Приключения профессионального кладоискателя

На следующий день интеллигентный мужчина средних лет с сыном-подростком привезли мне большую связку холстов и рассказали такую историю.

В 1945 году дедушка, который тогда, конечно, был мужчиной в расцвете лет, бравым офицером, служил комендантом штабного бронепоезда, на котором частенько катался один из крупных военачальников. И вот совершенно неожиданно полководца вызывают в Москву – пред очи Главного. А поскольку бронепоезд – техника дорогая и в эксплуатации тоже дорогая, чтобы порожняком его не гонять, военачальник отдал приказ загрузить его своей добычей: антиквариатом из Берлина, Кенигсберга, немножко из Дрездена… Не секрет, что все везут какие-то трофеи с войны: кто-то меньше, кто-то больше, ну а здесь, как говорится, сам бог велел, – это же бронепоезд!..

Получив приказ, комендант загрузил бронепоезд военной добычей полководца. Двинулись. Но тот что-то предчувствовал: внезапный вызов в Москву и полученный на следующей же станции приказ о снятии с должности в сталинские времена означали минимум – смещение, максимум… – как звучали приговоры тех лет – «десять лет без права переписки», то есть – расстрел. Небезосновательно догадываясь, что в Москве его по головке гладить никто не собирается да и добычу отберут наверняка, военачальник где-то в Смоленской губернии приказал остановить бронепоезд – прямо среди леса. В километре-двух от железнодорожного полотна была сожженная немцами деревня. И по приказу полководца вся команда бронепоезда быстренько перетаскала основную массу того, что они везли, и спрятали в ближайший погреб. А были там не только картины. Там и серебро было, и скульптуры, и украшения, посуда, мебель – музейной ценности!.. И все это затащили в погреб, засыпали сверху, чтобы не было видно, и отправились дальше в Москву. Причем рассказчик особенно уточнял, что дед его повторял не раз: «Мы сначала мебель тащили… Хотели ее спрятать, но поняли, что крупную антикварную мебель мы не спрячем в столь короткие сроки. И мы ее свалили. Частями бросали. А потом при подходе к деревне уже время поджимало – и мы ее просто кучей бросили! Но каждый из нас что-нибудь хоть небольшое, а взял на память. Я прихватил эти тридцать холстов».

В Москве ожидания командующего вполне оправдались. Я не буду называть, кто это был, но после той поездки он сгинул, будто и не жил никогда!.. Большинство из команды бронепоезда, кроме очень уж заслуженного и правильного по-советски деда рассказчика, были отправлены в места не столь отдаленные. А деду повезло: дожил он до своих 95 лет и, перед тем как преставиться, сообщил внуку страшную тайну о кладе военных трофеев. Но места он описывал, конечно, примерно – тогда не было GPS, чтобы можно было поставить точку. И я понял из рассказа его внука, что место это находится в Смоленской области, до границы с Московской областью примерно километров 50, и деревушка там была, сожженная немцами, небольшая, – где-то километрах в двух от железки в лесу.

Я, разумеется, связал наследников столь ценных трофеев и с профессионалами в области старинной живописи, и познакомил с коллекционерами, так что взаимовыгодная сделка совершилась скоро и приятнейшим для всех образом. Между тем я понял, что в историю бронепоезда и выброшенных сокровищ они не очень-то верят и, во всяком случае, не планируют попыток разыскать прочие трофеи. Да и действительно – с такими приблизительными ориентирами можно долго искать! Это верно – для большинства людей, только не для меня: раз загоревшись какой-либо идеей, я иду к цели упорно и скоро, сметая своей настойчивостью все препятствия. Так и в этом случае: сначала я вычислил все деревни, находившиеся вдоль железнодорожного полотна примерно на расстоянии 2 км в лес на этом отрезке, пропавшие в Великую Отечественную войну и не восстановленные. Много их, прямо скажем, нашлось! Но я не унывал. Обратился к одному своему богатому знакомому с просьбой спонсировать экспедицию. Романтика поиска в общем чужда этому человеку еврейской национальности, зато он наделен особенным чутьем на выгоду и прибыль. Потому согласился быть спонсором, но при условии своего прямого участия в поиске, жесткого контроля за расходованием средств и – солидного процента от будущих находок. Я согласился, потому что другой кандидатуры на роль спонсора у меня не было, а экспедиция просматривалась дорогостоящей и длительной.

Лето уходило – поиски пора было начинать! Итак, Абрамчик проплатил закупку всего необходимого оборудования, бивуачного снаряжения, продуктов и т. п. – и мы отправились на его крутом джипе в путь. В плане было – проехать по всем деревням, которые так или иначе могли подходить под наши критерии. На этот приключенческий круиз ушло у нас около месяца. И это еще немного! Впрочем, поиск нужной деревни удачно совмещался с рыбалкой, отдыхом, периодическими возвращениями в Москву ненадолго… Веселое, в общем, было время!..

Под конец нашей разведывательной экспедиции заезжаем в одну деревню – жилую. Расспрашиваем, как нам проехать по лесу к пропавшей в войну деревеньке С***. Дачники указывают на стоящий уже почти в лесу дом. Мол, там живет какой-то совсем старый угрюмый дед, который ни с кем не общается. Но зато он все дороги и все леса знает – он местный. И живет охотой, собирательством. Вот, говорят, вы к нему подъедете, он вам все расскажет.

Через пару минут постучались к деду. Вышел нам навстречу старик былинного вида. Крепкий и без маразма. Ну, видно то, что старый, то, что за 80, а может, и за 85. Но очень крепкий старикан и очень деловой по виду. Стоит у калитки и прямо и коротко спрашивает:

– Чего хотите?

Мне сразу стало ясно, что прямо и отвечать ему надо:

– Ищем, отец, деревню, которая тут в лесу была, которую немцы сожгли, да потом в нее так никто и не вернулся!

Дед почесал в бороде:

– Зачем она вам?

– Историей войны занимаемся, работа у нас такая…

– А-а-а, – опасливо протянул дед, – раз работа…

И не понравилось мне резко изменившееся выражение его морщинистого лица. Потому я и поспешил разъяснить:

– Мы не людей, мы старые захоронения, места боев на специальной карте обозначаем.

– Опять взялись… – крякнул дед.

Положение исправил Абрамчик:

– Родственники тут его, – кивнул на меня, – отцовские сестры, пропали в войну, а жили в этой деревне! Вот и вздумалось хоть на места посмотреть – ясно, что не найдем никого, он, понимаешь ли, хочет воздух родимый вдохнуть…

– А-а-а-а, – протянул дед, – раз воздух… Это ж какие деньги надо, чтоб доехать сюда! – и пытливо вгляделся в меня из-под нависших бровей: – Как деревня-то называлась?

Я назвал без колебания и продолжил:

– Отец, пригласи в избу, устали с дороги. Мы и угостим, и потолкуем…

Старик неохотно отошел от калитки, пропуская нас. Когда мы вошли в избу, я, увидев иконы в красном углу, троекратно перекрестился. Дед одобрительно закряхтел. Но, когда за мной этого не повторил Абрамчик, дед из-под косматых бровей сверкнул ледком цепких голубых глаз и стал пристально рассматривать черты лица Абрама, пытаясь что-то уловить… Потом за рукав вытянул меня в сени:

– Твой товарищ что – нехристь?! Лба не перекрестил…

Я стал рассказывать, что это хороший человек, спонсор, но еврей. Крещеный, но еще не воцерковленный – обрядов не знает и о правилах поведения православного человека порой забывает. Сейчас забыл, видимо, от усталости. Оставив меня, дед ринулся обратно в горницу, вцепился в руку Абрамчика и вытащил его через сени на улицу, при этом он кричал, что ноги его здесь не будет, что он много натерпелся от этого люда и все в таком же духе…

С большим трудом мне удалось успокоить деда, который соглашался нас приютить и помочь, только если спонсор будет ночевать в машине и к дому не приблизится. Абрам показывал крест, который был у него на шее, объяснял, что он недавно крестился, и мы с ним на пару читали «Отче наш». После часу таких мытарств дед кое-как угомонился, но все равно из-под густых бровей то и дело поглядывал на спонсора: по-русски ли пьет и закусывает?!

Стол с участием московских деликатесов и дедовой ядреной самогонки получился богатым. Вскоре языки развязались. А поскольку дед проникся ко мне доверием, то незаметно так и поведал свою историю. Родом он из Поволжья, где со времен Екатерины II немцы обжились. Я не вполне понял из его рассказа – то ли жил он в немецком поселении, то ли в школу немецкую ходил. Ну и поскольку он достаточно хорошо знал немецкий язык, то закончил потом институт и стал преподавать немецкий в школе. Когда началась война, ему фантастически повезло – попасть на передовую, а не в лагерь. И уж не знаю – назвать ли это везением – но практически сразу он попал в плен. Как одного из очень немногих, кто знал немецкий язык, определили его переводчиком в лагерь военнопленных. И так как он не был ни коммунистом, ни евреем, то очень скоро сделал неплохую карьеру в плену, получив место личного водителя у одного из чиновников среднего звена оккупационной администрации. И вместе с этим немцем разъезжал по оккупированным территориям.

Когда наши стали наступать, он вместе со своим немцем отходил все дальше и дальше на запад. Чиновник ему всецело доверял, понимая, что за сотрудничество с немцами, хотя дед был всего лишь личным водителем, на родине его по головке не погладят. И дед по этой же причине на родину особенно не рвался. Он отступал вместе с немцами, оценив, что если из Польши или Югославии пробовать прорываться к своим, – десять раз по дороге могут и русские, и немцы, и союзники поймать и расстрелять: время лихое, военное – кому разбираться охота?!.

Когда стало совсем горячо, чиновник вместе со своим сослуживцем, чтоб не попасть в плен к русским, решил драпать в зону оккупации союзников. Водитель, будучи проверенным и доверенным лицом, должен был их туда вывезти. А его как раз осенила спасительная мысль – «чем больше сдашь, тем меньше дадут!» – совсем как будет рассуждать впоследствии герой знаменитой кинокомедии!.. Поэтому, не долго думая, притормозил он на глухой лесной дороге – одному наладил монтировкой по башке, второму, скрутил их, развернулся и поехал к нашим.

Наверное, запоздалый подвиг его все же повлиял на отношение к нему советских властей: видимо, привез он двух достаточно полезных немцев. Но свою «десятку» он все же получил и на лесоповале оттрубил.

По возвращении в родной деревне его не приняли: прознали, что у немцев служил и даже по-иному чем «полицай» не называли. Потому и с работой проблемы были, пока не сообразил наняться в соседний леспромхоз – на такой привычный для себя лесоповал. Ну а как годы вышли и сил валить лес не осталось, устроился там же лесником.

– Милое дело, – крякнул, опрокинув очередную стопочку, хозяин, завершая рассказ о своем житье, – живу а лесу, один, иногда по месяцам человечьего лица не вижу. Зато и не трогает никто! Со зверьем – оно и то спокойнее…

Я спросил осторожно:

– Если б с немцами работать не согласились, сгноили бы в концлагере или расстрел?

Дед покачал головой:

– Не знаю. И никто тогда сказать не мог… Мне ни Софью-Властьевну нашу, ни Адольфов режим любить не за что. Но от немцев, как ни странно, я все же меньше беды видел… А наши-то в свое время моих родителей раскулачили и деда старого расстреляли. По доносу – он угрожающе покосился на Абрамчика, – соседа одного, еврея.

Я постарался свернуть с темы, чтобы не разжигать страсти. Мне было ясно, на какой жилке в нашем хозяине сыграли немцы, убедив его сотрудничать и верно служить, – на давней обиде и злости на евреев. Спонсор наш тоже притих, поняв, почему ему тут не рады, несмотря на исключительно вкусные продукты, которыми благодаря его вмешательству украсился стол старого лесника.

Между тем, ненавязчиво осматривая обстановку простого жилища лесного деда, я заметил, что не так-то уж она и проста. Горницу украшал комод красного дерева с инкрустацией перламутром и четыре изысканных стула на изящно изогнутых ножках, которым прямое место во дворце, а не в лесной избушке. Мебель, конечно, была в жалком состоянии – изъедена жучком, не вытерта и неухоженна, но все-таки указывала на то, что мы, возможно, близки к цели.

Я нашел удобный случай спросить хозяина о его антикварной мебели, и он охотно рассказал, что случайно нашел ее в лесу, и согласился показать, где свалены остатки. Внутренне я ликовал: мы – на месте, оставалось только пройти два километра по лесной дороге до пропавшей деревни, включить металлоискатель и услышать его сигнал, возвещающий о находке сокровищ бронепоезда…

В этих мечтах я укладывался спать на лавке. Вскоре на соседней захрапел Абрамчик, и только хозяин долго еще крестился, шептал молитвы и бил поклоны перед иконами… Мне показалось, и пяти минут не прошло, когда кто-то крепко встряхнул меня за плечо. Еще раз подтверждалось мое мнение о том, что хозяин-то наш – дедушка доброй старой закалки. Пил он свою самогоночку так, что мы не могли за ним угнаться, при этом оставался в добром уме и светлой памяти. А сейчас вот разбудил нас в 6 утра, бодрый и веселенький. Мы были отнюдь не в таком хорошем состоянии, почему даже от завтрака отказались, жадно выхлебав лишь по большой кружке ледяной колодезной воды. У Абрамчика тряслись руки и голова. Человек с несколькими высшими образованиями и кандидатской степенью, он, кажется, с рождения был оторван от почвы, почему сами по себе деревенское сало, картошка, огурчики и самогонка для него были уже достаточной экзотикой и без поисков клада. Глядя на него, все понимали: экспедиционной романтики этому человеку хватило! Но деваться было некуда: хозяин обещал показать, где он нашел всю эту красивую и хорошую, но варварским образом сваленную в груду мебель. Дед говорил, что ее, конечно, растаскивали, но и оставалось еще много.

Мне было ясно, что после долгих лет нахождения под открытым небом сваленная посреди леса вся эта груда мебели, конечно, потеряла свою наверняка изначально немалую ценность. Но зато она давала нам возможность выстроить прямую по трем точкам: железной дороге, собственно груде мебели и наконец третья и главная точка – это та деревня, в которой есть погреб со всеми сокровищами бронепоезда.

Где-то к обеду, пробираясь по лесным дорожкам, мы немножко очухались от жестокого похмельного синдрома. Я двигался гораздо бодрее, но все равно едва поспевал за дедом, последним плелся измученный Абрамчик. И наконец мы вышли на место: посреди леса, не на поляне, а просто между деревьев и валежника можно было различить почти полностью сгнившие останки, которые при ближайшем рассмотрении являли собой достаточно большую кучу мебели, полсотни лет провалявшуюся под открытым небом. Что-то поросло мхом, что-то полностью превратилось в труху, однако на дубовых изделиях еще можно было различить узор и завитушки… Повздыхав над потерянными ценностями, мы тепло поблагодарили деда, вернулись с ним вместе и, перекусив на дорожку, отбыли в Москву – готовить финальную часть экспедиции.

Вернулись мы скоро – скорее даже, чем я предполагал, – менее чем через две недели. И тут нельзя не признать заслуги Абрамчика, который уже не мог жить ни колебаниями курсов валют и акций, ни фьючерсами, ни кредитами, ни другими банковскими продуктами – то ли романтика поиска, то ли воспринятое наконец-таки его душой святое крещение вкупе со своеобразным «кратким курсом православного человека», преподанным ему дедом-хозяином прямо за столом, но что-то заставило его подсесть на поиск – теперь Абрамчику во что бы то ни стало нужно было найти этот клад!..

Хорошо экипировавшись, взяв глубинный металлоискатель, мы с Абрамом отправились вдвоем и, никуда не заезжая, прямо поехали к пропавшей деревне, в одном из погребов которой ждали нас сокровища бронепоезда.

В розысках пропавшей деревни С*** мы пользовались генштабовской километровкой середины 80-х годов. На этих картах указывались «урочища», что означает населенный пункт, который пропал либо во время войны, либо в период хрущевского укрупнения деревень и ликвидации неперспективных. Искомая деревня тоже была обозначена как «урочище С***»… Какова же была степень нашего горького изумления, когда, пробившись по лесным дорогам на уазике-«таблетке» (мы специально взяли машину с вместительным кузовом, чтобы набить его серебром, бронзой, канделябрами, старинными часами и т. д.), мы выскочили на большое такое поле посреди леса, застроенное одинаковыми домиками-«скворечниками». Вокруг домиков были нарезаны ровненькие шестисоточные квадратики, обнесенные общей рабицей. Просматривались три укатанные улочки, а с противоположной стороны леса к дачному поселку вела добротная грунтовая дорога, не обозначенная на нашей карте. Как-то одновременно и своевременно у нас с Абрамом зачесались затылки: сложно было понять, как мог возникнуть дачный поселок на столь удаленном расстоянии от всех населенных пунктов и в такой глуши?..

Однако, когда мы прочитали на воротах весьма говорящее название «Садовое товарищество Смоленского механического завода имени Петра Васильевича Обломова», пришла ясность. Правда, кое-какие надежды еще шевелились: вдруг наши сокровища в погребе какого-нибудь крайнего дома пропавшей деревни и строительство каким-то чудом их не коснулось?! В таких мечтах мы медленно обошли весь довольно обширный дачный поселок. Оказалось, он полностью покрывал собою поле и от него шла не одна наезженная дорога. «Петр Васильевич Обломов» полностью материализовался и стал очевиден.

В будний вечер первых дней осени поселок смотрелся вымершим – только в хибарке сторожа светился огонек настольной лампы. Мы напросились к нему погреться, выставив добрый коньяк против его чая с сухариками. Разговорились. Я спросил, давно ли тут этот поселок. И вот что он нам рассказал:

– Уж не знаю, как там у вас в Москве, а тут в начале 90-х народу вообще нечего жрать было! И вот это самое поле, которое со времен войны стояло заросшим и заброшенным, администрация области отдала рабочим Смоленского механического завода, чтобы, в общем, сами, как умеют, выживали.

– Здесь же была сожженная немцами деревня, – перебил я. – Вы знаете?

– О ней дальше и будет речь, – солидно продолжал сторож. – В общем, чтобы люди могли кормить себя сами, им раздали по шесть соток. Одни из первых поселенцев, копая сортир, нашли заваленный погреб, который содержал в себе… знаете, я сам не видал, но, говорят, порядочные ценности там хранились! Сообщили, как положено, в милицию. И тут налетели орлы – ФСБ, какие-то там «береты», маски, камуфляж – быстренько огородили место высоченным глухим забором и копали несколько дней. С техникой копали – по-серьезному.

– А потом? – не вытерпел Абрамчик.

Сторож развел руками:

– Что потом? Несколькими машинами вывозили. Местные говорят, что и в самом Смоленске, и в еще каких-то областных музеях можно посмотреть на эти самые вещи, что отсюда из погреба добыты. Говорят, это еще наполеоновское золото, бонапартовское…

С натянутыми улыбками мы поблагодарили сторожа за гостеприимство и тронулись в обратный путь. Эта одна из немногих неудавшихся моих экспедиций со временем в наших кругах получила название «Бронепоезд „Обломов“». Но и теперь, оказываясь в тех краях, я периодически ловлю на слух легенды о том, что где-то в погребе заброшенной лесной деревни было найдено золото французов или Янтарная комната, или сокровища Третьего рейха… Самое забавное, что некоторые из этих легенд успешно проникают в печать, причем с каждым годом количество ценностей, хранящихся или обнаруженных в погребе, увеличивается в геометрической прогрессии. Но мы-то знаем, что это были за ценности, как они туда попали и кому, по-хорошему, должны были достаться!..

Клинок врага

Это случилось около двух лет назад и заставило меня еще более серьезно относиться к заклятиям на кладах. Я занимался сбором практического материала по одной из военных операций Белорусского фронта на западе России. Работал один, одичал, можно сказать, живя в лесу в палатке, питаясь зачастую подножным кормом, полностью оторвавшись от привычных городских будней. Там же понял, что по природе своей – я вовсе не одиночка, поневоле оглядывался вокруг, ища человеческого общества. Мне повезло однажды приметить лагерь двоих черных копателей. Некоторое время мы приглядывались друг к другу. Они ходили в свои места копать, я же занимался сбором материала в своих. Наконец познакомились и объединили наши стоянки. Это удобно, поскольку всегда можно оставить кого-то приглядеть за вещами, приготовить еду. Ребята оказались замечательные: общительные, надежные, немало повидавшие… словом, обмен байками у ночного костерка затягивался у нас порой и до утра.

Проходили дни – очень разные: иногда везло мне, иногда – им, но – ничего особо выдающегося! Мы подружились настолько, что решили объединить усилия, – разведывать и разгадывать тайны земли Русской вместе, а трофеи делить по-братски на троих. И вот в один пасмурный вечер, когда ветер яростно рвал и гнал тяжелые, готовые пролиться дождем тучи, ребята вернулись с раскопок очень возбужденными. Я же весь день охранял лагерь, наготовил еды, проверил амуницию и вот – еще издалека замечаю, что друзья мои вроде спорят о чем-то. Перебивая друг друга, чуть ли не ссорясь, они взахлеб рассказали о том, как нашли разрушенный блиндаж с останками высокопоставленного немецкого офицера. На брезент легли дорогостоящие ордена, медали, причудливо изукрашенное именное оружие, несколько таинственных вещиц: пара медальонов, похожих на семейные реликвии, и странный талисман.

– Теперь взгляни на это! – не скрывая гордости, один выложил из-за пазухи клинок в полусгнивших ножнах, но изготовленный изящно и с лезвием, полностью исписанным рунами.

Другой бросил раздраженно:

– Конечно, первая стóящая находка за всю экспедицию – и он сразу же хватает и требует как свою долю!

– Но я же отказываюсь ото всего остального! – возразил первый. – Возьму только этот клинок.

Честно скажу, мне клинок сразу не понравился. А теперь еще раздор между ребятами вспыхнул из-за него. Осматривая драгоценное оружие, я отметил поразительную для лезвия, столько времени проведшего в земле среди разложения, остроту. В какой-то момент показалось, что оно само норовит впиться в ладонь… Клинок был ужасающе холодным! Понятно: металл, извлеченный из земли… Но этот холод – я мог поклясться! – был особенным: не холод небытия, а скорее холод Зла. Впрочем, надо было мирить ребят, и я отмахнулся от неприязненных мыслей:

– Странная вещица… Да еще эти руны – кто знает, что в них зашифровано. Лучше всего поскорее сдать клинок, получить деньги и – забыть всю эту историю! Вообще все эти могильные находки – неприятное дело…

Но парень, казалось, влюбился в клинок. Он просил, требовал и угрожал. Наконец второй сдался и признал его владельцем находки. Наутро мне надо было уезжать. Мы обменялись телефонами, договорились непременно вместе выбраться в следующую экспедицию. На прощание я еще раз напомнил ребятам, чтобы обязательно совершили перезахоронение по всем правилам и сообщили местной администрации. К несчастью, они об этом позабыли – так же, как и о нашей договоренности копать вместе.

Уже через месяц владелец клинка отправился в одиночную экспедицию, нарушил все мыслимые и немыслимые правила копателя, а для одиночки – четкое им следование напрямую обеспечивает возможность выжить – выпивал, забыв об осторожности, слишком открыто жил и перемещался по окрестностям, вдобавок еще разговорившись с местными, бахвалился находками. И вот однажды стал разжигать костер, не проверив предварительно место: под кострищем оказался заряд… Если это и убийство, то – недоказуемое: взрыв искажает картину места преступления, да и вообще – мало ли кто по лесу ходит, и все – при оружии, к тому же немало невзорвавшихся боеприпасов хранит в себе земля!

Надо сказать, что законы наследования находок у кладоискателей исполняются, пожалуй, строже, чем в обычной жизни. Поэтому клинок перешел ко второму – тем более что я и не горел желанием его заиметь.

И тут же парень запил – совершенно беспричинно, как виделось со стороны. Однажды поздней ночью позвонил мне и долго в каком-то полубреду жаловался: дескать, каждую ночь является ему грозный седовласый старец и требует: «Верни то, что мне принадлежит!»

Признаюсь, я растерялся. Посоветовал ему поскорее продать проклятый клинок и обратиться к психиатру. Но он, как видно, уже подвинулся умом – самую мысль о возможности расстаться с оружием врага не мог принять! Через пару недель я узнал, что он пьяным выпал с собственного балкона. Может, вышел покурить, и голова закружилась – случайно упал, может, призрак надоумил его свести счеты с жизнью… Но теперь уже по праву наследования клинок достался мне. Я держал в руках оружие врага – и липкая паутина ужаса постепенно сковывала волю. Я не знал, что с ним делать, и просто принес домой. В течение недели, после того как он очутился у меня дома, у нас умерли все домашние животные – не одно, не два, а все! Тогда я отнес клинок с тайной надеждой на покупателей в один из торговых комплексов Москвы, в котором занимаюсь продажей военного антиквариата. Почему-то коллекционеры даже не замечали клинок, хотя лежал он на самом видном месте – во всяком случае за месяц никто им даже не поинтересовался. Одновременно жена моя попала в больницу. Да и мне становилось все хуже: то есть никаких определенных признаков того или иного заболевания, а просто день ото дня слабею, теряю волю и интерес к жизни.

Наконец, во время съемок репортажа об экспедиции, которая обнаружила останки немецкого офицера, как раз, когда я рассказывал историю клинка, мне становится так плохо… Немеющими губами произношу: «Один накрылся, второй накрылся, по-видимому, я – следующий… Ребят, остановите съемку – я сейчас упаду!» Но они воодушевились и продолжали усиленно снимать, рассчитывая, видимо, на колоссальный успех телерепортажа, если последний, соприкоснувшийся с клинком человек погибнет прямо в прямом эфире.

В общем, кое-как продержавшись до конца эфирного времени, я попросил телевизионщиков довезти меня до дома. Померил температуру – почти сорок два! Но вместо больницы, собрав последние силы, отвез клинок на свою вторую работу – одной процветающей очень известной фирме. Буквально на следующий же день два соучредителя начинают ссориться – да не просто так, а изничтожают друг друга, и вскоре фирма закрывается. Снова беру проклятый клинок и зарываю его около магазина под большим раскидистым деревом. Думаю, уф-ф! избавился! И впрямь жизнь налаживается. Да только весной это роскошное дерево не распускается – голым стоит, без единого листочка!..

Мы с женой подумали и решили, что избавление от оружия врага через убийство живого – большой грех, поэтому я не побоялся выкопать клинок и тут, видимо, Господь сжалился: один из случайных знакомых стал у меня его выпрашивать. Пришлось подарить. Однако парень был не промах и, как я понял, прочувствовав на себе силы Зла, таящиеся в клинке, скоро от него избавился, подарив приятелю. Передача оружия врага продолжалась без конца. Последнее, что я о нем слышал: клинок был подарен одному из небольших областных музеев, который немедленно вскоре после этого сгорел…

Последний жилец

Вот непременно-то надо вам жутей! А ну как расскажу?! Спорим – охота к поискам на чердаках надолго у иных отпадет? А некоторые станут и развалины стороной обходить… Это, как вы догадались, присказка.

Ну кто в истории и краеведении силен, тот, конечно, знает, что у Сталина было две излюбленные дачи: ближняя – в Кунцево и дальняя – возле села Семеновского. Дачка эта расположилась живописно на месте графского парка бывшей усадьбы Орловых, называемой «Отрада». Зовут ее жители Семеновского еще и бериевской. И вовсе не потому, что одно время – куда Вождь, туда и Пенснастый. А из-за того, что не простая это была Дача, а еще и – своего рода база КГБ. Одна из самых мрачных легенд гласит, что туда постоянно приезжал Берия, и даже первая школа ГПУ была на территории имения, да и много чего еще – до сих пор не рассекреченного.

За справедливость народной легенды свидетельствует самый вид объекта: Дача – глухая, можно пройти в десяти метрах около ее забора и не увидеть. Забор этот – прямо среди леса. Высотою метра четыре уж точно, плюс еще колючая проволока по верху. В сталинские времена через каждые пятьдесят метров дежурил автоматчик с овчаркой. Территория отдыха Вождя – это громадная площадь причудливого графского парка: темные высокие аллеи, величественные купы деревьев, гроты, озера. А в самом имении находилась воинская часть – большое подразделение КГБ – для охраны. Рядом же стояли два барака, в которых обитал со своими семьями персонал. После строжайших многомесячных проверок со всей России туда собирались надежные во всех отношениях люди.

И это маленькое государство в государстве жило своей таинственной жизнью за колючей проволокой и считалось особо охраняемым объектом. Были там свои магазины, своя школа, свой лазарет – для того чтобы контакт с местными у персонала и охраны максимально ограничить. Вам, конечно, интересно, откуда я все это так доподлинно знаю? А дед там служил – почти что с момента образования, годов этак с начала тридцатых, и практически до самой своей смерти. Сначала был военнослужащим, затем, после окончания воинской службы, – переведен техническим специалистом. Да и вообще у меня немало там знакомых среди местных, поскольку село Семеновское – это моя родина. Я с детства наслушался жутей про Дачу. Пересказывали их шепотом, озираясь, – слишком уж весомая «награда» могла ожидать распространителя слухов: этак лет десять бесплатной службы Отечеству с кайлом или пилой в руках на самых дальних и трудных рубежах! Но как и не обсудить, когда и до сих пор оплакивают некоторые семьи исчезнувших жен, дочерей, сестер? Просто выходили из дому молодые красивые женщины и – не возвращались, как в воду канули. Искали, конечно, силами односельчан, потому что в милицию обращаться боялись, прочесывали округу, а потом – каждая семья оставалась наедине со своим горем. Кто-то и жаловаться пытался. Какие-то жалобы прозвучали втуне, некоторые жалобщики таинственным образом исчезли – видимо, так же, как и девушки.

И вот минули страшные времена. В середине 80-х воинскую часть, которая занималась охраной, расформировали, вывели. Имение постепенно приходило в упадок. Впрочем, его реставрировали: покрыли крыши медью – через неделю медь раскрали! Дача содержится в относительном порядке, но теперь ее охраняет минимальное число людей. Бывшая обслуга получила квартиры в разросшемся поселке. А те два барака двухэтажные, которые, по слухам, строили пленные немцы, оставили пенсионерам из бывших обслуги и охранников – век доживать. Повымерли старики, дети разлетелись, и в конце концов бараки запустели: в одном еще какая-то жизнь теплится, а второй давно уж стоит заброшенным. Пустые квартиры хозяйственно закрыли.

Но, как водится, жители поселка и приезжие стали туда лазить из озорства, любознательности или даже с более приземленными целями… Так до меня дошли слухи, что в одном бараке, на чердаке, найден графский архив с перепиской, хранившейся ранее на чердаке главного здания усадьбы. Узнав, что бараком как собственностью никто не интересуется и заручившись хотя и устным, но твердым разрешением местных властей, я решил барак этот обработать на предмет еще каких бумаг из архива, да и вообще – мало ли что Бог пошлет?!

В первый свой приезд осмотрелся: здание большое двухподъездное, в два этажа, не меньше трехсот квадратов. Ясно, что это не два захода и даже не три. На первый раз я обнаружил, что две лестницы ведут на чердак, что повсюду – царство пыли и хлама, а в целом – ничего красивого и интересного. Пахнет прогорклым маслом, ржавчиной, плесенью и нечистотами. Из-под ног метнулись две-три крысы. Взгляд натыкается то на обломки сгнившей жучком изъеденной мебели, то на фаянсовые черепки, то на отсыревшую ветошь. Там – опрокинутый остов старинной швейной машинки, там – дырявый, словно сито, медный таз, здесь – наполовину сожженный альбом с фотографиями, из-за утраченного угла которого выглядывает чье-то пожелтевшее, но все еще юное и прекрасное лицо; тут под ногами хрустят рассыпанные пластиковые бусы, а из кучи хлама жизнеутверждающе торчит розовая кукольная нога…

Грустно бывает смотреть на следы канувших в вечность жизней! Но пробуждается азарт – если не разгадать, то хотя бы прикоснуться к подробностям их судеб. Не мешкая, я надел респиратор, защитные очки, надвинул плотный капюшон, предохраняющий от пыли, вооружился саперной лопаткой и мощным фонарем и начал просеивать засыпку – шлак, который в прежние времена использовали для утепления чердака, одновременно осматривая углы в поисках «нычек».

Вдруг сзади – легкий осторожный шорох. Пугаться мне нечего, поскольку ничего противозаконного не делаю, к тому же, и местные, и власти меня знают – хотя бы по экспозициям в ближних краеведческих музеях, которые я для них постоянно формирую. Решил было не оборачиваться, но через мгновение инстинкт самосохранения победил. Вижу: из-за печной трубы выходит неопрятного вида пожилой человек. Лицо будто грязью замызгано – так, что черт толком не разглядеть, и утопает в бородище, на ногах – поношенные кирзовые сапоги, вылинявшие галифе, а сверху застиранный старого образца военный китель без погон. Встретясь с незнакомым, все мы пытаемся уловить его взгляд: ведь именно глаза в первые мгновения больше остального поведают о человеке – надо только очень внимательно вглядеться и мысленно ухватить самую суть его существа. И вот как раз первое, что вы, посмотрев незнакомцу в глаза, о нем подумаете, – это-то вернее всего окажется главною о нем правдой.

Беглый осмотр показал мне его морщинистый и не то запачканный, не то обветренный лоб, впалые щеки, крупный нос с горбинкой, но главного – выражения глаз, взгляда не было! Мужик, которому я дал не менее семидесяти, однако вполне еще бодрый, покряхтывая, ковырялся в хламе, что-то перебирал, смотрел, словом, чувствовал себя на чердаке вполне по-хозяйски, но он все время оставался в тени – и, казалось, не было глаз на лице его, ибо хотя бы блеск иначе должен был выдать направление взгляда… И вдруг он заговорил, глуховато, покашливая, как бы надсаженным голосом:

– Ох, давненько здесь не бывал! Вот она, Симочкина кукла, – вытащил из кучи пластиковую ногу, – помню-у-у-у, как ребята ее украли и на чердаке спрятали. Девчоночка больно хорошенькая была – все на нее зарились! Вот она искать-поискать своей куклы, а кто-то из ребят и подскажи, где может быть… Там они ее и поджидали! Много ли надо: застращать ребенка, рот зажать – и твори с ним что хочешь!..

Сердце мое сжалось от омерзения и безотчетного страха. Я пытался понять, как попал на чердак этот таинственный незнакомец. Ведь я работал у самой лестницы и не заметить его просто не мог. Кажется, я совался в другой подъезд, поднимался по другой лестнице и обнаружил, что выход на чердак там закрыт, а значит, лишь по самому чердаку, заваленному хламом, осталось сообщение. Но он же появился со стороны печной трубы, а не лестницы! Когда я пришел сюда, его точно не было – я бы услышал малейший звук, здесь ведь даже дыхание слышно! Стоп! Тогда почему же я слышу только свое? И мимо меня он пройти не мог – я бы заметил! «Когда кажется, крестятся!» – оборвал я себя, но что-то властное непонятное словно удерживало от спасительного действа.

Незнакомец не подходил ко мне, и я избрал тактику наблюдения: просто занимался своим делом, игнорируя его, изредка глазом косил – не более. Пересматривая горелый альбом, он вполголоса, тыча опухшим с изъеденным черным ногтем указательным пальцем в фотографии, поведал историю о том, как муж ревновал молодую жену и бил, и все соседи осуждали его, а потом выяснилось, что и впрямь никому от нее отказа не было, даже «в верхних покоях» гостила – и вернулась живой. Только потом дней через пару нашли ее в лесу с ножом в брюхе. Показали на мужа. Его и забрали. А только, хоть не верьте, он ни сном ни духом в убийстве не виноват…

На душе у меня становилось все жутче и противнее. Мне казалось, что своим грубым немытым пальцем он оскверняет юное очарование лица, замеченного мной на уголке пожелтевшей семейной фотографии. Я не выдержал: свернул раскопки, шумно отодвинул в сторону носком берца груду перебранного хлама и собрался уходить. Огляделся и – никого не увидел. Теперь я терялся в догадках, как он попал в мой барак и когда… Но успокоил себя тем, что, по-видимому, он тихонько добрался по чердаку до второй лестницы, открыл люк, спустился и вышел.

Дней через десять я устроил себе вторую чердачную экспедицию. В хламе уже не копался, а решил проверить углы – излюбленные и хорошо запоминающиеся места для тайников. Но вот теперь, проходя мимо второго люка, я обратил внимание, что он закрыт очень давно – цепь присыпана пылью и мусором, некоторые звенья ее заржавели, и с первого взгляда ясно, что люк не открывали много лет. «Если бы мой незнакомец выходил с чердака здесь, он вынужден был бы приподнять кольцо и цепь, но тогда остался бы явственный след», – сыграл в детектива я, а внутренне как-то поежился.

И вот опять шорох. Как будто мелькнула тень – из самого темного угла выступил он же. Слабое освещение и флер висящих в воздухе пылинок, потревоженных моим движением, создавали ощущение, что мужик как бы проявляется на фоне мрака – как будто и вовсе не настоящий он, а на самом деле проявляю я старую фотографию да и размечтался незаметно! И вдруг «фотография» меня приветствовала, издав тихое шелестящее «здрасссьте!». Прозвучало едва ли не издевательски. Я кивнул, а сам приглядывался к нему пристальнее. Теперь я обратил внимание, что ему за семьдесят, но он еще очень крепок. Было ясно, что это – один из хозяев здешнего прошлого, по тому, как он перебирает предметы, бормочет воспоминания, поводит носом, беззвучно принюхиваясь к затхлому воздуху. Вот поднял мундштук от сломанной трубки:

– Это, мил человек, от бывшего охранника, жившего в шестой квартире. Главному подражал! Дети его сейчас в Москве, одна – в Суриковском учится, другой – Бауманку закончил. Жена умерла. Изъели болячки ее. Она деревенская была – вот и ведьмачествовала: как покажется ей, что кто-то из соседей глянул косо – ну ему заговоренную на горелых спичках водицу под дверь лить или соль заклятую на порожки сыпать! И болели люди. Игнатыч вот помер раньше сроку на целый год – все из-за нее. А эта шляпа, – поднял изуродованный гниением фетр, – от учителя нашей школы. Он одинокий был. И собирал всякие, знаешь, картинки пикантного содержания. Платили здесь всем хорошо, а ему денег девать некуда. Бывалоче и пристает ко всем, чтобы там, то есть в «верхних покоях», потихоньку что-нибудь такое для него подтибрили. Платил щедро. Находились охотники. Потом хватилися чего-то – и загремела парочка этаких воришек в бессрочку! – порывшись в хламе, показал мне заплесневелую почерневшую пачку плотной бумаги. – Да вот и они – картинки эти из его самого тайничка. Жаль, не разглядишь уже, а были – забористые, я видал…

Говорил он как бы сам с собой, но обращался все-таки ко мне – возможно, за неимением более благодарного и любопытного слушателя. Меня же очень скоро начало мутить от его гнусных россказней – тем более что правдивость их явствовала из множества верных мелких деталей, знать которые мог лишь долгое время проживший среди этих людей. Он описывал их терпеливо, изредка прерываясь на свой глухой кашелек или тоненькое блеющее хихиканье. Мне казалось, он наслаждается воспоминанием о мерзостях соседей. И очень скоро я не выдержал: сухо попрощавшись – я ведь человек вежливый! – скоренько собрал всю свою амуницию и прочь.

Прежде чем явиться на чердак в третий раз, я долго перебарывал возникшее к этому месту и его таинственному обитателю отвращение. Но, когда через пару недель вошел, он уже был там. У меня шевельнулось подозрение, что – встречал. На серых губах его играла неживая усмешка:

– Здравствуй, охотничек! Во-он в том уголку поройся – и найдешь кое-что! А то каждый раз уходишь без добычи!

И это меня с ним чуть ли не подружило – во всяком случае я решился отказаться хотя бы на время от предубежденности против одинокого и с виду безобидного бомжа. Но когда из указанного им тайника я извлек тщательно обработанное деревянное изделие – из рода тех, что нынче свободно продаются в секс-шопах, я только плюнул и ругнулся в его сторону. Он хихикнул:

– Ладно, не гневься! Ишь, какой постник! Здесь таких не жаловали. Уж и пошутить с тобой нельзя! Вон там еще копни, – и на другой угол корявый палец наставил. – После войны у наших немало трофеев скопилось: посуда, ювелирка, награды, сувениры, есть и огнестрельное, и холодное… Ну, потом же постановление вышло, – продолжал снисходительно, – о запрете на пропаганду нацистской символики. И всех обязали сдавать под страхом, – соорудил из грязных пальцев подобие решетки: – Но природу человечью ты не хуже меня знаешь – сам такой! – выбрасывать жалко, а отдавать – еще жальче. Какие здесь были коллекции клинков Третьего рейха! – затряс головой в непритворном восторге. – Роскошно, изысканно сделаны – не оружие, а игрушка! Говорят, их специально так украшали, чтобы при случае сдачи на милость победителю, сделать ему сразу ценный подарок – и получить возможность снисхождения. Выбрасывать все это, конечно, жалко, а в землю зароешь – сгниет. И дома нельзя держать. Вот – ныкали как умели! – и мелко по-крысиному рассмеялся.

Немного покопавшись в указанном углу, я вытащил один такой клинок, потом еще штык-нож к «Маузеру-98М» в хорошем состоянии, завернутый в масляную тряпицу, а поверх – еще упакованный бережно в газету 60-х годов. И – не удержался от вопроса:

– Откуда ж вы так точно знаете, где тут что лежит?

– А я все про всех знаю, кто здесь жил! – ответствовал он. – Теперь же это все мое. Мог бы, к слову, с тобою и не поделиться. Но ты – парень правильный, законы уважаешь, и людской, и высший, потому супротив тебя – никак…

Странными показались мне его слова, и в голове постепенно стала формироваться догадка. Я кивнул на клинок:

– Твой, что ль?