Приключения профессионального кладоискателя

Этот случай, произошедший со мной в начале 90-х годов прошлого века, относится к периоду моего увлечения военной историей и, соответственно, поиска трофеев Великой Отечественной войны. Добыча военных трофеев прочно связана в сознании начинающих кладоискателей с мрачными перспективами случайно опробовать на себе боеспособность неразорвавшихся снарядов или переломать ноги, провалившись в какой-нибудь бункер… Тому примеров действительно немало!.. Но бог с ними, я хочу рассказать вам забавную историю о военных трофеях.

На заре моей кладоискательской деятельности, когда первые металлоискатели начали появляться в России, мне почему-то очень захотелось раскопать место битвы при Молодях. Сейчас я вряд ли смог бы объяснить, зачем оно мне понадобилось и что я хотел там найти.

Молодинская битва – крупное сражение, произошедшее между 29 июля и 2 августа 1572 года в 50 верстах южнее Москвы. Русскими войсками командовал князь Михаил Воротынский. Армия хана Девлета I Гирея включала турецкие и ногайские отряды и превосходила числом вдвое. Несмотря на это, сорокатысячная крымская армия была обращена в бегство и почти полностью перебита. Победа в этой битве позволила России сохранить независимость и стала поворотной точкой в противостоянии Московского государства и Крымского ханства, которое отказалось от притязаний на Казанское и Астраханское ханства и потеряло большую часть своей мощи. Кстати, с 2009 года на месте событий стали проводить реконструкторский фестиваль, приуроченный к годовщине сражения.

По причине молодости и отсутствия опыта в кладоискательском деле я искренне был уверен, что тамошняя земля скрывает огромное количество наконечников стрел, фрагментов шлемов и панцирных накладок, монеток-чешуек и татарских денег, а может быть, даже кучи золота и серебра, которые бросали убегающие татары…

Сказано – сделано: я отправился на место. Был светлый и теплый летний день. По небу бежали редкие кучевые облачка, давая тень как раз вовремя, чтобы путник-искатель мог передохнуть. Находки у меня были, но – не представляющие никакой ценности в силу их плохого состояния, так, фрагменты украшения сбруи, малопонятные кусочки металла, вездесущие «советы»… В середине дня, изрядно разочарованный своей затеей, я присел передохнуть. Развернул бутерброды, налил стопочку… На опушке леса диковинно хорошо: я уже чувствовал себя отчасти вознагражденным за скудость моей добычи. Почти над моей головой качалась на зеленой ветке пичуга, беззаботно распевая… И так же беззаботно стало у меня на душе!

Я налил вторую, только опрокинул, мысленно пожелав процветания этим живописным краям, смотрю… – на меня из леса идет… ФАШИСТ!!! Четко так идет, быстро, а сзади у него через плечо хлыст перекинут, – и его целенаправленное в мою сторону движение явно ничего доброго не предвещает!.. Я в шоке: «Ну ведь всего ж каких-то две рюмки! И водку брал цивильную, не спирт „Рояль“ разводил… А крышу, кажется, сносит». Гляжу на фашиста во все глаза, шарю рядом по траве в поисках лопаты, но, слава богу, постепенно начинаю видеть изъяны в обмундировании пехотинца вермахта: сапоги на нем российские яловые, ремень со звездой солдатский… Когда он ко мне подошел, я понял, что водка и усталость немножко усугубили восприятие: во-первых, староват он для солдата, во-вторых, вовсе не хлыст, а кнут у него на плече… в общем, это пастух вышел ко мне из леса, правда, в форме немецкой!

– Здорово, – говорит. – Хлеб да соль!

Я не стал сразу вопрос в лоб ему задавать – мол, где надыбал такое обмундирование? – но ответил любезно. Он поинтересовался, который час, похвалил погоду и завязал разговор. Я, в общем, сразу понял, зачем он подошел. Налил – угостил пастуха. Поговорили. Еще ему налил. Еще поговорили. И наконец я понял, что можно спросить:

– Батя, где форму-то немецкую взял?

В ответ услыхал такую историю. Пастух рассказал, что родом с Белоруссии. Здесь, в селе возле Подольска, у него с советских времен живет брат, а он давно уже приехал к нему и пасет совхозное стадо. А почему из Белоруссии попал сюда – так все из-за нее, горькой, – мой знакомец щелкнул пальцами по горлу. Пил он всегда, сколько себя помнит, пастухом – тоже был всегда, сколько себя помнит. Как-то случилась у них с приятелем беда: корова потерялась. Это сулило большие неприятности – ведь они пасли частное деревенское стадо. Как минимум – возврат стоимости коровы. А могут еще и побить… А могут и в милицию обратиться.

В общем, пошли пропажу искать. Прикинули, куда могла беглянка податься, – где речушка небольшая родниковая протекает, заливные луга там, – понятное дело, она и убрела, где трава посочнее… Отыскали следы и двинулись по ним в состоянии для себя нормальном – немножко поддатом. Долго бродили, зашли в такие места, где и не бывали прежде. Ну, мой пастух залез на пригорочек – осмотреться, и увидал первым делом, что прямо возле пригорочка земля провалена – вроде как нора большая. Залез он в тот провал, а там – схрон: рация стоит, двухъярусные нары, шмайсеры на столбах висят, вещи разные, и бинты, и лекарства – полностью хозяйство, чтобы несколько человек могли спокойно выживать долгое время в лесу! Вспомнил он рассказы местных, кто постарше, о том, что здесь действовали диверсионные группы, потому что недалеко крупный транспортный узел. Место важное – возле границы Белоруссии с Латвией. Вот немцы и всякие там «лесные братья» в чаще орудовали втихаря. Но под конец войны всех их искоренили… Вот из этого приятели и сделали вывод, что попали на перевалочный или опорный пункт в лесу каких-то диверсантов. А главное – они там и выпить нашли: чистейший спирт медицинский! Выпили – и немало. Потом – ума хватило нарядиться в валявшуюся там же немецкую форму и – в ближайшую деревню податься. Тут надо представить эффект, учитывая, что там жили одни старики, которые войну хорошо помнили, вернулись и с нуля отстроили сожженную немцами деревню. Не бог весть что – буквально пять домиков – маленькая деревня, забытая в лесах, заброшенная… Вот туда-то и вышли приятели-пастухи, одетые полностью по форме пехотинцев вермахта с воплями:

– Коммунисты, выходи!

Пинками и криками выгнали на улицу стариков. И – снова, и грознее:

– Коммунисты, выходи!!!

Все молчат. Тут откуда ни возьмись – прибегает дедушка, которого даже и позвать-то забыли, и указывает: «Вот этот, вот этот и вот этот – коммунисты!» Инициативный такой оказался и против соседей злопамятный: то ли раскулачивания простить не мог, то ли полицаем при немцах служил… Между тем кто-то еще из «забытых» успел милицию вызвать… Приехали, на удивление, быстро и сразу начали раздачу. Ребятам дали суток по 15 за хулиганство, а дедушке, правда, после скорого и справедливого (свидетелей много было!) суда, – 15 лет за измену Родине.

В деревне моему знакомцу этого так и не простили, а благодаря газетным публикациям слава его разнеслась далече… Даже я, слушая его рассказ, вспомнил, что в середине 80-х годов читал об этом случае, кажется, в «МК». Потому и уехал он к брату под Подольск и стал продолжать любимые дела: немножко попивать, немножко пасти коров…

– И не тошнит тебя, отец, от этой формы? – спросил я.

– Да вить, – махнул он рукой, – по пьяни чего не бывает?!

Результатом нашего плодотворного общения стало то, что я лишился своего камуфляжа, весьма дорогого по тем временам, почти полностью, зато стал обладателем форменного комплекта пехотинца вермахта.

Долгое время он просто валялся у меня дома. Про этот случай я рассказывал друзьям, вызывая улыбки. Но однажды срочно понадобились деньги. Все, что связано с войной, всегда пользуется большим спросом. Форму покупают реконструкторы, которые приводят ее в порядок и продают еще дороже, коллекционеры, которые увлекаются историей Великой Отечественной войны. Причем с течением лет ценность военного антиквариата лишь возрастает, покрываясь налетом романтики прошлого. Можно зайти в любой антикварный магазин – там обязательно будет отдел, посвященный ВОВ, где продаются награды, униформа, знаки различия и т. п. Вот почему я был уверен, что выручу хорошие деньги.

Я решил продать форму быстро, и, хотя она была в хорошем состоянии, но все-таки я подумал, что реставрация на женский глаз и женской рукой не повредит. А поскольку жена моя заканчивала институт и имеет специальность «инженер-технолог швейного производства», то я подумал – наверняка иголку в руках держать умеет, поэтому и попросил ее привести мою добычу в товарный вид.

Проходит день-два, и вместе с починенной и почищенной формой жена мне передает небольшой клочочек пожелтевшей бумажки:

– Вот посмотри, что за подкладкой было!

Я увидел поблекший карандашный рисунок: ручей, холм, лес, потом уже разобрал условное обозначение землянки и от нее – пунктирная линия к дереву и крестик. Тут у меня, конечно, сердечко взыграло: наверняка там спрятано награбленное большой диверсионной группой!!! Мне срочно надо туда, в Белоруссию, – забирать клад! Стоп! Но куда? Я даже не представляю себе, в каких лесах затеряна эта деревня!..

Не одну неделю я потратил, чтобы найти того пастуха. И несколько дней поил его, чтобы уговорить съездить со мной в Белоруссию. Мне даже пришлось раскрыть карты – пастух загорелся и стал выдвигать условия. Первое и главное – чтобы его там никто не увидел и не узнал. Второе и не менее приоритетное – все, что в блиндаже, о расположении которого он никому не сообщал, принадлежит ему, а то, что я найду под крестиком под деревом, руководствуясь указаниями клочка пожелтевшей бумажки, – мы разделим пополам. Я шел на все условия, потому что представлял в мечтах сокровища, за несколько лет натасканные в тайник диверсионной группой. Я был почти уверен: хватит на всех!..

И вот мы приехали. В деревню еще не заходили. Ночлег разбили в лесу в палатке. Мой товарищ-пастух требовал неукоснительного исполнения третьего, невысказанного, но как бы самого собой разумеющегося условия: всю дорогу я должен был его поить. Это-то меня более всего и угнетало! Поить – еще ничего, но ведь приходится бдительно следить за степенью опьянения товарища, чтобы он не утратил способность осознанно передвигаться. Вместе с тем любая попытка ограничить потребление спиртного вызывала у него протест в скандальной форме.

И все-таки мы продвигались. Вышли на тот самый ручей и долго поднимались вверх по течению. Мой товарищ иногда совершенно запутывался в местности – слишком много времени прошло с тех пор. Но у меня были распечатки космической съемки этих мест, которые очень выручали.

И в конце концов на второй день похода мы вышли на место. Обнаружилось, что блиндаж почти полностью провалился. Приятно было сознавать, что после визита пастуха в нем ничего не изменилось, не пропало… Спасала глушь: белорусские леса по-настоящему дикие, привольные, нехоженые. И пастух, и его приятель никому не говорили о месте лесных находок, они были, в общем, бескорыстны: только медицинский спирт, шнапс да еще какая-то питейная дрянь были ими употреблены, остальное в те времена показалось без надобности. Да и уцелел из двоих только мой спутник – с его приятелем водка давно безжалостно расправилась.

Глядя на то, как мой товарищ-пастух снимал шмайсеры со столбов, упаковывал рацию, кружки, фляжки и каски – все это ему доставалось по нашему соглашению! – я не раз пожалел о том, что пошел на такие грабительские для меня условия. Единственное, чем я мог ему отплатить, – это напомнить, что у нас не было договоренности на вывоз мною оттуда его и его добычи!.. Однако жадность в эти минуты пересилила в нем все. Он не отходил от меня ни на шаг. Я включил металлоискатель, стал ходить вокруг землянки и достаточно быстро нашел огромнейшую сосну, как и указано было на том клочке бумажки, зашитом в подкладку кителя. У ее корней мой металлоискатель дал четкий сигнал, говорящий о крупном цветном объекте, и буквально с глубины в штык лопаты я достал цинк из-под патронов, который был закопан перевернутым, вскрытой частью вниз, и обмотан кусками промасленного брезента. Извлекая цинк из земли, я почувствовал его обнадеживающую тяжесть. Дрожащими руками открыл и… Такого разочарования – я очень надеюсь! – больше не повторится в моей жизни!!!! Там были открыточки с голубками и детишками, платочек, колечко из низкопробного золота, письма, переложенные старыми фотографиями, – там была всякая маленькая дребедень, наверное, личная переписка одного из этих немцев! Бегло взглянув на фотки, я понял: переписка с домом и с любимой. Оставалось только разочарованно вздохнуть: да, иногда экспедиции кончаются и таким образом!..

Впрочем, цинк я забрал. Передал одному своему знакомому – местному белорусскому краеведу, специально заехав к нему на обратному пути в районный центр Б-чи. Прошло около года – и мой знакомый краевед, позвонив, рассказал, что нашел, руководствуясь фотками и адресами, того немца. Оказалось, что старик не только благополучно проживает в объединенной Германии, но и достаточно бодр, чтобы приехать за своим архивом. Попав в гости к моему знакомому краеведу, немец водил его по местам своей «боевой славы», делился информацией о действиях своей диверсионной группы, рассказывал о пленении в конце 1945-го. Удивительно, но он гордился, какой удобный и прочный поселок они построили, работая в немецком лагере военнопленных, как разровняли и уложили асфальтом дорогу, как все русские начальники поражались точной и добротной немецкой работе!..

Теперь владелец архива был счастлив, встретившись с бесценными воспоминаниями своей молодости. Немец оказался человеком отнюдь не бедным и, понятное дело, щедро отблагодарил белорусского краеведа.

Из этого я сделал вывод, что надо было, конечно, не горячиться, а самому довести до конца столь необычно начавшееся исследование!..

Сережки из прошлого

Есть у меня добрая привычка: тянуться за дальним, оставляя ближнее на потом. Иногда очень хочется покопать, но нет возможности куда-то далеко выехать. Тогда я сажусь на велосипед и отправляюсь в те места, которые мною давно разведаны, но не тронуты. Имею в виду так называемые пустоши, расположенные недалеко от моей родины. На картах генерального межевания XVIII века (екатерининское межевание) они обозначены. Пустошь – это маленький населенный пункт, пропавший в Смутное время, когда были разруха на Руси, затяжные войны и междоусобицы. Обычно это затерянные в лесах деревушки по 3–5 домов. Находки на таких местах всегда хорошие: времен XV–XVII веков «чешуя», крестики нательные, створки образков, иногда попадаются и маленькие клады.

В начале прошлого лета получилось уехать в Семеновское с субботы на воскресенье – отдохнуть от столичной суеты. Я очень быстро собрался, взял только металлоискатель, потому что остальное снаряжение есть у меня дома в Семеновском, продукты тоже решил не покупать, решив запастись ими в местном магазине. Компаньонов для своей экспедиции не нашел. Я там еще не был, но место отыскивалось легко, потому что был прудик среди леса, и если наложить друг на друга карту современную и екатерининского межевания, то он как раз соответствовал пустоши S.

Вскочил я в электричку, приехал в Семеновское. Но каково же было мое разочарование, когда я, не запасшись в Москве продуктами, увидел, что наш сельский магазин… догорает. Народ говорил, что местные алкаши разобрали заднюю стену, залезли в подсобку, пили водку, курили – в общем, случился пожар.

Сдаваться я не хотел. Собрал дома остатки черствого хлеба, маргарина кусок, большую луковицу, взял огурцов из теплицы, бутылку воды и, чтобы не чувствовать себя обделенным жизнью и не замерзнуть ночью, взял бутылочку водочки. Я был расстроен, зная: когда сразу возникают препятствия, скорее всего, и результат будет не лучшим! Но я уперто шел к цели – вернее, ехал к ней на велосипеде. Очень сильно груженный: сзади висела палатка, спереди – рюкзак с металлоискателем; хорошо, что у меня есть американская лендлизовская лопата 1944 года выпуска, которая складывается и помещается в рюкзак.

До места добирался часа два. И вышел к прудику среди довольно молодого леса, явно посаженного в послевоенные годы для повышения обороноспособности Москвы. Сажали такие леса пленные немцы, поскольку советским руководством из недавних военных действий был сделан такой вывод, что столица слишком доступна для танков. Но, зная, что пруд среди леса – один из признаков жилья, я прошел чуть выше по течению ручья, который впадал в пруд, и скоро нашел высокий берег и пять погребных ям. С одной стороны вдоль ручья находились четыре из них, а значит, в 10–15 метрах должны были некогда стоять дома, фундаменты которых, собственно, мне и надо проверить. И пятая яма, значительно больше, – с другой стороны ручья. Это было высокое живописное место, поэтому я устроил там свою стоянку.

Разбив палатку и разложив вещи, я сразу же собрал металлоискатель и решил, пока солнце не сядет, походить. Стали попадаться «чешуйки» и крестики времен Ивана Грозного, много керамики, пряслица, пуговицы-гирьки, элементы украшений одежды и конской упряжи. Этот стандартный набор кладоискателя украшали лишь несколько монет более старых – Ивана III.

Наступили сумерки. Я проголодался. Я, конечно, совсем не грибник, но вырос-то в деревне, поэтому минимальными сведениями о грибах обладаю. А тем более у меня был с собой маргарин и котелок с крышкой, которая может служить сковородой. Решив сильно не заморачиваться, я набрал грибов (они только пошли в этом году, но их было обилие!), стараясь выбирать похожие на сыроежки. Промыл их в ручье, расплавил в крышке маргарин, покрошил туда половину луковицы и бросил грибы. Чтобы ожидание не тяготило, принял рюмку-другую, закусив луковицей.

Съев свой походный ужин, я думал немного посидеть у костра и завалиться спать – с тем, чтобы ранним утром продолжить поиски. Однако мне казалось странным, что мое опьянение не соответствует тому количеству спиртного, которое я выпил – ну от силы 2–3 рюмки по пятьдесят граммов. Сначала я подумал, что это с устатку либо водка паленая. Со мной творилось что-то совершенно незнакомое и явно неладное! Появились яркие картинки – наподобие мультиков. Видеть я стал как сквозь виртуальные очки – очень объемно, контрастно и в невероятных цветах. Нарушилось чувство расстояния: желая что-то взять, я замечал, что моя рука неимоверно растягивается и достает предмет в 3–5 метрах от меня, а потом также складывается, как телескопическая удочка… Наконец, земля стала проваливаться подо мной, и я погрузился по колено. Я оцепенел от страха. Чтобы понять, что происходит, я присел, прислонившись спиной к старой березе, попытался сосредоточиться и вернуть себя в реальность. Последние мои осознанные ощущения, что я все прекрасно понимаю, чувствую и вижу, но ничего не могу поделать со своим телом, которое больше не принадлежит мне…

Смешанный лес, который стоял передо мной, как бы туманом заволокся – стал непрозрачным. Потом силуэты деревьев растворились, и среди пелены перед глазами мелькали лишь черные пятна, раскиданные по стволам берез. Они были такие яркие, что становилось больно глазам! Я зажмурился, а когда смог открыть глаза, увидел себя сидящим посреди довольно большого поля среди леса на пригорке возле бревенчатого дома, крытого соломой, достаточно большого – три на шесть, не меньше. Спиной я по-прежнему чувствовал твердый ствол березы, на которую опирался, однако видеть ее не мог. Внизу протекал ручей. На другом его берегу, метрах в тридцати от меня, стояли четыре более мелких сруба, фасадами к ручью. Был солнечный летний день, ходили куры, в пруду, обнесенном дамбой, плавали гуси, корова мычала, на частоколе сушились крынки… Бегали детишки в холщовых рубашках. Но эта деревня не походила на сегодняшние. Полностью парализованный, как будто я вышел из тела – все видел, но не мог совершать действий и привлечь к себе внимание, – я молча наблюдал за маленькой тихой и спокойной жизнью деревушки. За прудом стояла мельница, и я видел, как вращается ее колесо…

Вдруг на дороге вдоль ручья со стороны леса показался рослый конь в бешеном аллюре. На нем, вцепившись в гриву и ловко удерживаясь без седла, скакал подросток… Что он кричал, влетев в село, я понять не мог. Отдельные слова и звуки были мне знакомы, но смысл уловить не получалось, – это было похоже на то, как способен современный русский человек понимать «западенца»!.. В деревушке началась паника: выскакивали женщины, хватая карапузов, игравших во дворе с соломенными куклами, закрывались на ставни окна, гнали скотину… И все, все стремились в лес, причем никто не видел на пути меня! Единственное, что удивляло: я не увидел ни одного мужчины: по деревне бегали старики, старухи, женщины и дети.

Мальчик-вестник вскочил на коня и помчался дальше по дороге. Из дома, который стоял особняком и был больше других, вышла осанистая молодая женщина, одетая побогаче других. Она оглянулась по сторонам и засеменила к погребу. Женщина прижимала к груди небольшую кубышку. Остановившись в пяти метрах от меня, на мгновение задумалась, вынула из ушей серьги-кольца, искусно сделанные из витой серебряной проволоки, бережно сложила их в кубышку, потом нырнула в погреб, прикрыв за собой дверь. Не было ее минуты 3–4, затем она выскочила, притворила дверь и побежала с остальными в сторону леса. В деревне осталось лишь несколько совсем дряхлых стариков…

Я снова увидел клубы пыли на дороге. Они быстро приближались – и вот уже в деревню ворвался отряд всадников. Это были явно государевы люди, потому что, за исключением одного-двух, все одеты в одинаковые кафтаны и сапоги. Грозно позвякивало оружие: на поясе у многих висели сабли, кривые ножи или булавы, у некоторых за спиной помещались колчаны с луками и стрелами… Выделялся главный в расшитом кафтане с позументами, даже сбруя коня его поблескивала богатым украшением. Спешились, стали заглядывать в каждый дом и погреб. Выволакивали оттуда оставшихся стариков и старух, требовали у них что-то или выспрашивали, били плетками, пинали и валяли по земле. Они явно кого-то искали. Я же из их речи мог уловить лишь корни каких-то слов и, в общем, сделал вывод, что они ищут мужчин из этой деревни…

Вскоре по крышам домов и погребов загулял красный петух, – и в несколько минут деревня превратилась в груду пепла.

Окончания я уже не видел, потому что среди пожарища стали проявляться черные мазки на березах – тот зрительный эффект, с которого у меня все и началось! – потом все покрылось дымкой, и вот уже передо мной снова встал лес. Я увидел себя сидящим, прислонившись к стволу той же толстой березы, посреди леса. Была глубокая ночь. После мучительного спазма тошноты потемнело в глазах, но я смог пошевелиться. Бросив свой лагерь, от дерева к дереву, валясь с ног и снова подымаясь, я стал выбираться из леса…

Когда выполз на дорогу, уже рассветало, хотя пройти мне надо было всего лишь километра полтора. Мне повезло: почти сразу я поймал дачника с буквой «У» на лобовом стекле, который специально пораньше выехал из Москвы, чтобы успеть до большого движения. Он довез меня до Семеновской больницы, где три дня мне делали промывание желудка, капельницы и прочие не очень-то приятные процедуры. Доктор сказал, что меня спасла выпитая водка: она в определенной степени нейтрализовала действие яда тех грибочков, которые я так неудачно принял за сыроежки.

В больнице меня постоянно посещали мысли о моем слишком уж ярком и правдоподобном видении. Мне по-любому надо было вернуться на пустошь S за всеми своими вещами, поэтому, как только угроза жизни миновала и меня выписали из больницы, я сразу же ломанулся на то место. К счастью, оно не особенно посещаемо из-за отдаленности от дорог, а мой лагерь был разбит грамотно – даже проходя совсем рядом, заметить его было сложно. Так что я нашел свои вещи брошенными так, как и оставил.

Первым делом я включил металлоискатель и, вспоминая свое видение, легко нашел места, где стояли все четыре дома. Сразу понял, что они погибли от огня, потому что ярко выражен был пожарный слой, а монеты, которые я там находил, соответствовали Смутному времени. Все это подтвердило мои догадки, поэтому я отправился к большой погребной яме на другой стороне ручья. Прибор дал хороший сигнал о том, что на глубине сантиметров 30–50 находится достаточно крупный объект из цветного металла. Пройдя пожарный слой, сантиметрах в 30 ниже я выкопал совершенно целую кубышечку. Очистив от земли и сняв остатки прикрывавших ее лохмотьев кожи, я увидел, что лежат в ней серебряные «чешуйки» времен Ивана Грозного, а сверху – две знакомые мне серебряные женские сережки из витой проволоки.

Тайна купеческой ротонды

Заходит как-то раз в кладоискательскую контору клиент. Мужчина под пятьдесят, по виду – работяга, не то чтобы прямо из деревни, но явно в Москве проездом. Разговорились мы с ним, долго беседовали о нашей доле кладоискательской. Выяснилось, что он не то что не профессионал, но даже толком кладоискательством и не занимался, а так – для отдельных раскопок брал иногда металлоискатель у друзей. Но вот сейчас захотел включиться в кладоискательскую деятельность самостоятельно и по полной программе. Поэтому и начал заранее консультироваться по оборудованию, выбору мест поиска, реставрации и реализации находок, какие-то юридические аспекты кладоискательства узнавать, где можно копать, где нельзя, а к весне собирается взять прибор и начать работать. Я, конечно, полюбопытствовал, что сподвигло его на эту деятельность? Он и рассказал, как в 70-х годах шабашил в Вятской губернии, строил для колхоза коровник, а жили они с бригадой таких же работяг у местной бабки. Одинокая старуха сдавала им горницу да еще кормила, да еще между делом самогончик гнала и втихаря продавала, им наливала и сама была пригубить не прочь. К столу подсаживалась и киряла с ними же. Они были рады: хоть кто-то разбавляет мужскую пьянку!..

И вот в одной из застолиц поведала им хозяйка историю, которую слышала от своей мамы. Та была в услужении у одного весьма именитого купца первой гильдии. Имелась у него большая флотилия на реке Вятке и других реках губернии, и трудилось на него немало народу, заготавливали древесину и пушнину, а потом он успешно всем этим торговал: сам в накладе не оставался и людям заработать давал.

Революция до Вятских земель докатилась не сразу: знали, что в Питере, в Москве бурлит – да ведь велика матушка-Россия, пока новая власть дойдет, тыщу раз ее суть поменяется!.. Так думали жители вятской деревушки, затерявшейся посреди глухих нехоженых лесов, где бродят медведи, лоси, волки, рыси… Да вышло не так! В одно утро – бац! – и пришла советская власть. Купец тот уже был старенький, а прямых наследников не имел. Но все равно поначалу-то сныкался, потому как стариком жизнь еще дороже, нежели молодым, ценится.

Шли дни, а советская власть в его деревеньке не думала рушиться – наоборот, укреплялась. Делать нечего, пришел купец к комиссару красному и примерно так сказал: «Стар я уже бегать да скрываться! Дайте мне спокойно на родине дожить и в могилку лечь, а я за то с вами чем есть поделюсь – все равно ж нет у меня наследников!» Обрадовался красный комиссар: «Построй нам клуб и школу – тогда мы тебе дадим спокойно дожить!» Согласился купец, отсчитал целковых – и за несколько месяцев деревня украсилась и клубом, и школой.

А дальше… дальше речь пойдет о типичной подлости третьего сословия. Вот если бы его просто изгнали, это еще можно было бы понять и оправдать: все же новое время и поется по-новому. Нет, они решили вопрос по-коммунистически жестко: как только строительство закончилось, вывели бедного старика на задний двор той же школы да и расстреляли без суда и следствия. Однако с типичной недальновидностью третьего сословия новая власть выпустила из виду, что миллионные состояния, нажитые практически с нуля, не принадлежат дурачкам. Купец наш обладал и умом, и смекалкой. А раз мама той самой бабушки, которая сдавала этим шабашникам жилье, служила у него ключницей, то, естественно, пользовалась определенным доверием и знала, что уже перед семнадцатым годом купец распродал свою флотилию и фабрики по России и перевел средства в иные активы – неотнимаемые. Старая ключница советскую власть не жаловала, посему рассказывала только дочери и под большим секретом, о том, что осталось в купеческом просторном доме. А была у нашего купца красивейшая усадьба, стоявшая прямо на слиянии двух больших ручьев. Природа образовала там клинообразный участок суши, где помещался сад с фонтанами, дорожками, небольшим особнячком на холме, а далее – на самом мысу, прямо над водами этих двух ручьев, где они сливались в общую реку, стояла красивая ротонда, где купец проводил уединенно свои вечера, отдыхая от трудов и забот. Это место он очень любил и якобы именно там закопал основное свое достояние, предчувствуя, что рабоче-крестьянская власть вряд ли сдержит данное ему слово…

Понятное дело, что шабашники, с утра протрезвев и припомнив бабкин рассказ, понеслись на то место, конечно, легко его нашли, но… еще в далекие предвоенные годы колхозники соорудили ниже по ручью плотину и теперь глубина обширного пруда везде, даже перед самою дамбой, где ориентировочно некогда стояла искомая ротонда, составляла никак не менее двух метров. Ну и конечно, никаких следов ни от ротонды, ни от особняка не осталось – тем более что в Вятке в основном все из дерева строилось, так что и сгнило под водой давным-давно!.. Так они постояли, посмотрели, повздыхали, пообсуждали интересную, красивую историю, достроили свой коровник и в начале осени разъехались все по своим родным краям, чтобы к следующему сезону собраться опять.

Конечно, я выслушал рассказ с интересом. Но за годы кладоискательской работы я многократно это проходил: в каждом населенном пункте, даже в любой семье бытует своя легенда о сокровищах, о кладе – и поэтому их надо фильтровать серьезно. Ведь передаваясь из поколения в поколение, все эти легенды теряют важные подробности и саму достоверность, зато обрастают красочными фантазийными дополнениями, окончательно искажающими их суть, включая и местность, и величину клада.

Но вот в начале лета 2008 года получилось так, что засобирался я в Вятскую губернию. Каждый год стараюсь провести хотя бы одну глобальную экспедицию – уехать на пару недель, чтобы проверить какую-нибудь наиболее правдоподобную легенду, потому что все-таки примерно в половине случаев информация оказывается достоверной – и легенда срабатывает.

По рассказу моего клиента, деревушка весьма отдаленная и земледелие там очень плохое, потому что песок в основном. Но для нас-то, кладоискателей, это хорошо, потому что песок и легче рыть, и он отлично сохраняет находки! А раз там почти нет земледелия, то в песок не вносят химию, удобрения, навоз, которые съедают монеты напрочь. В песке металл патинируется (покрывается патиной), что позволяет ему лучше сохраняться. Монеты красноватого отлива – съедены коррозией, а покрытые темным налетом – защищены патиной. Поэтому кладоискатель и любит такие песчаные места.

Две недели мы готовились к этой экспедиции. Было нас четверо: мужчина средних лет, охотник и экстремал, его сын с женой (они очень хотели найти клад и финансировали экспедицию) и я – вдохновитель и профессионал, обладающий реальными знаниями и умениями. Мы подгадали выезд на июньские праздники, которых в этом году выпало целых четыре дня. Но, похоже, всё было против этой экспедиции: ведь изначально мы хотели выехать раньше (в Вятке на две недели позже начинается лето, а значит, когда у нас вовсю зеленеет и поднимается трава, у них в полях еще свободно можно работать с металлоискателем и лопатой!), но то у них не получалось, то у меня срочные выезды на какие-то более правдоподобные истории о кладах, то у нас глубинный прибор начинал глючить и надо было его ремонтировать – в общем, куча мелких и крупных помех выпустили нас из города лишь 11 июня.

Тут и началось: уазик, конечно, хорошая и высоко проходимая машина, но по трассе пилит не выше ста километров в час. А если учесть, что нам надо проехать полторы тысячи и мы ограничены четырьмя праздничными днями, то я заранее расстраивался: что можно успеть за один-два дня работы на месте?! От Москвы до границы с Владимирской областью мы добирались часа за четыре в сплошных многокилометровых пробках. Ничего удивительного: летние праздники – вот народ и ломанулся на фазенды!.. Каждый крупный населенный пункт становился проблемой из-за пробок на перекрестках. Потом погода испортилась настолько, что мы вынуждены были остановиться в городке Шахунья. Под проливным дождем в грозу в крошечном захолустном городишке нам не давали номера в гостинице. У главы семьи не оказалось с собою паспорта, а водительские права местные власти удостоверяющими личность не считали. К тому же с нами была собачка (маленькая, но шкодливая!), с которой вообще ни в одно городское учреждение не хотели впустить! В общем пришлось нам ехать в милицию, чтобы подтвердить, что мы – это мы, и лишь после этого, не без нареканий, разместиться в номере и наконец иметь возможность поспать в горизонтальном положении…

Только к вечеру следующего дня мы приехали на место. Дорог там не было напрочь. Погода кошмарная: час идет не просто дождик, а страшный ливень, а час сияет солнце. Наш уазик оказался не в состоянии проехать по лесному бездорожью последние пять километров до пункта назначения, а нам надо было успеть до темноты разбить лагерь. Единственное утешало: все-таки это Север, где темнеет значительно позже, чем у нас. Там еще не белые ночи, но близко к этому. Несколько часов нам потребовалось, чтобы перетаскать на 5 километров от уазика, брошенного в лесу, вещи для лагеря. Мы решили стать на месте той самой деревни, которая пропала, наверное, в 60-е годы в процессе хрущевского уничтожения неперспективных деревень. Согласно решению партийной верхушки, предписывающему всему советскому народу жить одинаково хорошо, небольшие деревни, чтобы не проводить в них коммуникации: дороги, свет, газ, телефонные линии, не строить больницы и школы, – просто сносили, а жителей переселяли в более крупные населенные пункты.

И вот, когда на поле с остатками срубов мы разбирали с таким трудом перетасканные баулы, мной овладела ярость: ну ладно бы я два-три раза по 5 км таскал на своем горбу действительно необходимый в походе скарб: защиту от дождя, теплые вещи и спальники, тушенку, консервы, картошку и макароны, ту же водку, чтобы согреваться, а – нет! – оказывается, наша девушка набрала в дорогу конфеток, мармеладок, печеньиц, которые непременно желала потреблять на лоне природы!!! Я был вне себя. Это мелкое издевательство я стерпел, возможно, только потому, что до ближайшего населенного пункта было не менее 10 км, причем полноценного леса, насквозь промоченного дождями, и следы – медвежьи следы везде! И еще – огромные полчища комаров! Но уверенности добавляла очевидная выдержка главы семьи, как бывалого охотника, вооруженного добрым карабином, и, о чем я не подумал, а они, к счастью, подумали, за что им огромное спасибо, – хороший запас репеллентов, всяких пшикалок, которые спасли нас от комаров. Итак, мы разбили лагерь в красивейшем месте, напоминающем карельские ландшафты: тайга, мох, сосны, песок… Полумертвые с дороги развели костерок, приготовили на скорую руку поесть, согрелись, поужинали, обмыли прибытие и – после двухсуточной почти тряски в машине вырубились.

С приборами был порядок: глубинный металлоискатель, несколько грунтовых, поэтому определенные шансы на находки мы имели. Но, если честно, после такой дороги, после ряда таких неудач и накладок, уже не хотелось ничего. К тому же я впервые испытывал новую палатку и спальный мешок, и, как это нередко случается, надписи на этикетках и рекламные разглагольствования продавца, щедро обещающие комфорт и тепло, не совпали с реальным качеством продукции: дуба я давал капитально, не выспался и проснулся злой на весь свет… И не хотелось ничего, кроме как пить водку, смотреть на природу. Но раз уж приехали – надо было себя заставлять! Походив по деревне и утвердившись в первоначальном подозрении, что сгинула она именно в 60-е, а может быть, чуть раньше (попадались только «советы» и поздний металломусор), мы направились в сторону купцова жилья. Плотину, оказывается, давно прорвало, хотя до сего дня заметно, что две речки одно время были значительно шире. Там стояли, как это бывает на водохранилищах, с которых сбрасывают воду, сухие стволы, выморенные водой. На берегах были видны отметины прежних уровней воды. В общем, явствовало, что здесь когда-то был большой пруд либо водохранилище. Когда мы определили с достаточной точностью место, где стояла ротонда, восстановилась последовательность событий: колхозники подогнали туда экскаватор, срыли вместе с фундаментом и купеческий дом, и ротонду, а грунтом вперемешку с битым кирпичом насыпали плотину, которая подняла уровень воды и создала им их личное водохранилище, где они разводили карася, гуси их плавали, и просто имелся запас воды.

Походив с металлоискателем полдня, мы отыскали несколько «потеряшек» – недорогих монеток, ради которых не стоило ехать за полторы тысячи километров, а запросто можно насобирать на любом поле в Подмосковье. Отметив наши жалкие находки и полюбовавшись на природу, мы решили, что еще одну ночь здесь проведем, а на следующий день трогаемся в обратный путь. Было горько и обидно, все раздражало: дорога, комары, медвежьи следы, которые, когда мы проснулись, были почти у палатки; зайцы, которые таскали у нас продукты; девушка, которая неумеренно потребляла свои сладости, перетасканные на моей бедной спине; собачка, которая постоянно убегала, и все ее искали. То есть был провал экспедиции полный: упадническое настроение, разлад и шатание.

Но, проснувшись на следующее утро, я предположил: ведь эта дамба служила единственной дорогой для перехода с одной стороны реки на другую – до того, как ее прорвало и размыло посередине. Я подумал: «А не пойти ли мне по этой насыпи… может, кто что и терял? Ведь люди столько лет по ней туда-сюда ходили… А деревня располагалась с двух сторон реки. Так, может, я хоть каких-нибудь „потеряшек“ пособираю?» И я пошел. Насыпь, как оно и следовало, состояла из остатков фундамента, и попадались печные изразцы. Такой вот культурный слой. Ну и каждый из нас, наверное, знает сигнал, которым звонит серебряный царский рубль, николаевский, – все его, наверное, знают! – он практически не отличим от водочной пробки. И когда я услышал первый такой сигнал, мелькнула мысль: «А чего я здесь еще могу найти? Вот она – дорога с одного берега на другой, место красивое – посидеть на этой дамбе, а чего ж бы здесь не выпить?! Одним словом, типично пикниковое место!» И вот, уже больше по привычке, копнул я… и ненадолго впал в ступор, потому что вместо ожидаемой пробки из земли вылез серебряный николаевский рублевич!!!

Сознание и адекватное восприятие действительности ко мне вернулись не сразу. Я не стал никого звать, пошел дальше по насыпи и тут вспомнил, что шабашник, наведший меня на это место, рассказывал, что по воле судеб он туда попадал потом еще раз – неполадки прошлой работы над коровником устранял! – и менял рублевики серебряные у местных жителей, которые находили их ниже по течению в ручье. Он мне рассказывал и то, что вода смыла плотину в каких-то годах, что плотина разрушена, что уровень упал… – только я в те дни забыл про это наглухо! А теперь все стало на свои места. Когда я стал собирать эти рублевики десятками и когда потом стали попадаться золотые николаевские червонцы и пятерки, стало очевидно, что при строительстве дамбы пригодились остатки фундаментов ротонды и дома (поскольку в качестве основного материала использовался песок, который, как известно легко размывается водой, а если еще учесть высокие паводки, суровые зимы, – необходимо было армировать конструкцию чем-то более прочным!). В каком-то из фундаментов был спрятан клад, который зачерпнул ковш экскаватора и вместе с ним насыпал дамбу, а после того как ее прорвало, клад стал постепенно оттуда вымываться. Некоторые рублевики я отыскивал без металлоискателя – достаточно было приглядеться и – вот они, желанные!..

Вскоре все мы, сияющие и счастливые, бродили в сапогах-болотниках по дну речушки, увлеченно работая металлоискателями. Речушка оказалась исхожена следами и до нас – видать, местные жители, некогда уехавшие из этой деревни, периодически возвращались туда по весне и собирали купеческий клад. Но и нам грех жаловаться – мы были вознаграждены за все приключения и лишения!.. Мы все азартно искали, находили, увлеченно ковыряли лопатами землю… Впрочем, зачем это я сказал – «все»? Девушка, сидящая на берегу, вряд ли понимала и разделяла нашу истинно мужскую радость охотников и добытчиков – она с неменьшим азартом поглощала свои сладости!

Клад старого генерала

С глубокой древности и до настоящего времени русский человек, наученный горьким опытом междоусобиц, смутных времен, революций, гражданских войн, интервенций, когда грабят все и всех, следует поговорке «своя рубаха ближе к телу!», поэтому клады всегда были, есть и будут. Ценности прячут не как клад, а как тайник, схрон, создавая сейфовую ячейку на подконтрольной территории… Когда события жизни развиваются так, что человек в силу каких-то причин уже не может воспользоваться содержимым своего тайника, оно автоматически переходит в разряд кладов.

Так было и до войны, и после войны, и в смутные времена лихих 90-х, и во время некоторой стабилизации, и прямо сейчас… Вот я и хочу вам рассказать историю про современный военно-исторический клад.

В офисе «Кладоискательской конторы Владимира Порываева» раздался звонок, и развязный хрипловатый женский голос поинтересовался расценками, сроками исполнения заказа на поиск тайников, а затем предложил работу. Я задумался: клиентка, как мне показалось, находилась в состоянии изрядного подпития – и это отталкивало; с другой стороны, меня приглашали на поиск современного клада, что случается нечасто (все-таки люди все более доверяют банковским ячейкам!), и к тому же в районе метро «Сокол», где я ходил в детский садик, в первый класс… Мое детство прошло поровну – в селе Семеновском и на Соколе. Вот эта ностальгическая возможность лишний раз побывать в родных и милых моему сердцу местах в конце концов заставила меня согласиться.

Этот красивый большой дом – ближайший к метро «Сокол», около церкви Всех Святых, – называется Генеральским. Его построили сразу после Победы, в 50-х годах, на Ленинградском проспекте, и заселяли в основном полководцами Великой Отечественной войны, поэтому весь фасад увешан мемориальными досками. В одну из его просторных квартир я и был приглашен. На первый же звонок дверь открыла женщина трудно определяемого возраста – из-за ее неухоженности и неопрятности. Из-под несвежего махрового халата глядели растянутые на коленях пижамные брючки, густая нахимиченная шевелюра выглядела непрочесанной, а лицо – опухшим и неумытым. Женщина изобразила приветливую улыбку и, шаркая стоптанными тапками, повела меня вглубь.

Это была огромная четырехкомнатная квартира с высокими украшенными лепниной потолками, с которых свисали дорогие и массивные хрустальные люстры (впрочем, утратившие свой первоначальный праздничный блеск из-за отсутствия ухода), с антикварной натурального дерева мебелью, обилием картин в дорогих рамах, изысканных фарфоровых, хрустальных и чеканных безделушек повсюду. Но на всей этой патриархальной роскоши присутствовала печать запустения и небрежения. Дубовый паркет на полу потемнел от грязи и светил щербинами вывороченных и не поставленных на место дощечек. Шелкографические обои от старости выцвели, кое-где вздулись пузырями, углы листов приметно отклеивались. С потолка облетала штукатурка, а на лепнине разместилась паутина. Толстым слоем пыли и паутины было покрыто все, кроме часто используемых вещей; на крышке старинного немецкого пианино красовались длинные следы пальцев по пыльному слою – видимо, кто-то провел в рассеянности, да так и оставил. Бархатные чехлы на креслах и диванах хранили темные пятна и, кажется, уже не поддавались чистке…

Воздух в квартире был насыщен запахами окурков, испортившейся еды и перегара. К эпицентру этого амбре и вела меня хозяйка. Он обнаружился в просторной, но захламленной кухне. В раковине, на разделочном и обеденном столах покоились горы грязной посуды. Везде стояли пустые бутылки. Несколько переполненных окурками дымящихся пепельниц буквально уничтожали воздух… Дорогая кухонная мебель и техника заляпаны жиром и поцарапаны, попорчены неосторожным и небрежным обращением. Меня передернуло от омерзения, и как бы в ответ – я услыхал развязно-теплое приветствие сидящего в углу на табурете небритого субъекта, явно с похмелья либо под мухой.

Без проволочек оба наперебой принялись рассказывать, что отец хозяйки тяжело болен и должен отойти в мир иной; что они с ним в больших неладах долгое время – «двоих взрослых людей выживший из ума старик в шеренги строить пытается – вишь, не годится жить только для себя, надо и работать, и детей заводить, и ремонт в квартире делать, а того не видит, что жизнь нынче пошла совсем другая!»; что они боятся упустить наследство в виде драгоценностей покойной матери-хозяйки, которые он из вредности куда-то припрятал. Я узнал, что половину времени он проводит в больницах, а половину – на даче, и тотчас поделился с ними предположением, что ценности могут быть спрятаны на даче.

– Нет, скорее всего, тут! – возразила женщина. – Я хорошо знаю этого скупердяя. Он спать бы не смог, если б не был уверен, что все под боком!.. – и разразилась долгим рассказом о том, как отец плохо относился к ее матери, как, вопреки воле покойной, не отдал дочери фамильные драгоценности и сбережения.

К таким историям я уже давно не питаю никакого доверия – тем более что слышу их часто – особенно осенью и весной! – и поэтому определенный иммунитет у меня выработался. К тому же не зря меня называют практически единственным «белым кладоискателем» в России, потому что я работаю исключительно в рамках закона!..

Терпеливо выслушав и едва не задохнувшись в смраде их жилья, я попросил предъявить какие-либо документы, подтверждающие, что они имеют право воспользоваться моими услугами. Они показали мне паспорта с пропиской в этой квартире. Я спросил, кто еще прописан, и хозяева с неохотой признали, что еще и отец этой женщины, которому под сто лет и который сейчас в больнице и вряд ли оттуда вернется живым. Я отказался от предлагаемой работы, сославшись на то, что по закону необходимо получить согласие всех проживающих, – только тогда я могу приступить к обследованию помещения. И, несмотря на все их просьбы и обещание солидно заплатить, остался непреклонным – отчасти потому, что мне очень не понравилось общество этих опустившихся людей.

Прошло недели две – я и думать забыл об этом неприятном знакомстве. Но вот опять позвонила женщина из Генеральского дома, посулила очень хороший гонорар и назначила встречу, уверяя, что в этот раз согласие всех проживающих в квартире обеспечено. Я спросил, с чем это связано. Она с ехидным хохотком ответила: «Старый маразматик наконец-то помер!»

Как бы ни были неприятны мне эти люди, но поиск кладов – это моя работа, и деньги мне всегда нужны, да к тому же я не хотел оставлять столь щекотливое дело на произвол непрофессионалов и недобросовестных искателей. Поэтому я согласился, примерно прикинув, что имею возможность работать часа по два-три в день и займет у меня это где-то три дня. Хозяев такой график устраивал. Когда я еще раз уточнил, что ищем, женщина воскликнула: «Все ценное!»

Я приехал с аппаратурой и начал скрупулезно обследовать, ища вероятные тайники. Разумеется, у меня специальная технология, несколько проверенных методик, которые я не буду раскрывать, поскольку они уникальны и рождались в процессе долговременной практики. За первый день работы я обследовал примерно треть всей площади квартиры: кухню, санузел, коридоры. Нередко прячут именно в местах общего пользования (особенно в коммуналках и в квартирах, где много жильцов), потому что первое подозрение о тайнике, естественно, приходится на личную комнату (там и будут искать нычку), а места общего пользования – и под подозрения других жильцов не попадают, и поиск производить там сложно (хотя бы в силу высокой посещаемости), и все-таки находятся на подконтрольной прячущему территории (в любой момент реально и проверить нычку, и забрать ее содержимое). Правда, в этом случае я был почти уверен, что тайник находится именно в комнате покойного, который был в конфликте с дочерью и имел все основания не доверять ей и зятю. Но я определил его комнату напоследок, потому что просто не хотелось тревожить дух преставившегося – тем более что и сорока дней с его кончины не прошло!

Закончив поиск, я собрал инструменты и аппаратуру, получил причитающееся мне за проведенную работу, и мы с хозяевами договорились о следующей встрече. Я вышел из квартиры. Нажал кнопку лифта. С верхнего этажа пришел лифт. В кабине его стоял генерал. Полностью по форме – в мундире, с колодками, но только в кителе – несмотря на глубокую осень и весьма прохладную погоду. Преклонный возраст генерала, безукоризненная форма, обилие наград смутили меня – не каждый же день встречаешь боевого генерала…

Когда лифт приехал на первый этаж и я стал выходить, жесткий голос без выражения произнес: «Подожди!» Я обернулся. Генерал пристально смотрел на меня с совершенно невозмутимым лицом – как будто и не у него вырвалось только что слово… четкое, почти команда! Генерал был очень стар, но тем резче обозначались на его лице черты благородства и мужества. «Я знаю, что ты найдешь, – медленно и без шевеления губ продолжал он. – Найдешь – не отдавай! Пропьют». Я растерялся еще более… незнакомый человек что-то мне говорит непонятное… я промолчал, отвернулся и вышел… Но, после того как за мной захлопнулась дверь подъезда, остановился и решился подождать и поинтересоваться, что он имел в виду. Я ждал долго – генерал из подъезда так и не вышел. Вернулся – в подъезде никого не было. «Наверное, за газетой съезжал с верхнего этажа, – подумал я. – Или, может, к соседям зашел…» Недоумение не отпускало меня несколько последующих часов.

Через несколько дней я обследовал в той квартире жилые комнаты. Тайников и нычек, как я и ожидал, не обнаружилось. Это совершенно не смутило хозяйку, которая, отдавая деньги, сказала с нетерпением и радостью: «Папашкина комната осталась! Там и найдем». Я молча кивнул, мы условились о времени моего следующего визита, и снова я вышел на лестничную клетку. Зашел в лифт, спустился вниз, только хотел взяться за ручку двери подъезда… она распахнулась – и навстречу мне вошел тот же генерал. Он пристально посмотрел мне в глаза и произнес, не разжимая губ: «Помни, что я тебе сказал! Найдешь – не отдавай! Пропьют». Обошел меня, застывшего в изумлении, и, минуя лифт, поднялся по лестнице наверх. «Неужели старый генерал никогда не снимает форму? – изумлялся я. – И как не заболеет, разгуливая в такую промозглую погоду без шинели?! Может, к подъезду его привозят на машине?!» – примерно так я отмахнулся от вполне понятного недоумения и поехал по своим кладоискательским делам.

В последний мой приезд генеральская квартира встретила меня привычными запустением и, как всегда, запахом обиталища пьяниц. Разгульные хозяева вяло переругивались, препираясь из-за нехватки средств и необходимости бежать в магазин «за горючим». Я сразу попросил ключ от комнаты покойного и жестко предупредил, что работаю безнадзорно – то есть никто не должен стоять у меня над душой и наблюдать за моими действиями, поскольку, во-первых, не хочу выдавать секретные методики, во-вторых, существуют кладоискательские приметы, запрещающие попытки прикосновения к тайне при лишних глазах… Не вполне осознанные подозрения прочно поселились в моем сердце – сейчас я должен был узнать всё!

И когда я открыл дверь и зашел в комнату, все стало на свои места: со всех стен, со стола, со всех углов смотрели фотографии того самого генерала, с которым я каждый раз встречался в подъезде. На фото он был с друзьями-однополчанами, с членами правительства и самыми уважаемыми артистами, с семьей. В очаровательной девочке лишь с огромным трудом можно было предположить сегодняшнюю неряшливую опустившуюся хозяйку! Было несколько искусно выполненных портретов генерала… «Не отдавай! – вспомнился мне командный голос генерала. – Пропьют!» Я вздрогнул. И понял всё. Достаточно быстро я нашел тайник. Это была полость под подоконником, и лежали в ней – нет, не деньги и не ювелирные украшения! – а кровью добытые боевые награды, бережно завернутые в бархатную ткань, и еще какие-то документы, письма, – всё, что составляло наивысшую ценность в жизни ушедшего генерала. Я сразу понял, что искали эти люди, что они хотели с этим сделать и о чем просил меня генерал…

Минут через пятнадцать я вышел из комнаты, извинился, отказался от причитающегося мне вознаграждения и заверил хозяев, что искомые сокровища находятся, скорее всего, на даче. Как они меня ни упрашивали, я отказался продолжать поиск и предложил им нанять кого-либо другого. На пороге я оглянулся и спросил имя отца этой женщины. Они назвали.

С легким сердцем я вышел из подъезда, прошел пятьдесят метров до переулка и заказал в храме Всех Святых панихиду по рабу Божьему новопреставленному И***… Далее мой путь лежал на Песчаную улицу. Там я зашел в школу №***, в которой располагается музей, посвященный боевому пути дивизии, которую в Великую Отечественную войну возглавлял этот знаменитый генерал, и передал его боевые награды и документы в дар музею.

Бронепоезд «Обломов»

В офисе «Кладоискательской конторы Владимира Порываева» раздался звонок. На том конце провода мужчина интеллигентно поинтересовался, есть ли у нас специалисты по реставрации и оценке произведений живописи, и если есть, то не могли бы они оценить картины, точнее, холсты без рам, которые остались от почившего родственника.

– Смотря, что за картины, – уклончиво ответил я.

Собеседник настаивал:

– Мы готовы их продать, если сойдемся в цене. А если вы найдете нам покупателя, то заплатим хороший процент!..

Я задумался. С одной стороны, моя кладоискательская контора такими вещами не занимается: картины с металлопоиском мало связаны, и, понятное дело, что крупных специалистов по живописи у нас в команде нет. С другой стороны, мой круг общения позволяет легко, а при необходимости – в течение часа найти профессионала в любой сфере интересов коллекционеров. Тогда я стал уточнять:

– Вы уж простите за лобовую постановку вопроса, но пока я не буду уверен в чистоте происхождения ваших холстов, я не готов взяться за дело. Каким образом они к вам попали? Случайно не криминальным путем?

Он заверил, что все нормально:

– На некоторых картинах стоит штамп Дрезденской картинной галереи, а на других – штамп рейхсканцелярии – «Берлин. Вильгельмштрассе, 77. 1942». Это трофей, который мой дедушка привез с войны!

Военные трофеи – наша тема. По нескольку раз в год сотрудники «Кладоискательской конторы» отправляются на их поиск по заказам родственников и наследников участников Великой Отечественной войны. Так что, понятное дело, заявление собеседника меня заинтересовало, и я согласился взглянуть на эти холсты. Похоже, меня ожидала одна из интереснейших задачек по белым пятнам истории – не всем удается подержать в руках холсты из Дрезденской картинной галереи и рейхсканцелярии!..