Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Порываев, Анна Баринова, Дмитрий Грунюшкин
Приключения профессионального кладоискателя
Достоверные рассказы об экспедициях, поисках, находках…
Сенькин Брод
Одно из легендарных мест на Оке – Сенькин Брод. В старину название его звучало еще более колоритно – Сенькин Перелаз. Почему Сенькин и кем был тот самый Сенька, давший имя переправе, – никто, понятное дело, уже не помнит, это в веках растворилось и утратилось… Зато доподлинно известно, что по Оке долгое время проходила граница Московского княжества. Переправ через эту реку немного, и потому каждую скрывали и оберегали. А когда брод переставал быть тайным, делали надолбы, втыкая в дно и берега под наклоном заостренные бревна, – чтобы конница врага не могла переправиться. История сохранила сведения, что Сенькин Перелаз был особо охраняем, поскольку считался удобнее других и открывал прямой путь вглубь земли Русской.
В самом начале моей кладоискательской деятельности приспичило мне (как, наверное, было со многими до меня и будет со многими, ныне начинающими) отыскать Сенькин Перелаз и там покопать. Это сейчас, с высоты своего опыта и тридцатилетней практики, я понимаю, что особенных находок от таких мест ожидать не стоит: ну, переправа, ну, дороги туда сходились, ну, были какие-то частные «потеряшки», но серьезный клад там найти, конечно, – шансы минимальные. Но тогда я только начинал (это было начало 90-х) и считал, что раз там сходились дороги, раз была эта переправа, раз ее защищали, то уж наверняка там валяются мечи, щиты, булавы, кольчуги, во множестве пересыпанные серебряными монетками-«чешуйками»…
Берег Оки в тех краях непростой: то он высокий, то он пологий – и найти, где именно была знаменитая переправа, визуально нелегко. Поэтому я решил идти с металлоискателем вдоль берега, и, как мне казалось, по косвенным признакам я смогу определить искомое место: там постоянно будут попадаться наконечники стрел, мечи, ножи, фрагменты кольчуг, панцирные накладочки и прочие свидетельства древних битв.
В запасе у меня было три дня, и вот, не торопясь, я начал свой путь вдоль берега Оки. В день проходил километров по десять, потому что пристально следил за сигналом прибора и был тяжело гружен: палатка, спальник, металлоискатель, лопата и топор, котелок, продукты и запас воды, теплые вещи… Из рыболовных снастей у меня с собой были только леска, поплавок и крючки. Грузила я делал из откапываемых постоянно гаек, а на удочки срезал гибкие и прямые ветки орешника. Лето выдалось жарким. Я купался, ловил рыбку, а вечером варил ее и, усаживаясь у костерка, прихлебывал ушицу прямо из котелка и порой делал добрый глоток-другой из фляжки – для защиты от ночной прохлады и речной сырости.
В первый мой день на Оке находок было немного, обычные «потеряшки»: где медная монетка, где фрагмент конской упряжи или пуговица-гирька. Случайные находки вполне естественны: ведь берега Оки всегда были заселены, дороги шли вдоль них, ведь еще вятичи и племя голядь селились здесь… Да и вообще, если вспомнить одну из версий историков, мы называемся русскими, потому что издревле жили по руслам рек.
На закате первого дня моей экспедиции я выбрал место на красивом берегу Оки, поставил палатку, разжег костер, почистил пойманную рыбку – ершей в основном – и поставил вариться уху. За всеми этими хозяйственными заботами почти не заметил, как спустилась тихая звездная ночь. В те времена еще не стояли по всем берегам массивы коттеджных поселков и берега не были изгажены туристами, было дико и очень красиво. Установив донку с колокольчиками, чтобы наловить и на завтрак (ведь это были 90-е, когда я так же, как и остальные россияне, разносолами избалован не был и в поход мог себе позволить только самое необходимое из продуктов, надеясь в основном на добычу в виде рыбы и грибов), я уселся возле своего костерка, смотрел на звезды, мечтал… был я тогда просто помешан на истории и на своей идее найти Сенькин Перелаз. Большую часть ночи я просидел, прихлебывая очень вкусно получившуюся уху, изредка делая глоток из фляжки (спиртное надо было экономить – вдруг захолодает?!) и предвкушая многочисленные находки на месте Сенькиного Перелаза.
Под утро на Оку пал туман: серо-белые непроглядные клочья. Реки просто не было видно, да и берег тонул в тумане, изредка являя очертания то кудрявого куста, то наклоненных к воде ветвей дерева… Я залюбовался. И пожалел, что не художник. Я представлял, как здесь ходили, дышали, работали финно-угры, вятичи, племя голядь, ранние славяне; как у них было красиво, как они жили в гармонии с собой и природой… и вдруг я так погрузился в свои мечты, что почти увидел себя среди них… мне показалось, что очень издалека, с другого берега, доносятся какие-то выкрики, глухие удары, конское ржание…
Встряхнувшись, поеживаясь от утренней сырости, я сообразил, что в состоянии полусна-полубодрствования так глубоко погрузился в миры, создаваемые моим воображением, что это все мне привиделось, точнее – прислышалось. Туман рассеивался крупными акварельными мазками. Я залез в палатку и проспал часов до десяти. Вылез весь мокрый, потому что летнее утро было жарким и солнце здорово накалило палатку. Умываясь из реки, я улыбнулся, вспомнив свои ночные видения. «Все-таки поменьше мне надо мечтать и фанатеть копательством… а то крыша поедет!» – с такими мыслями я упаковался, погрузился и потопал дальше по берегу реки.
Второй день у меня был такой же красивый, неторопливый и жаркий. Я потихоньку продвигался, работая металлоискателем. Попадались весьма ранние находки (XII–XIV века). Но главное – я отдыхал душой и телом. Невольно погружался снова в мечты свои, размышлял об истории этих краев. Под вечер искупался и выбрал место ночлега на высоком песчаном холме, поросшем соснами. Любуясь приокскими долами, я вспоминал строки А. С. Пушкина:
Снова поставил донки, в котелке закипала вода. Я сидел перед костерком, размечтавшись, смотрел на звезды, думал о бытие, об истории, о поколениях, сменяющих друг друга. Тогда я только начинал воцерковляться, все чаще приходили ко мне серьезные мысли о судьбах мира, о племенах земли, о моем месте в жизни и значении моей миссии – угадал ли я ее, исполню ли…
И снова под утро, когда предрассветный туман застлал реку, а я уже почти кемарил, мои полусонные соображения привели к тому, что гораздо ближе, чем вчера, мне стали слышаться с противоположного берега возгласы, ржание и топот коней, глухие железные удары, как будто шум погони, всплески, словно кто-то влетал в воду на хорошей скорости… И снова, придя в себя, я подумал о том, что хватит уже грезить историей и мечтать о прошлом, что слуховые галлюцинации могут не дать мне завершить экспедицию. А все же… а все же эти удары были так похожи на звуки мечей, врубающихся в щиты… но я заставил себя поверить, что это совхозные механизаторы начали работу на полях! Я вытащил снасти, залез в палатку и спал без сновидений опять часов до десяти.
В третий день моего путешествия я стал отходить от Оки, подниматься выше поймы, по весне заливаемой водой, потому что там попадалось больше находок. Стали появляться мысли, что если даже я найду Сенькин Перелаз, то это будет своего рода утешительным призом моего путешествия. Я наконец-то понял, что много веков река уносила постепенно всё там потерянное, да и русло Оки весьма подвижно и за несколько сотен лет менялось неоднократно, – а значит, вряд ли что-то эпохальное я там найду. Буду просто знать, где он – Сенькин Перелаз, – и всё. Ну а поскольку самые оптимальные для переправы и красивые места я уже прошел, то стал выходить за края поймы: уже пошли достаточно высокие холмы, на которых встречалось гораздо больше находок, потому что там издревле были селища: люди селились где повыше.
В последний день своей экспедиции я больше купался, даже поспал часок в тени. Проходил деревню, в которой почти не было коттеджей, да и жителей немного видел. Собирал на сосновых холмиках маслята. И находки радовали: попалась даже удельная монетка-чешуйка Серпуховского княжества, несколько ордынских монет… всё говорило о том, что в этих краях люди жили.
Так, счастливый и довольный, но, понимая, что шансы мои найти Сенькин Перелаз минимальны, я решил последний раз переночевать и завершать свою экспедицию. Стал на ночь в небольшом удалении от берега на холме. Пожарил маслят и сидел у догорающего костерка, уписывая жареху за обе щеки и запивая потихоньку еле плещущимися на дне фляжки оставшимися каплями домашнего самогона. Наученный опытом прошлых ночей, я дал себе слово не думать о кладах и об истории, и вот теперь сидел в приятной созерцательности… Заварил чай в котелке и долго, с наслаждением пил его.
Но под утро, когда меня стал клонить сон, а на Оку пал предрассветный туман, я услышал те же звуки на противоположном берегу – только совсем близко! – бряцание и удары оружия, бранные крики, стоны раненых, топот коней, всплески… «Битва! Это же звуки битвы» – поймав себя на этой мысли, я вскочил и огляделся: за туманом не мог разглядеть ничего на противоположном берегу Оки, но звуки не смолкали. Увы, это были звуки битвы, которые теперь уже ни с чем не спутать! Я встрепенулся, вскочил и сбежал к реке умыться. Я плескался и фыркал, щедро лил себе воду на голову, за пазуху и за шиворот… Но! Ничего не изменилось! С той стороны Оки за туманом разглядеть было невозможно ничего, но там явно что-то происходило. Я сильно ущипнул себя и, зашипев от боли, убедился, что не сплю. А звуки становились все явственнее.
Вернувшись, чтобы обсушиться, к костру, я стал внимательнее прислушиваться. Вскоре металлические звуки и выкрики стихли, но зато стали доноситься громкие всплески… И вдруг мне показалось, что вижу среди клочьев тумана, как нечто переплывает Оку. Для бобра оно выглядело слишком крупно. Я слышал фырканье. Мне подумалось – может, это несколько кабанов или лоси переплывают на мой берег. Через клочья рассеивающегося тумана я разглядел именно группу. И еще видел какие-то огненные молнии, разрезающие туман и вонзающиеся в воду около плывущих…
Вскоре я отказался от своего предположения о группе животных, потому что они, заметив огонь моего костра, сменили направление и, борясь с течением, которое довольно сильно сносило, поплыли на огонь – прямо ко мне. Когда группа достигла берега, я разглядел, что в центре плыла лошадь, с двух сторон от нее, держась за гриву, – плыли двое, и третий, обнимая животное за шею.
С большим трудом выйдя из воды, двое сняли третьего с усталой лошади, которая, сделав пару шагов, легла недалеко от воды, и направились к моему костру. Они поддерживали своего товарища под руки, а ноги его бессильно волочились по земле, – видимо, с ним что-то случилось во время переправы.
Я протер глаза, вскочил и подбросил в костерок мелкого сушняка. Огонь весело вспыхнул, и освещенный круг значительно расширился. Я увидел, что ко мне подходят очень странные люди. Старшему было на взгляд сильно за сорок. Выглядел он как ратник: в кожаных оплечьях с металлическими пластинами, но без шлема, у широкого пояса в ножнах висел тяжелый нож. Длинные мокрые волосы окаймляли его скуластое суровое лицо, окладистая борода спускалась на грудь. Второй – еще безусый юноша в грубой холщовой рубахе и с колчаном за плечами. Их пострадавшего товарища я разглядеть пока не мог, потому что голова его свесилась на грудь. Поблескивали в свете костра лишь металлические пластины кожаных оплечий, а между ними, повыше левой лопатки, из спины человека торчал какой-то прутик… Я чувствовал себя так, как будто внезапно оказался на съемочной площадке исторического фильма о Древней Руси.
Пошатываясь от усталости, трое стояли на границе светового круга от моего костра, в который я машинально все подбрасывал ветки, и оживленно переговаривались. Я слышал обрывки их разговора, но слова понимал с трудом. Все потому, что корни слов были мне, безусловно, знакомы, но они произносились не так, как привыкли мы, а как-то по-старинному, что ли. В речи было много связок, поэтому пусть въедливый читатель простит меня, если передам их речь лишь по смыслу, без лингвистической точности. Наконец, старший, видимо, принял решение, и люди шагнули ко мне. Во все глаза смотрели они на мою палатку, котелок, фляжку… А я с ужасом увидел, что у их товарища, которого они практически волочили, поддерживая под руки, выше лопаток торчал… явно не прутик! Это была стрела! Мгновенно вспыхнула в мозгу догадка: «молнии», вонзавшиеся в воду вокруг этих людей, пока они плыли, тоже были стрелами – только горящими!.. Я ошарашенно молчал. Между тем старший нерешительно огладил рукой свою мокрую бороду и приветствовал меня поясным поклоном, оставив на мгновение раненого заваливаться на юношу.
– Здрав буди! – густым басом выговорил он. – Тут на Сенькином Перелазе татарва наскочила. Несметно их! Наших побили много. А мы, как вишь… Никиту подранили, – с тем он снова подхватил раненого и вместе с юношей осторожно уложил его ничком возле бревна, на котором я сидел.
Несколько мгновений я сидел молча и таращил глаза. Тогда скороговоркой заговорил юноша. Скорее по жестам, нежели по речи, я понял, что он спрашивает, можно ли им присесть к моему огню и оказать помощь раненому. Еще не будучи уверенным до конца, что это не сон, я поднялся и стал рыться в рюкзаке, отыскивая походную аптечку. Страха особого не было, но я не до конца понимал их речь, улавливая значение лишь отдельных слов и разгадывая скупые жесты. Пока распаковывал аптечку, они с интересом разглядывали мои вещи, трогали мою палатку, желая как бы оценить ткань на ощупь, смотрели котелок… Я постелил возле раненого лист газеты, выложил на него йод, пластырь, бинты и пузырек с перекисью водорода. Недоумение вызывала у них не столько моя персона, сколько вещи, которыми я пользуюсь. Они смотрели во все глаза на веревки, которыми моя палатка была привязана, на котелок, юноша вытащил из поленца топор и долго вертел и ощупывал его, взвешивал на ладони. Я сказал старшему:
– Вот, пожалуйста. Простите, но ничего другого нет, – и показал на разложенную на газете аптечку.
Оба застыли над пузырьками и другими медикаментами в изумлении. Только бинт, рассмотрев, поняли и приняли. Остальным они, похоже, просто не понимали, как пользоваться. Старший вытащил из ножен большой нож и долго прокаливал в пламени. Когда он раскалился докрасна, старший решительно шагнул к раненому товарищу, склонился над ним, велев юноше слегка придавить его руки к земле. Точным движением быстро рассек рану и выдернул стрелу. Раненый дернулся, застонал и потерял сознание. Из раны обильно потекла густая темная кровь. Старший отдал нож юноше, и тот стал снова раскалять его, пока старший, низко склоняясь к товарищу, бормотал что-то успокаивающее. Когда юноша передал ему пылающий нож, старший приложил его лезвие к ране. Послышалось шипение – кровь запеклась.
Я застыл на месте и только смотрел на действо во все глаза. Предложения воспользоваться более гуманными достижениями современной медицины или поехать в больницу замерли у меня на губах. Не разматывая, юноша подал старшему бинт, и тот приложил его к ране, отрывисто что-то приказал. Юноша мигом стащил с себя холщовую рубаху, которую старший разодрал на широкие полосы и стал перевязывать ими раненого. Вдвоем они перевернули его на спину, слегка оперев плечами на бревно. Начиная вникать в ситуацию и адаптироваться к ней, я молча протянул старшему фляжку. Он только мгновение повертел ее в руках, затем приложил горлышком к губам раненого. Несколько капель домашнего самогона, влитых ему в рот, мгновенно оказали живительное действие. Мужчина заморгал, пошевелился и попросил пить. Юноша метнулся было к Оке, но я остановил его жестом, плеснул из канистры в кружку и поднес старшему. Попив, раненый откинул голову и прикрыл глаза.
Убедившись, что товарищу хоть немного полегчало, старший подсел к огню и завел со мною разговор, выспрашивая, кто я, с каких краев и что вообще здесь делаю. Должно быть, они принимали меня за купца, за иностранца – я был одет для них так же необычно, как и они для меня. Я ответил, что назван Владимиром в честь Святого князя Владимира Красное Солнышко – крестителя земли Русской. При этих словах губы людей чуть тронули улыбки, и оба истово перекрестились, отдавая дань уважения святому.
Сказал, что я из Москвы. Они недоуменно переглянулись. Но тут юноша, сбивчиво и торопясь, стал рассказывать, что они – это дозор, который скакал предупредить воеводу о приближении татар… они вступили в схватку, и их товарищ получил ранение, несколько человек остались на том берегу, порубленные татарами, а они отбились и смогли переправиться. Как можно мягче я спросил, понимают ли они, где находятся и в каком времени. Сомнения мои в достоверности ратников отпали сразу, как только мой наметанный глаз кладоискателя схватил такую деталь, что на груди у всех троих были старинные нательные кресты. И нож, который висел у пояса старшего, и кривой нож на веревочном поясе младшего, и другие детали одежды – всё это была не бутафория, а реальные вещи того времени – такие я уже находил во время своих раскопок.
– На Оке, на Сенькином Перелазе в лето **** от сотворения мира… – простодушно и без доли смущения начал старший.
– Нет же! – воскликнул я. – Нет и еще раз нет! Мы в России конца двадцатого века!
Они, конечно, отказывались верить. Тогда я стал рассказывать им дальнейшую историю Руси с момента татаро-монгольского ига и до его окончания. Рассказал о великих князьях и царях до Ивана Грозного – старший одобрительно кивал, о Борисе Годунове, Самозванце и Смутных временах – оба горестно вздыхали. О воцарении династии Романовых, о распре между Петром и Софьей, – они переглянулись: «ведомо ли, бабу на царство?!», юноша даже хихикнул, на что старший осуждающе посмотрел и цыкнул на него.
Когда я рассказывал им об открытии новых земель и присоединении их к России – это вызывало явную гордость, хотя слова «Сибирь» и особенно «Украина» им ничего не говорили. Я говорил о грядущих святых, о чудесах, ими проявленных, о строительстве соборов и обителей – и оба моих слушателя крестились и благодарили Господа. Екатерининские времена вызвали у них ироничную усмешку – «бабье царство к добру не доведет!» Реформа, отменившая рабство крепостного права, их не тронула, но, когда я объявил, что в семнадцатом году батюшку-царя свергли и убили, оба вскочили…
– Лжешь! – взревел старший. – Не может такого быти на земле Русской!
Юноша предположил, что это могли сделать враги, супостаты. А когда я сказал, что власть якобы бы отдана народу, оба опешили. Старший даже рассмеялся и стал доказывать, что у народа русского только два господина: по делам земным и телесным – Великий Князь, по небесным, духовным – Митрополит всея Руси.
Они задавали мне множество вопросов, понять суть которых я не всегда мог. Ну какой современный человек – пусть даже и увлекающийся историей, и умеющий читать старинные тексты на крестах и складнях! – сможет легко воспринимать архаизмы древней речи именно на слух?! Но их вопросы говорили о главном: они поверили, что я – один из их далеких потомков. Когда я сказал о том, что сейчас в России и торговля, и власть сосредоточены в руках инородцев, которые захватили все исподволь, не силой, но хитростью и лукавством, старший вздохнул:
– Те же супостаты.
Меня поразили глубина и ясность их мышления. Действительно, те, кто в далекие века обрушивался на Русь с огнем и мечом, сегодня просто сменили тактику и получили все, к чему они стремились сотни лет, – не прикладывая больших усилий, при помощи хитрости и лукавства.
– А что же русские люди? – допытывался юноша.
И пришлось объяснять, что крестьянства как такового в России больше нет – многие подались в города. А еще пришлось сказать, что и от Веры Православной отказались многие и ударились в ереси (что такое Хари Кришна и Хари Рама мои собеседники, конечно, не поняли!). Мало кто ныне читает Святое Писание и Предания святых отцов. Пороки – сребролюбие, чревоугодие, пьянство и блуд – стали не только не порицаемы, но и естественны в русских городах. Мужеложников не только не осуждают, но и защищают на уровне руководителей государства… И сам не знаю, как вышли из моего сердца эти жестокие и горькие слова. И сердце разрывалось от того, что они, увы, истинны!..
Старший встал и сверкнул очами:
– Не верим мы тебе! Не может быть такого на земле Русской! Иначе за что ж мы сейчас кровь свою проливаем?! За что ратуем?! Собираем землицу, защищаем Веру Православную…
– Чтоб стояла святая Русь и Вера Православная во веки веков, – важно закончил ратник и размашисто перекрестился навстречу рассвету.
А юноша добавил запальчиво:
– Лжешь ты! Не сгибла Русь! – вздохнул и тоже перекрестился на рассвет. – И не сгибнет…
Я замолчал. Я был в шоке и только теперь понял, что не стоило всего этого рассказывать… но ведь сами попросили предки!..
Туман над рекой начинал потихонечку рассеиваться.
Я предложил соорудить из подручного материала носилки и вынести раненого на дорогу, чтобы, поймав «самодвижущуюся тележку» (этот термин я вдохновенно изобрел, чтобы как-то объяснить им принцип современного транспорта), отвезти его в больницу Серпухова. На что старший ответил решительным отказом.
– У вас нет выбора. Ваш товарищ нуждается в помощи, – сказал я. – Взгляните: вон огни горят – это линия электропередачи, это дорога современных людей, ее освещают лампы. Она ведет в современный город Серпухов. Прислушайтесь! Этот шум издают проезжающие машины. Вы сейчас в двадцатом веке. Я не знаю, как это получилось, но вы попали в наше время… Вам все равно придется привыкать к нашей жизни и этим нравам!
Старший тихо спросил что-то у юноши. Тот помедлил, а затем отрицательно помотал головой. Тогда ратник проговорил весомо, почти торжественно:
– Нет, друже, не хотим мы тут быть и видеть, что стало с землей Русской.
Помолчав сурово, он дал мне наставление, которое очень запало в душу и которому с тех пор стараюсь по возможности следовать. Дословно не помню, но суть была в том, что накопленное и собранное нашими великими предками нам, современным людям, не принадлежит (не мы собирали – не нам и распоряжаться!), а уж коли не можем приумножить – то хотя бы сохранить должны и передать грядущим поколениям.
Воцарилась тишина. Я первый нарушил ее:
– Но стоит переплыть обратно – и вас ждет неминуемая гибель от татарских сабель! – воскликнул я. – Судя по всему, на моем берегу – настоящее, на вашем – прошлое… И… и – да, конечно! – молнией озарила мозг догадка: – Это будет только до рассвета! – я коснулся плеча ратника – холодок пластин оплечья явственно ощущался под рукой: нет, они не были призраками!
Оба молчали. Я повторил:
– Вы понимаете, что ждет вас на том берегу?
– Да, – единым выдохом ответили они. – Но лучше погибнуть там, чем остаться здесь и жить по вашим законам.
Как я ни пытался воспрепятствовать их общему решению, они были непреклонны. Я предложил им что-нибудь из своей амуниции в помощь. Осмотрев и прикинув в ладони, ратник выбрал мой топор. Оба поклонились мне на прощание. И я им тоже. Погрузив раненого, который, казалось, чувствовал себя несколько лучше, на лошадь, они вошли в воду и поплыли на ту сторону Оки. Скоро клочья тумана скрыли их из виду. А через несколько минут на том берегу послышались вскрики, глухие удары, всхрапы и дикое ржание – словом, шум небольшой вооруженной стычки. Если я правильно понял, в течение пяти-семи минут все было кончено…
Потрясенный всем услышанным и увиденным, я перекрестился, залез в палатку и просто отключился. Встав наутро, я решил, что видел потрясающий сон… Хотел уже вскипятить воду, как вдруг в своем котелке увидал наконечник стрелы. Он был намертво изъеден ржавчиной. Но я-то явственно помнил, что ночью, когда ратник, обломал стрелу и вытащил ее из раны, наконечник блестел и был покрыт кровью… именно таким я и бросил его в котелок. Теперь же он выглядел так, как будто долго пролежал в земле и лишь недавно извлечен из нее… Растерянно озираясь, я заметил, что в бревно, на котором я сидел, воткнут ржавый, как будто выкопанный из земли, нож, который ратник оставил мне взамен моего топора. Надо ли говорить, что своего топора я так и не нашел?..
Следующим летом, попав на другую сторону Оки, – ровно напротив моей тогдашней стоянки – включив металлоискатель, я достаточно быстро нашел несколько наконечников татарских стрел, пластины от русских кожаных оплечий, знакомый мне кривой нож и… утерянный мною при загадочных обстоятельствах год назад топор – в состоянии, как будто он пролежал в земле несколько столетий.
Монастырская казна
История эта началась достаточно давно, когда только зарождалась кладоискательская контора, формировался коллектив, а я был молод, горяч и относился к поиску порой бесшабашно. Разумеется, как и в каждой субкультуре, как у альпинистов есть, например, истории про черного альпиниста; у спелеологов – про белый призрак заблудившегося в пещерах; я тоже слышал немало мистических случаев, произошедших среди кладоискателей, но не обращал особого внимания, поскольку сам еще не попадал в такие ситуации. Вот как произошла моя первая встреча с непознанным…
Все мои знакомые знают, что я занимаюсь кладоискательством, проявляю особый интерес к старинным вещам, что я коллекционер, и потому при каждой возможности тащат мне всякое барахло. Кто-то хочет продать, кто-то откровенно впарить, кто-то просто проконсультироваться. Нередко заявляют – «у нас есть уникальная вещь!», а на поверку оказывается ничего особенного. Но ведь каждому приятно думать, что у него дома сокровище! Многие даже обижаются, не верят, что бережно хранимая потертая медная монетка или какая-нибудь расколотая старинная чашка– на деле не представляет никакой ценности, являясь лишь семейной реликвией.
По такому же случаю однажды раздался звонок на мой мобильный. Приятный голос пожилого мужчины поведал, что в семье у них есть богослужебная книга, они знают, что она очень дорого стоит, хотят продать, но везде сталкиваются с обманом. Куда ни обращаются, никто не хочет дать за сокровище более 200 рублей. Но они-то знают, что реальная стоимость вещи, как минимум, – 200 тысяч долларов. Жизнь так повернулась, что квартиру надо купить новую сыну с семьей, им с женой хотелось бы век доживать на дачке где-нибудь в недалеком Подмосковье, которая по нынешним временам тоже обойдется недешево, а внучке желательно получить образование на Западе, вот потому-то они решились расстаться со своей святыней, которая после революции осела в их семье и долго уже хранится.
На тот момент я как-то не придал особого значения, почему они пользуются моим личным номером и откуда вообще его знают, не будучи со мной знакомы. Клиенты обычно звонят на офисный. Но я назначил им встречу в офисе на следующий день. Приехала семья средней руки, более-менее воспитаны-образованы, но все же видно, что недалеко ушли от деревенских корней своих. Девушка лет восемнадцати, достаточно молодые ее родители и старшее поколение – пожилая пара.
Секретарь налил им кофе, они чинно расселись. Я предложил приступить сразу к делу, потому что приехал специально для них в офис в свой выходной, когда в принципе и контора-то не работала, и приготовился взглянуть на сокровище, которое способно решить квартирный вопрос, помочь приобрести дачу да еще дать образование на Западе. Они бережно открыли деревянный ящик, в котором помещалась коробка из плотного картона, в ней – сверток, аккуратно обернутый газетами. Когда газеты сняли, под ними обнаружился старый темно-синий бархат – в него-то и было упаковано сокровище. Это действительно была богослужебная книга, причем весьма потрепанная.
Полистав бережно, чтоб не спугнуть потенциальных клиентов, я понял, что это обычный требник, что 250 рублей за него отдать уже будет жалко и что истинная его цена – те самые 200 рублей, и никто их нигде не обманывал! Но они меня так уверяли, что их ко мне направили наши общие знакомые и что они не сомневаются никоим образом в моей честности, поэтому они приехали именно ко мне и только мне отдадут свое богатство…
Конечно, я оказался в щекотливом положении: было весьма неудобно их разочаровывать. Вздохнув, начал объяснять: показал сохранившуюся отметку о тираже, обратил внимание на то, что требник активно употреблялся и потому изрядно пострадал – из него даже странички сыпались! – что исторической ценности не представляет, потому что принадлежал он, скорее всего, какому-нибудь батюшке сельскому, который требы выполнял в соответствии с этой книгой. Выпущен требник в XIX веке, причем самой поздней его части, в общем эта книга бывшая в употреблении и мало кому интересная – тем более там почти совсем нет картинок!..
Повисла длительная пауза. У посетителей моих – чуть ли не слезы на глазах. Минут через десять, справившись с разочарованием, дедушка мудро изрек, что предыдущий хозяин, когда расставался с этой книгой, сказал примерно так: «Не держитесь за нее, придет время – она сама найдет своего хозяина!»
Вспомнив, что у нашей сельской церкви скоро престольный праздник, я подумал, что это будет отличный подарок, учитывающий связь времен: как бы по наследству от неведомого дореволюционного священника богослужебная книга перейдет к нашему батюшке, – поэтому, заплатив 250 рублей, я стал обладателем этого требника. На том мы и расстались. Огорченная и расстроенная семья уехала восвояси.
Прошло достаточно долгое время, прежде чем я вспомнил, что книгу пора бы уже и подарить. Отыскал ее на полке, просмотрел, прикидывая, стоит ли ее упаковать покрасивее, и заметил, что из нее сильно лезут страницы. То есть сначала надо бы расставить странички по местам, где-то подклеить… и вдруг, когда я ее перелистывал, выпал листочек бумаги. Он был очень дешевый – даже не желтый, а какой-то серый. Исписан с двух сторон каллиграфическим почерком – уверенным, красивым, с «ятями», которые подтвердили мое предположение, что требник был выпущен в конце XIX века. Сначала я не обратил внимания, отложил его отдельно, а сам принялся расставлять и подклеивать странички, что заняло достаточно много времени. Кое-как упаковав книгу, я в конце концов ее все-таки батюшке презентовал, чему он весьма обрадовался. А тот листочек остался у меня дома. И как-то зимой, разбираясь в своих архивах… а чем еще заниматься кладоискателю зимой? Копать нельзя. Остаются чердаки, остаются реставрация и оформление коллекций, остаются оценка и реализация найденного за предыдущий сезон, работа в архивах, остается мечтать и намечать планы на следующий сезон…
И вот я, перебирая свои записи, находки, натыкаюсь на этот листочек. Практика у меня достаточно большая: много расшифровано надписей на крестах, складнях, на разнообразных документах, которые я находил на чердаках, поэтому прочитать рукописный каллиграфический почерк того времени большого труда не составило. Чем я больше погружался в этот текст… (это был лист бумаги формата A4, но достаточно мелко написано, достаточно сжато, причем с двух сторон!)… тем больше я волновался – и наконец меня даже охватила дрожь. Было это письмо батюшки, скорее всего монаха, своему духовному чаду. Батюшку звали отец Иоанн, а духовное чадо – Владимир. В письме он обращался к этому Владимиру так, будто они хорошо знакомы. По-видимому, у них была давнишняя и прочная духовная связь. Письмо написано в конце 20-х годов и наполнено православной философией – точнее, рассуждениями о том, каким должен быть Владимир. Но самое главное, что меня привлекло, там было описание места. Места, где спрятан клад! Причем не просто клад, а монастырские ризница и казна.
Понимая, какие это объемы, я просто не ожидал, насколько я корыстолюбив, меня затрясло, как в лихорадке: появилось желание, несмотря на разгар зимы, мчаться туда и забрать этот клад. Указывалось даже, что это скит А***, который находился на земле, принадлежащей монастырю, и что раньше это была какая-то пустошь, и даже было указано ее прежнее название. Однако монастырь не назывался, и было невозможно сделать вывод: какой это вообще регион – Московская, Ярославская, Владимирская, Тверская или Рязанская губерния? Присутствовало подробное описание местонахождения клада конкретно на этой монастырской земле, разъяснялось, где он спрятан на территории скита, но где располагался сам этот скит – этими данными я не обладал.
Поработав немного в архивах, я понял, что даже этих данных мне маловато, чтобы приступать к поиску. Тут я вспомнил, что хозяев книги направили ко мне наши общие знакомые, а раз они звонили по моему личному номеру – значит, посредниками были какие-то достаточно близкие друзья. Я стал обзванивать всех и в конце концов нашел. Оказалось, что это практически мои земляки – из соседнего села. Я встретился с ними и учинил следствие, добиваясь, каким образом попал к той семье требник. Исподволь я также выяснял, знают ли они о содержании письма, вложенного между страниц. Они, к счастью, не знали. Они стали рассказывать, начав с упоминания о большом и хорошо укрепленном монастыре на границе Московского княжества, проходившей некогда по Оке. Существует он с XVI или даже, может, с XV века, знаменит и ныне снова действующий, почему я и не буду называть его. Монастырь этот был немало обласкан царями, вклады туда делали Иоанн Грозный и Борис Годунов, да и более поздние русские монархи.
С приходом революции новая власть принялась выкорчевывать религиозную идеологию, началась «борьба со святостью», а под ее эгидой происходил грабеж, красиво именовавшийся экспроприацией. Коммунистическая вера вела непримиримую борьбу с религией, поскольку в одном государстве невозможны две главенствующие веры – атеистическая и православная. В один страшный день пришли чекисты и, недолго думая, часть монахов перестреляли, часть разогнали. Некогда им было возиться – всех истреблять, потому что пришли они в монастырь с определенной целью. Но достичь ее не смогли. Потому что кто-то заранее предупредил монастырскую братию. И теперь никаких мало-мальских ценностей в древних стенах не нашлось. И пытали чекисты, и расстреливали, да только ничего не добились – никто не мог сказать, где спрятаны архив, монастырские ризница и казна. Из оставшихся в живых часть монахов рассеялась, часть ушла в скиты. Так они и просуществовали до конца 20-х – начала 30-х годов по скитам, но и туда однажды добралась советская власть. И оттуда, из этих скитов, уже никто не ушел живым. Один, последний, скит долгое время был охраняем Божьим промыслом. Потому что размещался на островке среди болота в глухом лесу – до ближайшей опушки не менее 5 километров!
И вот когда и эта цитадель веры пала, каким-то чудом каратели не добили одного-единственного монаха. Уцелевший монах прибился к некоей верующей семье. Эти верные прихожане монастыря его и приютили. И были это прадедушки-прабабушки того самого семейства, что мне сокровище свое принесло. С ними он доживал свой век. В начале 30-х годов он преставился, и, поскольку монахи все бессребреники, после него практически ничего не осталось. Несколько не очень ценных икон и требник. На смертном одре, передавая требник, он сказал: «Не держитесь за эту книгу – она сама найдет своего хозяина!»
Картинка в историческом калейдоскопе судеб сложилась. Мне больше не были нужны никакие архивы. Я хорошо знал эту местность и очень просто вычислил пустошь, на которой находился искомый скит. Ведь это была моя родная земля, на которой отыскать что-то для меня не составляло труда. С нетерпением я дожидался весны. Разработал маршрут, все карты были у меня на руках. Я срисовал в Google точки, забил их в GPS, y меня были распечатки космосъемки этой местности и – с первыми проталинами ломанулся в лес.
Что тут началось! Опыт у меня многолетний, я был хорошо технически оснащен, да еще если учесть, что это моя малая родина… Невозможно не выйти на это место, имея точки, введенные в GPS, карту космосъемки да и просто вспоминая маршруты моего детства, хоженые-перехоженые.
Однако GPS глючил с завидным постоянством, стиралось все, обнулялось, да и я, оказавшись в лесу, совершенно запутывался. Пытаюсь зайти с другой стороны, припоминаю, что там есть пруд на истоках ручья. Но вот поднимаюсь вверх по руслу ручья и должен бы выйти к этому пруду, к этой поляне, где стоял скит, а его все нет и нет, сколько ни иду. И вдруг ручей просто растворяется среди леса! А я блуждаю часами и не могу найти дорогу обратно!..
Так происходит не раз и не два. Я начинаю психовать, нарушать неписаные правила. Меня ведь жадность обуревает, а на самом деле ни в коем случае нельзя искать одному, даже ходить в лес в одиночку – тем более в такие достаточно долгие экспедиции! Но мне-то хочется получить монастырские сокровища в полном объеме и самому. В одну из своих попыток я напарываюсь на сук, который выбивает стекло очков, и лишь по счастливой случайности не остаюсь без глаза. Поневоле приходят на память рассказы моих друзей и коллег о том, что место вполне может не допускать к себе, что клад не готов открыться и, что бы вы ни делали, взять его не сможете.
Но с нечеловеческим упорством я хожу в тот лес снова и снова, почти все лето. А дома, после очередной неудачи, просматриваю космосъемку: вот же они – туда ведут хорошие тропинки! Но, когда я иду по этим тропинкам, они опять же растворяются в лесу. Уже и сезон подходил к концу. И я был в этом месте уже не пять и не семь раз. То у меня отказывался металлоискатель работать, то меня по дороге вязала милиция, то случалась авария – и я вынужден был оказывать помощь незнакомым людям, попавшим в беду, а несколько раз вообще опаздывал либо не мог взять билет на поезд… всё было против!
Обуяла меня какая-то упертость во что бы то ни стало найти и добыть этот клад. И придумал я уловку, надеясь в своей гордыне непременно получить желаемое. У меня есть несколько друзей, которые в конце концов стали сотрудниками кладоискательской конторы, и вот им-то я и предложил, не давая полной информации по кладу, но указав его местонахождение, забрать сокровища – за небольшой процент. Я полностью профинансировал экспедицию. Людям этим я доверял, давно уж убедившись на собственном опыте, что это люди честные. Догадываясь, каков реальный масштаб этого клада, я считал, что им и пяти процентов вполне хватит, да и я не обедняю особо. Словом, казалось, все рассчитано надежнейшим образом…
Что из этого вышло? Люди дошли до места. Правда, уже под вечер. Им оставалось времени только встать лагерем до темноты. Я им названивал, но связь оборвалась, как только они зашли в лес. Понятное дело, я нервничал, боясь, как бы у них от такого количества ценностей крыша не съехала, как бы они там друг друга не поубивали! Однако, как я потом узнал, сотовая связь в этом месте недоступна.
Дальше неведомые силы перешли в наступление. Ребята поставили палатку, развели костерок, приготовили ужин. Ну и, понятное дело, решили слегка отметить прибытие. Поели, отметили (правда, получилось отнюдь не слегка!), потом сами не понимая из-за чего, переругались, передрались, чуть ли не турнир устроили на металлоискателях! В результате один прибор был разбит. Другой металлоискатель погиб, когда один из ребят, решив по пьяни походить в полной темноте, споткнулся, выронил его и раздавил катушку своим весом. В довершение всего выяснилось, что третий, оказывается, оставил аккумулятор дома на зарядке – его металлоискатель был также бесполезен.
Делать нечего – ребята напились так, что все трое в состоянии почти горячечном увидели силуэт монаха, стоящего на краю светлого круга от костра и с укором смотрящего на них. Здесь они вмиг протрезвели, смекнув, что «троих сразу не глючит», забились в палатку и кое-как перекантовались там до утра. Очухавшись и преодолевая похмельный синдром, ребята поняли, что работать им нечем да и вообще как-то страшно и неуютно в этом лесу. Посему в тот же день вернулись ко мне с пустыми руками и с повинной.
После того как ребята пересказали мне свои лесные приключения, особенно упирая на чувство необъяснимого страха и вины, которое терзало их в этом странном лесу, сознание стало возвращаться ко мне. Я понял, что с теми силами, которые охраняют этот клад, бороться можно – побороть нельзя!.. Вернулся к письму, прочитал еще раз, затем, через несколько дней, перечитал еще и еще. И до меня стало доходить, что лишь небольшая часть текста посвящена разъяснениям, как найти на этой пустоши клад, а львиную долю занимают философские вопросы: какими качествами должен обладать этот Владимир, какое у него должно быть душевное состояние, как усовершенствовать его морально-нравственный образ, прежде чем он отправится на это место. Автор письма цитировал великого синайского игумена Иоанна Лествичника, и я, вчитываясь в суть, уже не только глазами, а душой постигая текст, ощущал его смысл, будто уколы стыда:
Я читал, печалился о своей душе, мне казалось, я ощущаю на физическом уровне ее боль, но снова читал с жадностью. И все же я радовался за своего тезку, которому предназначалось это письмо, радовался тому, что у него есть такой духовный отец, который печется о его душе. Воздействие послания неведомого батюшки было столь сильно, что я более уверенно и упорно пошел по пути постепенного воцерковления. Старался осознанно работать со своей душой. Насколько получалось, не мне судить, конечно же. Но также я помнил заключение письма. Заканчивалось оно словами:
Прошел не год и не два, когда я предпринял очередную попытку добраться до этого места. Я много передумал за это время о своих ошибках, во многом раскаивался и многого стыдился. И вот теперь дорога открылась. Я увидел, что, касаясь края этой поляны, проходит просека – вероятно, старая дорога, которая сильно заросла. Однако по ней вполне можно проехать на высокопроходимой технике. Выйдя на поляну, сразу понял, что я у цели. А когда увидел в отдалении на пригорке перед маленьким прудом силуэт монаха, смотрящего в мою сторону, у меня не осталось сомнений, где нужно искать монастырские ризницу и казну. Не возникло вопроса, откуда мог взяться монах в этой глуши, первой мыслью было броситься к нему и попросить благословения… Но старец улыбнулся и потихоньку, отступая назад, растворился среди стволов.
Я даже не стал трогать металлоискатель, разделся, вошел в воду и обнаружил, что прудик давно уже превратился в заиленную лужу – в самых глубоких местах я проваливался не выше чем по пояс. Очень скоро нащупал ногами острые углы и гладкие бока каких-то емкостей. Я понял, что клад столь большого объема в этих условиях по-другому спрятать было невозможно.
На следующий день я приехал на поляну на уазике, хорошо подготовившись, сначала разбил лагерь, поставил палатку. Только процесс вытаскивания из прудика занял у меня более двух дней!.. Деревянные, обитые медными пластинами ларцы, конечно, подгнили, но засмоленные чугунные котлы, обшитые металлом сундуки оставались нетленны. Разумеется, я не удержался и вскрыл самый маленький сундучок… Это поразило воображение, потому что таких вещей я не находил никогда, а увидеть их можно даже не во всяких музеях! Это были в основном серебряные изделия, а на самом серебре инкрустация камнями: кубки, чаши, блюда, оклады… – предметы культа и подношения, которые делались веками и от монархов, и от богатых прихожан. Честно говоря, мне проще это было вытащить со дна, чем погрузить в машину.
И конечно, на третий день, чтобы не вводить себя во искушение, даже мысленное, я, стараясь не глядеть на запечатанные емкости с сокровищами, тронулся в путь. Мой путь лежал к тому самому монастырю, который находился буквально в паре десятков километров. Добрался туда вечером, когда монастырские ворота были уже закрыты. Братия находилась, видимо, на вечерней службе. Я с трудом выгрузил все перед воротами, а сам отогнал машину, чтобы не было видно, и позвонил в сторожку. Дождался, пока выйдет полусонный сторож и показал на гору ларцов, сундуков и котлов:
– Смотрите, что вам подложили! Я мимо проходил, подумал, вдруг сатанисты? Не ровен час – взорвется?!
Сторож перепугался и отошел в сторонку.
– Зовите компетентных лиц! – подсказал я. – Я тут пока поохраняю.
Сторож перепугался еще более и сбегал за экономом. Я же, выгружая монастырское имущество, специально поставил ближним к воротам тот сундучок, который ранее вскрыл. Вместе с экономом с монастырского двора вышло с десяток монахов. Они топтались в нерешительности, боясь подойти к неведомому приношению. Наконец эконому пришлось пересилить страх, бочком-бочком, настороженно, подобрался он к сундучку, аккуратно и плавно откинул приоткрытую крышку и… чуть не сел на широкую свою рясу! Увидев, что вроде бы дело обходится без взрыва, монахи подошли ближе, заглянули в сундучок… Было очень интересно наблюдать, как сначала среди них возникло некоторое замешательство, потом суета, переходящая в панику, кто-то с воздетыми руками помчался обратно в монастырь, затем выбежали за ворота множество монахов – так что вся дорога почернела от ряс. Я отошел в сторонку, наблюдая. Через несколько минут появился настоятель, отдал команду – и сокровища мгновенно были занесены на территорию монастыря…
Через неделю в местных и некоторых столичных газетах появилось объявление о великом чуде, вернувшем монастырю его накопленное веками имущество, которое долгое время считалось разграбленным либо пропавшим. Я же после всего пережитого и произошедшего внезапно со всей очевидностью уразумел, кому на самом деле было адресовано письмо духовного отца. Этим Владимиром, которого он так внимательно и терпеливо поучал, оказался… я.
Трофей пастуха
Поделиться книгой: