Помоги проекту - поделись книгой:
Взволнованный и обеспокоенный долгим молчанием внутреннего голоса, господин Папата сперва не слишком хорошо понимал, о чем ему твердят нестройным хором взволнованные вельможи. Мы уже не раз упоминали, что достойный библиотекарь болезненно воспринимал присутствие сильных мира сего, а когда их плотность на единицу площади достигала критической, чувствовал легкое недомогание.
Его торжественно доставили в ставшее в последнее время родным здание Тайной Службы, препроводили в кабинет графа да Унара, и там сразу окружили сам граф, маркиз Гизонга, господин главный бурмасингер Фафут и генерал Ангус да Галармон. И все они чего-то от него хотели, ужасно долго и путано объясняли, чего ждут от его скромной персоны. Разумеется, сами они говорили иначе: только вы, господин Папата, — говорили они, — только вы можете помочь нам в этом сложном и удивительно интересном вопросе, как не раз помогали в прошлом. Только ваши обширные знания и невероятные навыки работы со старинными изданиями, с этими огромными объемами текстов помогут нам прояснить самые загадочные и таинственные детали.
И тут они огорошили его сообщением, что им нужна подробная, обстоятельная справка о минотаврах. Об их происхождении, верованиях, легендах, исторических и государственных, если таковые имеются, деятелях. Словом, обо всем.
Держа ответную речь, господин Папата, сразу начал с главного: с того, что он поссорился с внутренним голосом и уже некоторое время с ним не разговаривает, что значительно замедлит работу, потому что во многих случаях он полагался именно на этот самый голос. Но тема, как и предполагали любезные господа, его, действительно, чрезвычайно интересует, и он приложит все свои скромные силы, чтобы достичь нужного результата, правда, не ручается за сроки. Он видит свою обязанность в том, чтобы предоставить обширную информативную справку по двум видам минотавров: так называемым ламархийцам, а также алайцам, то есть выходцам с континента Корх, которые ведут свой род от легендарных рийских минотавров, обитателей Алаульской долины. И хотя это всего лишь великолепный древний миф, однако же минотавры обоих видов существенно отличаются друг от друга. Вот в этом направлении он и собирается вести свое исследование.
— То есть вы знаете, что минотавры бывают разные? — нервно спросил генерал да Галармон.
— А кто этого не знает? — уточнил господин Папата. — Правда, — сказал он после минутного раздумья, — природа производит на свет много странных существ.
Вельможи обменялись взглядами, какими всегда обмениваются сильные мира сего после общения с людьми науки и искусства. Обе стороны остро ощущают некоторую неполноценность собеседника и в то же время собственную ущербность, и никак не могут примириться с этим парадоксом. Но государственные деятели утешают себя тем, что их деятельность приносит практическую пользу, а ученые черви исчезнут с лица земли, ничего не изменив и не улучшив. А ученые, напротив, радуются, что потомки вспомнят их имена в связи с каким-нибудь полезным открытием или важным исследованием, а этих вот государственных мужей станут поминать недобрым словом при всяком музыкальном случае.
Вскоре после того Папата распрощался с вельможами, отметив, что те уж слишком чем-то взбудоражены, и это странно, если учесть, какое благолепие разлито сейчас по всей стране. Но поскольку ему было не с кем обсудить последние события, то он притих, стушевался и загрустил. И даже отменный ужин и вино редкого урожая, присланные графом для поддержания его трудового энтузиазма, не слишком порадовали беднягу.
Что же до графа, то он направил в помощь библиотекарю несколько доверенных слуг под руководством того самого лакея, который в свое время принимал Галеаса Генсена во дворце да Унара. Ему было особо указано на некоторые странности в поведении его подопечного. Начальник Тайной Службы приказывал оказывать господину Папате посильную помощь, заботиться о его насущных нуждах, всемерно потакать капризам, не огорчать и своевременно докладывать о происходящем, пускай слугам и кажется, что ничего существенного еще не произошло. В лакейской этот приказ истолковали несколько шире:
— А буквогрыз-то, видать, последнего ума лишился, — сказал старший лакей младшему, складывая походный ранец для переезда в здание библиотеки, чтобы постоянно находиться при персоне библиотекаря, — почему, спросишь? Потому граф приказал с него глаз не сводить, чтобы он по скудоумию не учинил над собой какой напасти.
— А нам с ним не опасно? — спросил его товарищ, более молодой и еще не такой опытный.
— Да он только в книгах понимает. А так стула от чашки не отличит. И безобидный, как мотылечек. Видал я, как он краюху хлебу отрезать намеревался: свечку ухватил и ну елозить. Смех один. Только ворчливый, это да. Ворчливый — жуть.
— Дались им эти минотавры, — пожал плечами младший лакей. — Вот скажи, зачем кому-то знать, откуда какие рогачи происходят? Нешто нет других дел на свете?
— Ты говори-говори да не зарывайся, — сурово оборвал его старший товарищ. — Когда господин граф занимается неведомо чем незнамо для чего не корысти ради — это и есть великая государственная политика, о которой потом будут писать такие вот буквогрызы, как тот, кого мы едем наблюдать и обихаживать.
— То есть, мы едем делать историю? — неожиданно проницательно уточнил младший слуга.
— Мы всегда делаем историю, — отвечал старший, и крыса, тащившая в свою нору огарок свечи, на мгновение замерла в восхищении. Она не ожидала от старого лакея такого полета философской мысли.
* * *
Гугиус Хартдор спешился на поляне у черного базальтового мавзолея и окинул пейзаж взглядом настоящего ценителя.
Поляна была разгромлена по высшему разряду: земля почернела и оплавилась, как если бы здесь как следует откашлялся простуженный дракон; древние исполинские деревья, покореженные неведомой силой, из стволов и ветвей которых в произвольном порядке торчали самые разнообразные конечности и проступали сквозь кору искаженные ужасом и болью морды и лица, топорщились иглами и шипами. Несметное количество деталей, милых сердцу настоящего художника, как то — обломки оружия, фрагменты доспехов, черепа и скелеты, разбросанные в живописном беспорядке там и сям — навевали безысходность и тоску. Всякий, кто случайно забрел в это гиблое место, должен был умчаться очертя голову и потомкам своим заповедать избегать этого кошмара до скончания времен.
Рыцарь пробормотал несколько слов на языке, который показался бы странным любому, кроме высших иерархов геенны огненной, и замер в ожидании. Строение было задумано зодчими как место вечного упокоения в самом прямом смысле этого слова — ни намека на вход. Огромная, цельная на вид глыба, размером с городской дом, сплошь покрытая вырезанными в камне рунами, стояла в непроходимой Меокайской чаще, в самом сердце Тифантии, и никто из смертных не знал о ее существовании.
Когда рыцарь с орлом на гербе произнес заклинание, с мавзолеем стали происходить странные вещи. Он окутался красным дымом, во все стороны от него побежали по траве языки пламени, но ничего не подожгли, а растворились в воздухе, словно привиделись. Затем раздался дикий скрежет, как если бы кто-то наматывал старую-старую якорную цепь исполинского корабля, и, наконец, на поверхности черного камня обозначилась дверь неровной формы, и открылась со скрипом. Из мрака вырвался затхлый воздух, на рыцаря пахнуло могильным холодом и тлением. Затем раздался протяжный вой, от которого, по замыслу исполнителя, кровь должна была стыть в жилах. Гугиус ухмыльнулся и шагнул в темный провал.
— На беду свою, смертный… — произнес шелестящий голос, затем замолк на секунду и сменил тон. — А, это ты. Что-то ты зачастил в последние века.
— Да вот вспомнил об одной штуковине, которая у тебя завалялась с незапамятных времен.
— Здесь, между прочим, не Бюро «Что упало, то пропало». Ты сюда заявляешься, как к себе домой. А здесь покоится средоточие ужаса, воплощенный мрак, враг живого, ну, это тебя не касается.
— Меня и остальное не касается, — заметил рыцарь. — Слушай, не ворчи, лучше назначь цену, а то я спешу.
— Вы, молодые, всегда спешите. Нет, чтобы посидеть, поговорить со стариком. Чего хихикаешь?
— Вспомнил, как ты свалился с деревянной лошадки, когда праздновали твое четырехлетие. Визгу было — кто бы подумал, что это будущий кровавый завоеватель, великий воин и — как там тебя воспевали в Жаниваше — Коротконогий Жезл Ада и Бич Сусликов.
— Ты же знаешь, что это неправильный перевод! — голос даже задохнулся от возмущения.
— Я знаю, ты знаешь, а кто еще?
— Вечно ты ворвешься в мою мирную обитель, нарушишь блаженный покой и испортишь настроение.
Гугиус шагнул вперед, под каблуком что-то хрустнуло.
— Что характерно, именно мирная обитель, — прокомментировал он.
— Сами напросились, — сказал голос. — Во всех путеводителях написано, что Меокайская чаща непроходима, изобилует смертельными ловушками, опасна и для людей, и для существ. Чего непонятного?
— Да смотрел я эти путеводители. Ты когда антирекламу заказывал — тысячу лет назад или еще раньше? Слог архаичный, текст невнятный. Все нормальные создания воспринимают эти предупреждения как обычный древний треп.
— Тогда какие ко мне претензии? — отчетливо ухмыльнулся голос. — Ладно, выкладывай, за каким ветром тебя занесло в такую даль в таком неприглядном тельце?
— Тельце, конечно, еще то, — согласился Гугиус. — Но знал бы ты, какие у него мозги. Буквально плавятся от любого усилия.
— Сочувствую.
— Он трещит по швам, вот-вот развалится, — пожаловался рыцарь. — Дай мне заклинание, и я пошел.
— Какое еще заклинание?
— «Слово Дардагона».
— Опять ты затеял какую-то авантюру.
— Нет, — ответил Хартдор. — Не опять. Это все еще тот, прежний план, и должен сказать тебе, я доволен тем, как все получается.
— От тебя за версту разит древним ужасом. Где только выкопал?
— Ты не поверишь.
— Чем больше смотрю, тем больше верю. Это как же ты сумел?
— Я тут провернул одно хорошенькое дельце. А сейчас нужно срочно сделать еще одно. Только бы успеть доехать до замка, пока это чучело похоже на человека.
— Когда добьешься своего, — проворчал голос, — не забудь, кто тебе помогал. Хотя и не был обязан. Я дам тебе «Слово» и немного живительной влаги. Долго этот сосудец не протянет, но пару дней выиграешь. Просто диву даюсь, неужели ты не мог подобрать что-нибудь посолиднее, покрепче?
— Я вознагражу тебя, — пообещал Гугиус. — Посолиднее. Хм! А где его взять — посолиднее? Схватил, что под руку подвернулось, и на том спасибо.
— Да, кстати, — заметил голос. — Когда в следующий раз принесешь подношение, не забудь — я не люблю толстых.
— Какая тебе разница?! — возмутился Хартдор. — Тебе же не для эстетического наслаждения, а для еды. Толстых на дольше хватает.
— Я эстет, — сказал голос. — И не могу внезапно перестать быть эстетом на время кормления. Учитывай это. И двери закрывай лучше. А то в прошлый раз сразу после тебя прорвался какой-то умалишенный.
— Откуда?
— Сказал — из Ада.
— Чем закончилось?
— Вынеси крылья, там, возле входа. Они меня раздражают. И вот чего я в толк не возьму: вся поляна усыпана останками, деревья вокруг похожи на ночной кошмар полкового лекаря, а они сюда ломятся, как будто я разбросал по округе листовки с приглашением на детский утренник.
— Будь скромнее, и люди от тебя отстанут.
— Да меня и демоны замучили.
— Тогда проповедуй что-нибудь непонятное, по возможности, вечные ценности. Типа того, что в каждом демоне есть что-то хорошее, что все демоны — братья, что их гнев и ярость происходят от того, что они мало занимаются садоводством и не выпиливают лобзиком по воскресеньям. Говори долго, быстро, непонятно, не давая никому вклиниться. Лучше всего — в стихах.
— Думаешь, поможет? — безнадежно спросил голос.
— Я бы на твоем месте попробовал.
— В стихах, говоришь?
— Но без рифмы.
— Какие же это стихи?
— А ты возражай, что ищешь новые формы стихосложения и взаимопонимания.
— Ужас какой, — сказал голос. — Знаешь, а может помочь.
* * *
Итак, Такангор бодро рысил к своей цели по лесной тропинке, вдоль озера, по зеркальной поверхности которого царскими золотыми галерами скользили опавшие листья, подгоняемые легким теплым ветерком. Славный минотавр засмотрелся на сказочное зрелище. В его мечтах эта роскошная флотилия рассекала синие воды Бусионического океана, он даже чувствовал горьковато-соленый запах и слышал, как стучат волны в борт, скрипят просмоленные доски и хлопают набитые попутным ветром паруса. Сам он стоял на носу флагманской галеры и красиво смотрел вдаль, озаряемый лучами заходящего солнца. Багровый свет отражался в зеркальном лезвии боевого топора, придавая этой эпической картине величественный и немного зловещий оттенок. Минотавр колебался, летит ли по ветру его плащ или лучше, чтобы развевалось знамя Кассарии, черное с серебром, созданное лучшими художниками своего времени специально для того, чтобы эстетически правильно развеваться в нужный момент. Но не будет же он всю дорогу стоять в обнимку со знаменем, как последний Мардамон, так что плащ логичнее. Зато плащ скроет большую часть его любимых доспехов Панцер-Булл Марк Два, а это никуда не годится. Элегантные складки, конечно, всегда неплохо смотрятся, но сплошные складки и хвост выглядят нелепо, а грандиозная дышащая первобытной силой фигура героя скрадывается. Такангор глубоко задумался: он и прежде понимал, что изобразительное искусство требует особого таланта, но лишь теперь по-настоящему оценил, как тяжко работают живописцы, прежде чем создать подлинный шедевр. Плащ или флаг? Галера или высокий корабль с могучим бушпритом? Спокойная гладь воды или бурные волны? Славный генерал всерьез проникся проблемами композиции и не слишком отвлекался на окружающую действительность, полагая, что знакомая тропинка не преподнесет ему никаких сюрпризов. Словом, он несколько удивился, когда на его пути возникло неожиданное препятствие.
Дорогу ему преградил довольно широкий красновато-коричневый ручей. Он выходил из кустов по правой стороне тропинки, пересекал ее с подозрительным шорохом и исчезал в кустах с левой стороны. Не то чтобы Такангор не мог его с легкостью перепрыгнуть. Чего он только не перепрыгивал, гоняя по всем Малым Пегасикам бедолагу сатира, несправедливо обвиняемого в поедании бублихулы. Какие только препятствия не преодолевал, уходя от превосходящих сил дорогой маменьки, когда ее педагогическая жилка давала о себе знать с особой силой. Просто препятствие оказалось неожиданным: прежде здесь не наблюдалось ничего подобного. Такангор присмотрелся к ручью повнимательнее и удивился еще больше.
То были муравьи. Судя по их целеустремленным взглядам, сосредоточенным лицам и количеству пожитков, они эвакуировали муравейник. (Если наш образованный читатель спросит, этично ли называть переднюю часть головы всякого муравья лицом или это все-таки морда, то мы уверенно ответим, что нас тоже взволновал этот вопрос, и потому мы консультировались с видными специалистами по разнообразным мордам. Они утверждают, что морды бывают трех видов:
1) пушистая симпатичная
2) мохнатая несимпатичная
3) жуткая оскаленная
Все остальное — лица).
Минотавр уверенно подозревал, что такие перемещения могут быть вызваны исключительно серьезным стихийным бедствием. Твари, несомненно, знали каким именно. Но как добиться от них толковых ответов? Такангор остановился и затоптался на месте. Стоило вернуться в замок, чтобы поговорить с Думгаром. Если тот чего-то и не знал сам, то непременно держал в штате пару квалифицированных специалистов; и не существовало такого вопроса, которым можно было поставить в тупик величайшего дворецкого всех времен и народов.
Как день бестолково начался, думал Такангор, так он и продолжается.
Муравьи еще шелестели бесконечным потоком, огибая подкованные серебром копыта, когда из рощи донесся странный оглушительный звук, как если бы ураган дул в замочную скважину. Строго говоря, то был художественный свист, просто есть вещи, о которых невозможно догадаться, их нужно знать наверняка. Свист нельзя было назвать чересчур музыкальным. Скорее уж казалось, что кто-то хочет вспугнуть стадо древнеступов одним усилием легких. Древнеступов в округе не наблюдалось, но в целом свистун достигал своей цели. Можно сказать, что к нему прислушивались. Такангор обрадовался. Лилипупса он любил и никогда не пренебрегал возможностью перекинуться с ним парой слов. Они не виделись с самого утра — для них это была довольно долгая разлука, к тому же, героический бригадный сержант, как всегда, порадовал своего командира блестящими тактическими решениями и правильно поданными репликами. И минотавр поспешил на источник звука. Но тут, как и в случае с муравьиными лицами, необходимо объясниться.
Не так давно капитан Ржалис насвистал бригадному сержанту популярную в армии песенку о превратностях войны, любви и деторождения, и Лилипупс неожиданно проникся. Всю последнюю неделю замок и окрестности внезапно, причем в самый неподходящий момент в самых неподходящих местах, оглашал богатырский свист сложной конструкции и впечатляющей тональности. Первое время обитатели замка грешили на ветер, но шквалов в те дни не наблюдалось. Затем принялись винить во всем распоясавшихся леших, но справедливый Думгар резонно заметил, что обычным лешим такое не под силу. Наконец, все так же случайно выяснился источник звука. Смущенный Лилипупс, стоя у растрескавшейся алебастровой вазы с цветами, признал могучее авторство исполнения и дал клятвенное обещание свистеть аккуратнее и соблюдать меры безопасности. Судя по великому муравьиному исходу, с безопасностью обстояло так себе. Впрочем, Такангор вздохнул с облегчением: стихийное бедствие, служившее под его началом, не вызывало у него никаких опасений, но только вполне понятную, почти отцовскую, гордость.
— Добрый день, генерал! — и Лилипупс, раздвинув бормотайкой густой кустарник, вышел на тропинку. Он тоже любил своего генерала и тоже радовался ему. — Вам Ржалис исполнял уже? Трогательная песенка. Особенно слова.
— Агапий, — Такангор приветливо пошевелил ушами. Ему пришло в голову, что именно от Лилипупса он ни разу не слышал слов этой ставшей широко известной в окрестностях замка песни.
Похоже, догадливый тролль понял, о чем думает его командир.
— Я их внутри головы подпеваю мелодии.
— А, — сказал Такангор.
— Там вот в чем дело…
Поделиться книгой: