучше других держались дружинники Волха и Ратши. Сигвульф приказал отходить с поляны в чащу, где орудовать цепями врагам было труднее. Ратшу фахан захлестнул цепью за ногу и потащил к себе. Однако борянин, не сильный, но ловкий и опытный боец, выхватил акинак и метнул его прямо в единственный глаз врага.

Другая цепь обвилась вокруг пояса Шишка. И тут на глазах у всех коренастый мужичок в сером кафтане вдруг вырос в покрытого серой шерстью остроголового великана ростом выше середины дерева, под которым стоял. Опешивший фахан продолжал сжимать цепь. Леший быстро схватил её за другой конец, раскрутил и запустил вместе с фаханом прямо в толпу его одноногих сородичей. А потом зашагал вперёд, давя их могучими ногами и вбивая в землю только что выломанным берёзовым стволом. Яд чёрных яблок не мог даже прожечь насквозь густую шерсть вставшего в полный рост лесного хозяина. Следом за ним устремилось на одноруких уродов всё войско. Одноногие выходцы из пекла оказались не храбрее четвероногих и, толкая друг друга, запрыгали прочь с поляны.

Осматривая раненых, Святомысл вздыхал:

— Видите? Вот так мы и живём на Збруче. А в реке водяные кони да быки водятся, норовят скотину или человека в воду утащить и там разорвать. Мало этой нечисти приблудной святой лес в проклятый обратить, она ещё и в сёла наведывается, и некому её отвадить, кроме друидов. А мы ещё и гадаем всякий раз: кто наслал? Наши думают на даков, а даки — на нас. Это ещё что... Говорят, на каком-то острове в западном Океан-море Балоровы родичи людей покорили и брали с них каждый самайн две трети скота и две трети детей.

Деревенский волхв говорил обо всём этом так буднично, словно о неурожае или падеже скота. Ратша, сам хорошо знавший, каково жить рядом с Лысой горой, возмущённо произнёс:

   — Да куда мы попали-то, не в само ли пекло? Мало кому-то пекла преисподнего, надо ещё земное устроить, а самим в нём — вместо чертей!

Волхв опустил голову:

   — Видно, и в пекле можно привыкнуть. Хуже того... Бел боже праведный, сколько наших ушло не к вам — к Чернорогу! Как малые дети поверили, когда друиды брехали, а наши колдуны со старейшинами подбрехивали: орда-де идёт, хуже языгов, и оборотни с ней страшные.

   — Всё верно. Для них всех мы хуже языгов: не хотим, как те, в черти наняться, пекло это стеречь. — Иссечённое шрамами лицо Седого Волка тронула улыбка. — Хуже Солнца для нечисти ничего нет. А мы, волчье племя, Яриле-Солнцу служим.

   — А ведь нашёлся когда-то храбр, что проклятого Балора не испугался и срубил ему голову золотой секирой на золотом току, — сказал волхв. — То ли сколот был тот могут, то ли сармат, то ли сам Даждьбог... Яромиром его люди звали.

   — Яромир? Да это же предок нашего Ардагаста! — воскликнул Ратша. — Последний, кто держал в руках Колаксаеву Секиру.

Святомысл опустился на колени:

   — Внуки Даждьбожьи, воины Солнца! Вызволите нас из этого царства пекельного, хоть мы, может, и не стоим того! Много тут страха: заберут в Калуш или к друидам. И соблазна много: в друиды или в дружинники выбиться.

Рашта положил ему руку на плечо:

   — Встань, отец! Ты ведь не поддался ни страху, ни соблазну. И многие из ваших к нам пришли. Значит, мы должны сражаться за ваше племя. Иначе какие мы воины Солнца? Оно всем светит.

Когда отряд вышел к северному подножию Богита, костёр зари уже пылал над багряным морем лесов. Волх окинул взглядом валы на горе, рвы на склонах, ограждённую рвами седловину.

   — Волками наверх не взбежать, турами и подавно, щуками не подплыть — река далеко, соколами налететь — языги стрелами собьют. Четыре опрометных лица знаем, и ни в одном не подберёшься. Осталось пятое, тайное. В него только в крайности оборотиться можно. Милана, Святомысл! Последите, чтобы нас никто не раздавил.