Все волки Канорры

В этот момент в тронном зале и появилось новое действующее лицо. Бригадный сержант Лилипупс, наконец, решил лично проинспектировать театр военных действий и по мере своих сил навести порядок во вверенном ему замке. Не то чтобы его беспокоил дикий грохот, его беспокоило, что грохот раздался без предварительной договоренности в неположенное время. С его приходом обширное помещение стало немного менее обширным. Он внимательно рассмотрел поле битвы, зрителей и участников и сделал небольшую паузу, ожидая, не поступят ли какие-нибудь указания от непосредственного начальства. Но Такангор не вмешивался, наблюдая за развитием событий, уютно устроившись на подлокотнике устойчивого кресла. Его симпатии были целиком на стороне Думгара, кроме того, он одобрял чрезвычайную меткость голема. Лилипупс воспринял молчание генерала как руководство к действию. Он энергично ткнул бормотайкой в потолок и строго спросил:

— Зачем вы все время громкаете?

— Это не я, — быстро ответил Дотт, который меньше всего хотел разозлить еще и Лилипупса с Такангором. — Это он.

Мадарьяга слегка посторонился. Король вампиров, не король вампиров, а лишний раз спорить с бригадным сержантом не стоит. Думгар молча взял мягкий пуфик, который ставили под ноги Узандафу, и швырнул в возмущенное привидение.

— Нельзя все ломать, надо на чем-то и сидеть, о чем вы его вынуждаете своими выходками, — постановил тролль, вложив в две фразы длинную повесть о том, что разумному существу совершенно понятно, что именно доктор Дотт вывел невозмутимого обычно Думгара из себя, а вовсе не наоборот, и теперь он, Лилипупс, видит единственный выход из создавшегося положения — пора прекратить безобразие и разойтись. — Что вы там делаете, князь? — спросил он у вампира.

— Сочувствую, — ответил Мадарьяга, нервно витая под потолком.

— А почему — там?

— Где нахлынуло — там и сочувствую.

Лилипупс почесал в макушке и, неожиданно проявив силу воображения, подытожил:

— А теперь сказанное поясню своими словами: в доме утром должно быть тихо, чисто и спокойно, как на кладбище. В том числе и в прочее время суток.

Ученые знают, что есть в природе любой катастрофы такой момент, когда она, собственно, и становится катастрофой. Та критическая точка, та последняя капля, переполняющая чашу, камешек, после падения которого сходит с гор сметающая все на своем пути лавина… ну, вы поняли. Этот самый критический камешек радостно вкатился в тронный зал, привлеченный невероятной возможностью поговорить чуть ли не со всеми сразу. Мардамон в новой мантии и с невероятным гроссбухом под мышкой, пританцовывая, ворвался в эпицентр событий, даже не удосужившись уточнить, к месту ли его пламенное выступление.

— Доброе утро! — воскликнул он, не обращая внимания на необычный декор помещения. — Как хорошо, что вы здесь. Я составил краткий план по жертвоприношениям на будущий год. Утвердить бы.

Более внимательный человек заметил бы, как, тихо мерцая, растворился в воздухе Мадарьяга; как слился с пышной лепниной потолка черный кожаный халат; с каким интересом подался вперед Такангор, давно соскучившийся по зрелищам типа Кровавой Паялпы; и как охнул добросердечный Зелг, предвидя неизбежную эскалацию конфликта.

— Что у вас, голубчик? — подозрительно кротко спросил Думгар.

— Я тут подсчитал приблизительные затраты — весьма скромная сумма получается, если подумать. Мы на одни только десерты тратим не намного меньше. А тут на севере есть прекрасная страна. Государство крохотное, но весьма благополучное, граждане вполне упитанные. Чудесный материал для жертвоприношений. Давайте заглянем? — Даже легкомысленный Мардамон не мог не отметить, что глаза голема подозрительно сверкают, и этот взгляд не похож ни на отеческий, ни на ласковый, ни на одобрительный. — Расходов, повторяю, почти никаких. А что это у вас такое интересное в руках? Оригинальный, кстати, предмет, его можно использовать во время торжественных ритуалов…

В этот момент дискуссия перестала быть конструктивной.

И поскольку все присутствующие были снова вовлечены в энергичную беседу, никто не удосужился спросить, почему такой шум и гам не привлек внимание двух милых троглодитов, которые обычно не оставались в стороне от общественной жизни, внося в нее посильную лепту. Зря, как вы понимаете, не спросили.

И день понесся дальше: отличный завершающий аккорд уходящего лета; достойная увертюра к наступающей осени.

* * *

Великих мужей рожают не матери, а Плутархи

С. Е. Лец

Как помнит наш постоянный читатель, помимо прочих неоспоримых достоинств, у королевского библиотекаря господина Папаты был замечательный внутренний голос. Карьеру певца с ним не сделаешь, но зато он давал отличные советы, остроумно шутил и доблестно скрашивал одиночество своего владельца. Он вел себя так, будто у него на плечах тоже имелась своя голова, и частенько любил повторять, что одна голова хорошо, а две — лучше. На что Папата, не имевший чести быть знакомым с Каванахом, беззлобно огрызался, что в таком случае величайший полет мысли должен продемонстрировать трехглавый зверь Ватабася. А внутренний голос прозорливо отвечал: поживем — увидим.

Одна голова не только хорошо, но и вполне достаточно

Е. Свистунов

Правда, сегодня, внутренний голос ничего не советовал господину Папате, не шутил и не комментировал — накануне вечером они разругались вдрызг. Началось, как водится, с пустяков.

Обнаружив в архивах Тайной службы тот самый отрывок документа, свидетельствующий, что Гогил Топотан отправился искать Хранителя, господин Папата вцепился в него, как краб — в веточку коралла, которую он несет своей возлюбленной. Далеко не всякий имеет удовольствие наблюдать краба в этом состоянии, но поверьте на слово ученым, он буквально светится от счастья, как и наш достойный библиотекарь.

Сперва внутренний голос разделял радость господина Папаты: так же бессвязно восклицал, хмыкал, предвидел грандиозный переворот в исторической науке и архивном деле; предсказывал им прижизненную славу и гарантированное бессмертие; именную статью во всех приличных энциклопедиях и справочниках; и нес прочую милую чепуху, которую так необходимо слышать тому, кто только что совершил открытие века. Однако, когда речь зашла о том, как именно распорядиться сенсационной находкой, в стане единомышленников случился раскол. Если продолжать аналогию с крабом и веточкой коралла, то господин Папата был тем крабом, который отложил коралл в сторону, решительно снял со своего панциря актинию, с которой он мирно сосуществовал всю предыдущую жизнь, и объявил ей о разводе по причине абсолютной несовместимости характеров и непримиримых противоречий.

— Что значит, ты не покажешь графу этот документ? — кричал внутренний голос, возмущенный до глубины своей половины папатовой души.

— Это значит, что я не стану отдавать властям такой бесценный материал, рискуя больше никогда его не увидеть. Они же его приберут к рукам, поставят гриф «Совершенно секретно» — и ищи ветра в поле, доказывай, что он вообще существовал. Знаем, проходили, и не раз.

— Граф так с нами не поступит.

— Еще как поступит. Нет. Сперва мы изучим каждую букву, опишем, зарегистрируем, составим статью, отправим ее сразу в несколько журналов и библиотек, засвидетельствуем авторство находки — и тогда, пожалуйста. Пускай пользуются плодами наших изысканий, как всегда поступают сильные мира сего с безответными учеными вроде меня.

— Но это же жизненно важные сведения! — восклицал голос. — Тут судьбы мира на кону.

Господин Папата отвечал в том смысле, что его не слишком волнуют судьбы жестокого и равнодушного мира, в котором так мало людей готовы разделить с тобой тревоги по поводу установления исторической справедливости и восстановления правильного порядкового номера Лже-Жиньгосуфа Тифантийского. Внутренний голос нехорошо обругал Лже-Жиньгосуфа, и господин Папата рассвирепел. Он пообещал, что еще несколько таких комментариев, и Тайная Служба вообще может распрощаться с надеждой увидеть этот пергамент.

— Ты не имеешь права так поступать, — увещевал внутренний голос.

— Я не имею права? Это ты не имеешь права!

— Ах, это я не имею права!

— Да, именно ты! И потом, мы ведь могли и не найти этот крохотный и такой незаметный клочок в этом огромном, практически необъятном архиве!

— Но ведь мы нашли.

Тут господин Папата и совершил ошибку.

— Не мы нашли, а я нашел.

Внутренний голос понял, что чувствует актиния, когда ее краб сообщает ей, что теперь они будут жить раздельно.

— Ты нашел?

— Да! — запальчиво сказал краб, вертя в клешнях веточку коралла.

— Счастливо оставаться, — сказала актиния и спрятала щупальца.

То есть внутренний голос умолк.

Сперва господин Папата подумал, что часа два-три спустя он снова заговорит, как бывало уже не раз после их перепалок. Но в голове царила гнетущая тишина.

— Эй, — тихо сказал библиотекарь. — Эй, не дуйся.

Молчание.

— Давай обсудим все спокойно.

Молчание.

— Мы же еще ничего не предпринимали. Мы даже не знаем, правда ли это или отрывок из какого-то романа. Может, это чья-то поэтическая фантазия или подделка. Сам подумай, сколько мы видели таких мистификаций на своем веку.

Молчание.

— И потом, если Гогил Топотан и в самом деле был рыцарем-кельмотом и пересек Черту, то его жена и сын наверняка должны об этом знать. И уже давно сказали об этом своему сюзерену Зелгу. А графа эти сведения вообще касаются только опосредованно, но никак не напрямую. Более того, именно Тайная Служба в свое время разгромила орден кельмотов. Кто знает, что они замышляют теперь? Ты можешь дать руку на отсечение, что граф с нами честен?

Молчание.

— Ну и ладно, — в господине Папате снова заговорил краб, оскорбленный в своих лучших чувствах. — Молчи, сколько хочешь. Так даже лучше. Ничто не мешает думать. А я сейчас, между прочим, стану думать о том, как мало, по сути, нам известно о семье одного из самых известных минотавров обитаемого мира, и как много противоречий в тех деталях, в которые мы, якобы, посвящены. Я составлю вопросник с пунктами, которые необходимо уточнить у самого Такангора. Желательно, конечно, у его маменьки, но те немногие слухи, которые дошли до нас, позволяют утверждать, что к ней лучше с неудобными вопросами не соваться.

Молчание.

Краб подумал, что в море этих актиний — просто завались. Вот возьмет и посадит на панцирь какую-нибудь другую, еще красивее и пышнее. Но это он громко подумал. А очень тихо, как бы совсем про себя, подумал, что, может, никакой другой актинии в его жизни не будет, и ему стало страшно.

Господин Папата умакнул перо в чернильницу и принялся аккуратно-аккуратно выводить заглавную букву «В» на чистом листе пергамента. Только что он не успевал запомнить все важные мысли, которые теснились у него в голове, на территории, не занятой внутренним голосом. Теперь место явно освободилось, мыслям должно было стать просторно, но они будто исчезли вообще. Странно. Думать совсем не получалось. И потому библиотекарь испытал невероятное облегчение, когда запыхавшийся лакей передал ему настоятельную просьбу графа да Унара как можно скорее почтить его присутствием в здании Тайной Службы по вопросу, который наверняка заинтересует и самого господина Папату.

* * *

Сначала собака не любит кошку, а аргументы подыскивают потом

«Пшекруй»

Король Гриома Килгаллен, прозванный Трехглазым за редкостную проницательность, все тридцать шесть лет своей жизни горячо и самозабвенно ненавидел Тиронгу и ее великих королей. Если для Юлейна взятие Геленвара войсками Нумилия Второго Кровавого было всего лишь сюжетом мрачного громоздкого полотна, не столько украшавшего, сколько портившего стену его кабинета, а ужас знатных дам, изображенных на картине — демонстрацией не слишком высокого мастерства живописца, то Килгаллен воспринимал это событие как личное горе. Он был еще очень мал, но отлично помнил, какой переполох царил во дворце в дни того жестокого разгрома; он вырос, слушая перед сном не волшебные бабушкины сказки, а обстоятельные отчеты воспитателя с подробным разбором ошибок, совершенных военачальниками его отца в ходе того грандиозного сражения. С детских лет гриомский принц не любил шумные компании сверстников, беззаботные развлечения, карнавалы, выступления шутов и акробатов. Он полагал эти занятия пустой тратой времени и, охотно оставаясь в одиночестве, проводил свой досуг в сладких мечтаниях. Так же, как и Юлейн, он грезил о военных походах и неувядающих лаврах великого полководца. Но если романтичный король Тиронги воображал поход вообще, не куда-то конкретно, а за подвигами и славой и непременно на древнеступе, то Килгаллен точно знал, в какую сторону укажет его грозный меч, а вот цвет коня и модель доспехов значения не имели. Он в подробностях представлял себя во главе победоносного войска, стоящего под стенами Булли-Толли, и белый флаг, взмывший над неприступными красными башнями, и курганы, наваленные из тел поверженных врагов, и огромный ключ от столицы, поднесенный на лазурной подушечке, шитой золотом. Судьба переменчива, думал он, в тот раз победили тиронгийцы, но в следующий непременно победим мы.

Однако отец и воспитатель, а позже — лорды и советники доходчиво объяснили ему всю тщетность его надежд. То, что Нумилий согласился с условиями мирного договора и не предал Геленвар огню и мечу, свидетельствует не столько о слабости Тиронги, сколько о благоразумии и дальновидности ее правителя. Армия под командованием Ангуса да Галармона вполне могла бы разгромить войска Гриома наголову, и только непомерно большой выкуп — несусветное количество золота, драгоценностей и три богатых провинции — склонили Гахагуна к миру и дружбе с северным соседом. Позже, когда Килгаллен достиг совершеннолетия и был официально объявлен наследником и преемником трона, ему рассказали о судьбе его кузена Амброзия, отправленного в Тиронгу с тайной миссией и завербованного неким троллем-сержантом во вражескую армию. История, в сущности довольно анекдотичная, лишь усугубила ненависть молодого принца. И он дал себе клятву, что не умрет, пока не отомстит Нумилию Кровавому или его потомкам. И пускай сейчас Тиронга настолько богаче и могущественнее, что объявлять новую войну — чистое самоубийство, Гриом едва оправился от последствий предыдущей, — но он верил, что наступит день, когда все переменится. И в ожидании этого великого дня растил и лелеял свою ненависть, как добрый садовник годами взращивает свой сад, надеясь однажды получить великолепные плоды.

Десять лет назад, хмурым апрельским утром — ему тогда исполнилось двадцать восемь — Килгаллен услышал от лорда-канцлера «Король умер! Да здравствует король!». Его отец процарствовал неполных двадцать лет, и его правление нельзя было назвать чересчур удачным или благополучным. Он начал три войны, и три проиграл. До последнего дня он верил, что эти катастрофические поражения — злонамеренный выверт судьбы, и повернись фортуна к нему лицом, он стал бы триумфатором. Гриомский монарх страшно удивился бы, если бы кто-то намекнул ему, что в поражении есть немалая толика его собственной вины. Король Алмерик принадлежал к породе людей действия и довольно редко задумывался о дне грядущем. Он полагал, что каждый имеет право на ошибку, и забывал, что каждый также имеет право на последствия этих ошибок. Так что вместе с печалью по ушедшему родителю Килгаллен ощутил и некоторое облегчение, ибо он собирался править своей страной совершенно иначе.

Многие готовы скорее умереть, чем подумать. Собственно говоря, так оно чаще всего и бывает.

Бертран Рассел

Гахагуны славились своим долголетием, поэтому молодой король Гриома не поверил своему счастью, когда в скором времени Нумилий Кровавый последовал в вечность за старинным врагом. Более опрометчивый монарх кинулся бы тут же исполнять свою давнюю мечту, но Килгаллен мудро рассудил, что армия Тиронги сильна по-прежнему, как по-прежнему полна ее казна, а недавняя смерть победоносного короля только воодушевит войска, не пожелающие посрамить его память. В этой ситуации характер и таланты нового владыки не будут иметь принципиального значения. В конце концов, у него есть Ангус да Галармон.

Несколько лет Килгаллен ждал, наблюдал и присматривался. То, что он видел, его, скорее, радовало. Юлейн, довольно скоро получивший прозвище Благодушный, вполне его оправдывал. Единственные сражения, которые он вел, были семейными, и никакой баталии, страшнее скандала с женой, не представлял. В отличие от неугомонного отца, он не стремился покорить сопредельные страны, довольствуясь нынешним положением дел. Наместники, до дрожи в коленях боявшиеся Нумилия Кровавого, заметно расслабились всего за несколько лет правления его сына и стали больше заботиться не о благе королевства, а о собственном благополучии; их старания сделались не столь усердными, а, значит, и доходы с провинций существенно снизились. И хотя главный казначей Тиронги явно преувеличивал плачевное состояние государственной казны, но в ближайшем будущем его скорбные прогнозы вполне могли стать свершившимся фактом. Читая отчеты послов при дворе Юлейна и донесения многочисленных шпионов, которыми он наводнил Булли-Толли, Юкоку, Юмамур, Шэнн, Кисякисы и другие города Тиронги, Килгаллен понимал, что в самом скором времени сможет осуществить все свои замыслы. Его собственная армия была сильна как никогда прежде, торговля процветала, страна богатела.

В последние годы он предусмотрительно сдружился с князем Люфгорном Торентусом — братом жены тиронгийского монарха. У Люфгорна было несколько замечательных качеств, которые король Гриома ценил особенно высоко — и в первую очередь, чудесное стратегически неоценимое княжество с отменно укрепленной столицей на северо-западной границе Тиронги, откуда было рукой подать до Булли-Толли. Князь был не в восторге от своего венценосного родственника, мечтал поживиться его богатствами и расширить свои владения за счет земель Гахагунов, и неоднократно намекал Килгаллену, что тот может всецело рассчитывать на его лояльность и, более того, дружескую поддержку, если когда-нибудь решит атаковать Тиронгу. Еще весной Трехглазый строил планы на стремительную военную кампанию, а после ее завершения предполагал выгодно жениться на наследнице аздакского престола, в руке которой в нынешней ситуации ему бы наверняка отказали. И вдруг с возвращением Зелга да Кассара все изменилось.

Вначале гриомский владыка даже обрадовался, полагая, что внутренняя распря измотает Тиронгу, и она станет более легкой добычей. Но кузены внезапно помирились, подружились и, если верить шпионам, души друг в друге не чаяли. А тут еще репутация Зелга как пацифиста и наивного студента очень быстро сменилась на репутацию победителя Галеаса Генсена и Князя Тьмы, что, согласитесь, в корне меняет дело. Слава Такангора Топотана гремела по всему Ламарху, и многочисленные репортеры, военные обозреватели, а также министры, генералы, аналитики и историки единодушно сулили ему великое будущее, сами не ведая того, терзая короля Гриома, у которого не было в запасе такого же замечательного военачальника. После битвы при Липолесье, упрочившей могущество кассарийских некромантов, Килгаллен мрачнел с каждым днем, с каждым тайным посланием и с каждой газетной статьей, уже не надеясь на лучшее.

Секретная депеша от короля Тифантии Ройгенона Стреловержца вернула его жизни утраченный было смысл и перспективы на будущее.

* * *

Жизнь предлагает художественные детали в загадочном обилии

П. Вайль, А. Генис

Такангор вышел из западных ворот замка в три часа пополудни, потому что именно тогда в Кассарии официально наступила осень. Он это сразу понял, когда стал причесываться после обеда. На гребенке остался внушительный клок рыжей шерсти. Такангор бросил внимательный взгляд в открытое окно. Голубая занавеска трепетала под легким дуновением юго-западного ветерка. По подоконнику шарили длинные солнечные лучи, но уже не горячие, как рагу из печи, а теплые, как остывающие пончики. Роща на другом берегу озера сверкала и переливалась, словно золотые рупезы в герцогской сокровищнице, что многое говорило о первозданной мощи и красоте природы, потому что каждая из бесчисленных рупез в сундуках кассарийца была начищена и надраена специальными домовыми-казначеями, а листья на деревьях блестели с не меньшей яркостью исключительно собственными силами. Неправдоподобно чистое лазурное небо отражалось в глади озера, и белые облака ленивыми пухлыми рыбинами скользили в прозрачной воде. Выскочила из ветвей белка с внушительным орехом в зубах, метнулась рыжей тенью вверх по стволу и снова слилась с еще пышной медной листвой.

— Линяем, золотимся, запасливо скачем с орехами. Осень, значит, — подытожил Такангор. — Ну, осень так осень.

Как мы помним, он приветливо помахал кухонным окнам, за которыми троглодиты громили поваров, и бодро отправился в дорогу.

«Веселые бобрики» была единственной причесочной в Виззле, но это нисколько не мешало ей быть лучшей из всех. Туда-то славный минотавр и направил свои копыта. В причесочной колдовал дипломированный шерсточес и пуховед Ас-Купос, последний представитель древнего рода огров-мракобесов из племени Собирателей Скальпов. Конечно, его предки проявляли интерес к чужим прическам в несколько ином аспекте, но нельзя отрицать, что в выборе профессии просматривалась определенная преемственность поколений. Сам Ас-Купос очень гордился своим происхождением и даже украсил стены приемного зала не только многочисленными дипломами и медалями, полученными за победу в солидных конкурсах, но и взятыми в рамочку дедушкиными наставлениями — как правильно определить качество волос (шерсти, пуха, перьев) и на что какие волосы (шерсть, пух, перья) пригодны. Вероятно, в любом другом месте при таком подходе его мастерская не просуществовала бы и недели, но в Кассарии жили существа неробкого десятка, к тому же у всех имелись собственные легендарные родственники. И некоторые родственники были таковы, что на их фоне четверорукие огры-мракобесы казались забавными шаловливыми ребятишками с безобидным хобби. А уж после того, как его стрижкой осталась довольна мадам Мумеза, и Моубрай почтила «Веселые бобрики» своим посещением, авторитет Ас-Купоса взлетел до самого дна Преисподней. Тут надо обязательно упомянуть, что и тогда расценки на его услуги остались прежними.

Этот шестиглазый четверорукий детина был настолько предан своему делу, что даже кусты и деревья вокруг его заведения были пострижены согласно последним куафюрным веяниям. Он ценил всех своих клиентов вне зависимости от происхождения и общественного положения, но к минотавру относился с особым трепетом.

Ас-Купос давно мечтал соорудить на выдающейся голове Такангора что-нибудь эпохальное, соответствующее его легендарным деяниям. Или, по крайней мере, придать незабываемую копьевидную форму кисточке на конце хвоста, но консервативный минотавр неизменно пресекал любые творческие поползновения, тем самым доставляя славному шерсточесу немало огорчений. Однако тот не терял надежды на успех, и всякий раз, когда огромный силуэт кассарийского генерала заслонял вход в его заведение, радостно восклицал:

— Милорд! А я как раз думал о вас! У меня есть отличное предложение: давайте начешем вам львиную гриву и покрасим гребень между рогами! И придадим хвосту горделиво-угрожающее вертикальное положение. Клянусь, вас испугаются все демоны в аду.

— Хвост замечательный, — сказала соседская кошка. — Скажите, а зачем вы зачесываете его на голову?

Дж. К. Джером

— Отлично! — отвечал на это Такангор. — Непременно попробуем эту модель, когда нужно будет снова напугать демонов.

— В бою, — с горечью возражал Ас-Купос, — ее не будет видно под шлемом.