Помоги проекту - поделись книгой:
— Риторический вопрос.
— Вот вам еще один риторический вопрос. Знаете, что значится во всех анкетах в графе «цель прибытия»?
— Не томите же!
— Подтверждение клятвы.
Граф задумался.
— Откуда вы вообще получили эту информацию?
— Лилипупс помог. Агапий еще в прошлой жизни зарекомендовал себя, как лучший из консультантов — кого угодно подвигнет консультировать по любому вопросу, причем совершенно безвозмездно. Вот вчера, например, побормотал с Папланхузатом, и тот велел жрецам оказать ему всяческое содействие. Оказывается, они эти учетные книги ведут уже полторы тысячи лет. Там огромное хранилище обнаружилось — зерцало жизни, как говаривал один выдающийся мыслитель. — И генерал снова потопал от удовольствия.
— Чувствую, вы обнаружили что-то еще.
— Важно не то, что я обнаружил, а то, чего я не обнаружил.
— Вот! И вы полюбили парадоксы. Чего же вы не обнаружили?
— Трудолюбивые жрецы перечислили поименно всех прибывших на континент — это практически все древние минотаврские фамилии, процветающие ныне в Малых Пегасиках. И только один из них никогда не приезжал к нам из-за океана.
— Дайте догадаюсь…
— Мадам Топотан?! — осенило Гизонгу.
— В списках жрецов не значится ни одна дама Мунемея. Ни Топотан, ни какая-нибудь другая, если допустить, что она путешествовала под своей девичьей фамилией.
— Значит, она прибыла в Малые Пегасики каким-то другим путем.
— Каким?
— Пока не знаю. Каким-то другим.
— Географы не знают другого пути.
— А может все-таки…
— Это наверняка. Про все неважное географы знают все подробности. Это вот если речь зайдет о чем-нибудь действительно серьезном… Любая военная кампания начинается с того, что именно нужной карты именно сейчас в атласе трагически нет, потому что кто-то ее не составил. Зато составил подробную карту Малой Сэнгерайской возвышенности, куда даже тролли забредают с особо сильного похмелья, — озвучил генерал свою давнюю обиду.
— Оставим похмельных троллей и непредсказуемых географов. Вернемся к даме Мунемее. Откуда она тогда взялась?
— А может она всегда там жила.
— Одна? Родилась из пены реки Нэ-нэ? Или пришла подземными лабиринтами?
— Остается магический портал, хотя это маловероятно.
— А если даже так, то кто его соорудил, и с какой целью отправил ее сюда? Почему именно ее? Почему она осталась тут и не ушла обратно тем же путем?
— Верно. Как-то странно получается.
— Итак, подведем итог. Раз в столетие с корабля, приходящего из-за океана, предположительно с континента Корх, в который мы верим, потому что его существование не было опровергнуто никем из ныне живущих, из Рийского царства, про которое мы думаем, что оно легенда, потому что его существование не было подтверждено никем из ныне живущих, сходят минотавры особенного вида — опять же, предположительно, с целью — подтвердить некую клятву. Как вы думаете, Такангор что-то об этом знает?
— Такангор, судя по всему, нет.
— Но есть в вашем голосе какое-то «но».
— Но его великолепная загадочная родительница — наверняка.
— Мы это знаем?
— Нет, это утверждает внутренний голос Лилипупса, а внутренний голос Лилипупса, доложу я вам — это совершенное ого-го!!! Он никогда не ошибается даже в самых ошибочных своих предположениях.
— И почему нас это так интересует?
— Вероятно, потому что это ужасно интересно.
ГЛАВА 2
Тот день вообще не задался с самого утра. Началось с того, что у Гописсы подгорели кексы, что было странно вдвойне. Во-первых, у него никогда ничего не подгорало, во-вторых, никаких кексов он в тот день в печку не ставил. Взревев как раненый древнеступ, Гописса ринулся на кухню — спасать неопознанные кексы, а испуганные домовые брызнули во все стороны, разнося по Виззлу и окрестностям весть о необычайном происшествии. Это случилось на рассвете — по доброй старой традиции, согласно которой все мало-мальски судьбоносное вершится на рассвете, как будто после полудня вход в историю закрыт.
Итак, едва только заспанное сентябрьское солнышко высунулось из-под розового одеяла горизонта разведать, что да как, Виззл встал на уши, ибо не может деревня спать спокойно, если ходит ходуном ее культурный и духовный центр.
В замке тоже творилось светопреставление. Со времен пришествия энтузиаста Мардамона, обитатели Кассарии не поднимались с первыми лучами солнца от такого шума и грохота. А поднявшись, непомерно удивились тому, кто на сей раз оказался виновником переполоха. Потому что подобных эскапад логично ожидать от жизнерадостного Узандафа или неугомонного Дотта, можно предположить, что все тот же Мардамон попытается не оставить камня на камне, громоздя макет очередной пирамиды посреди тронного зала, или фея Гризольда, проснувшись в состоянии «вы что-то сказали», отправится искать, к кому бы обратиться с этим наболевшим вопросом. Наш внимательный читатель знает, что многие герои этой истории способны учинить погром в тихой кассарийской обители в силу своей энергичности и огромного энтузиазма, многие — но не надежный, как монастырские стены, Думгар. Справедливости ради следует заметить, что спровоцировал его эмоциональную реакцию все-таки развеселый призрак в черном кожаном халате.
В самом начале, когда сон как рукой сняло от диких звуков, доносившихся с первого этажа, обитатели замка повскакали с постелей каждый со своей версией происходящего. Зелг, лихорадочно надевая сапоги и безуспешно нашаривая шлем, который, разумеется, ждал своего часа в оружейной, полагал, что демоны нарушили мирный договор и обстреливают замок из огненных катапульт. Его отражение, живущее, по обыкновению, собственной жизнью, уже стояло у постели в полном боевом облачении, при мече, с Луком Яростной Тещи за плечами и почему-то со знаменем Илгалии, готовое идти на стены сражаться за свободу и независимость некромантов. В общем и целом, с ним был согласен генерал Топотан, с той только разницей, что он еще не определился с противником. Перед его мысленным взором стоял полк циклопов, которые метко швыряли в стены и башни огромные каменные глыбы.
Узандаф Ламальва да Кассар спросонья подумал, что это ломятся в двери недовольные проигрышем на вчерашних бегах таракано-зомби. Бега на редкость его порадовали, так что недовольных могло быть в пугающем изобилии. Мадарьяга, Гампакорта и Борромель грешили на Галеаса Генсена и его скверную привычку самопроизвольно возникать в неподходящих местах в самое неподходящее для этого время.
Дама Цица, несомненно, посчитала бы виновницами переполоха любвеобильных амазонок, пытающихся слиться в экстазе с великолепным минотавром, невзирая на героическое сопротивление последнего. Но дама Цица гостила на острове Нуфа, и воинственные девы как раз показывали ей ручей, через который Такангор перескочил одним махом; озеро, в водах которого Такангор совершил омовение своих могучих рук, и пещерный храм Адриэн, возле которого Такангор вдохновлял Зелга на смертный бой с Кехертусом. Складывалось впечатление, что недолог тот час, когда и сам храм Адриэн будет переименован в храм Такангора. У нас нет доказательств того, что в этот прекрасный рассветный час дама Цица думала именно о Такангоре, но она совершенно точно не думала о нарушителе утреннего спокойствия.
Кехертус с Гигапонтом были склонны возложить ответственность за происходящее на Бумсика с Хрюмсиком, а сонная Гризольда уверяла душу Таванеля, что это происки его псевдо-тезки. И никто, никто из них не угадал.
Ворвавшись в тронный зал, они с недоверием и ужасом уставились на сцену жестокого побоища, которое разыгрывалось между Думгаром и доктором Доттом. Привидение висело под самым потолком, отчаянно размахивая рукавами черного халата, а голем швырял в него все небьющееся, что попадало под его каменную десницу. Достойный дворецкий всегда осуждал тех, кто рвет и мечет по любому поводу. Он полагал, что следует выбрать что-то одно, его и придерживаться. Лично он выбрал — метать.
— Думгар! — закричал Зелг, глядя, как отправляется в полет монументальных размеров щит побежденного Валтасеем людоеда. — Это же Сильно Загадочный щит, который вы запрещали трогать руками! Думгар!
—Он самый, – невозмутимо отвечал голем, выбирая следующий снаряд. — Доброе утро, ваша светлость. Как почивали? Доброе утро, господа.
— А-а, — произнес Мадарьяга, чувствуя, что ему не хватает запаса слов, которого прежде хватало, чтобы живописать любую, даже самую необычайную картину. — Э-ээ-э.
Перед мысленным взором Такангора возник светлый образ Мунемеи, принципиально не одобрявшей междометий. Если тебе есть, что сказать, говори; если нет — не сотрясай воздух, — наставляла она, и он с ней соглашался; но вампира было легко понять и простить. Минотавр описал широкий круг по тронному залу, обозревая следы разгрома.
— Зачем это вам? — поинтересовался он. — С особой целью — или так? Каприз?
—Вот именно, — расстроился Зелг.
Он любил своего дворецкого, любил свой замок, любил и доктора Дотта. Чего-то одного он вот-вот мог лишиться.
По залу прокатился мелодичный звук, как если бы Думгар бил в гонг, созывая их к обеду. Но на сей раз гонг был использован не по назначению.
— Ты еще пожалеешь, — пообещал Дотт, выныривая из-за лепного василиска.
— Хороший бросок, — одобрила Гризольда, пыхая трубкой.
— Гризя! — мягко укорил Таванель, следя за траекторией серебряного блюда. — Это же наш добрый друг доктор Дотт.
— Да, — сказала фея. — Но бросок-то хороший, согласись.
Справедливая душа вздохнула. Что да, то да — и не возразишь.
— Должна быть причина, — предположил Гампакорта.
— Если причины нет, это тоже, знаете ли, причина, — вздохнул Кехертус, ностальгически припоминая, какой поднялся переполох, когда он впервые посетил пещерный храм Адриэн.
— Мы все волнуемся за нашего дорогого Думгара, — негромко сказал Уэрт Таванель — безупречный, как всегда, и Гризольда с гордостью оглядела собравшихся, все ли заметили, что ее рыцарь верен себе и остается рыцарем без страха и упрека даже в критической ситуации.
Кехертус растерянно поднял бронзовую статуэтку и осторожно установил ее на мраморный постамент, где она красовалась еще вчерашним вечером, когда они все дружно ужинали в этом зале. Он не сказал ничего, но все его глаза выражали живейший интерес. Вероятно, дядя Гигапонт поведал все, что думает по этому поводу, но его, как всегда, никто не слышал. Шестиногий столик, притопавший за Зелгом из спальни, выбрал крайнюю справа колонну и улегся за ней, поджав под себя ножки. Эпическая сцена не произвела на него заметного впечатления: чего тут только ни летало в славные времена бабки Бутусьи — а та никогда не делила снаряды на бьющиеся и небьющиеся. И потому он собирался вздремнуть, пока остальные разбирались в сути происходящего.
— Секунду, милорды, — степенно сказал Думгар и обвел помещение придирчивым взглядом. Затем снял со стены метательный серп и бросил его в Дотта.
— Халат порвешь! — завопил тот, мерцая и клубясь от возмущения.
— Подлатаем, — ответил Думгар и снова принялся оглядываться.
— Думгар, голубчик, — заволновался молодой герцог. — Дедушка! С ним такое бывало?
— Вообще-то, да, — ответил честный Узандаф. — Но очень, очень, очень давно.
— А что это?
— Припадок крохоборства и безупречной рачительности. Видимо, кто-то, — Узандаф выразительно поднял глаза к потолку, — перешел все границы разумного и достиг в своей расточительности крайнего предела, который и вызвал этот рецидив.
— Он же разнесет замок в клочья, — в ужасе сказал Борромель, глядя на исполинскую фигуру борца за экономию. — Он же в порошок тут все сотрет.
— Ни в коем случае, — успокоил его Узандаф. — Заметьте, он бросает только небьющиеся, прочные предметы. Сейчас он посильно выплеснет, и уже через полчаса слуги наведут идеальный порядок.
Мадарьяга взлетел под потолок и, озабоченно витая возле Дотта, поинтересовался:
— Чем ты его допек?
— Я не виноват, — заявил призрак, возмущенно сверкая синими глазами. — Просто он крохобор, скопидом, мироед и консерватор.
— Это не новость. Ты, спрашиваю, что натворил?
— Ничего я не натворил.
— Я знаю тебя тысячу лет…
— Сто восемьдесят восемь.
— Я же и говорю — тысячу лет. Ты всегда что-нибудь вытворяешь.
Призрак почувствовал то, что чувствовал, вероятно, император Бурхлидий, когда его укусил собственный повар.
— И ты туда же, старая кикимора! — упрекнул он, стараясь не переходить на личности. — Я всего-то-навсего предложил оформить меня на постоянную должность фамильного привидения с достойным окладом! По-оо-берегись!
Мадарьяга в мгновение ока стал клочком тумана, доктор метнулся влево, и двурогий таркейский шлем — трофей победителя при Пыхштехвальде — впечатался в потолок в том месте, где он только что давал сбивчивые объяснения.
— Раритетная штукенция, — заметил Узандаф, с гордостью разглядывая шлем. — Не зря я волок его через три страны. Думгар, прикажи его потом начистить как следует.
— Непременно, милорд, — заверил голем и бросил в привидение кубком.
— А я помню этот кубок, — радостно сказал Мадарьяга. — Лет четыреста тому мы устроили мировецкую попойку, я как раз из него и набрался, два дня мог быть только туманом и мышами, но какими-то странными, прямоходящими и жутко развратными. — Вампир мечтательно закатил глаза. — Нужно как-нибудь повторить. Так из-за чего, говоришь, сыр-бор?
— Он все время так! — обиженно выкрикнул Дотт. — Я, между прочим, предлагал взаимовыгодные условия. Увольняем пугательных призраков — все равно мы их не боимся, а чужие сюда и так не ходят. А меня назначаем по совместительству. Смотри, с одной стороны, я представляю в своем лице членов семьи, которые не исполняют свои прямые обязанности: Валтасея, Люкумболя да хоть и нашего дорогого Узандафа. То есть работаю призраком любого из усопших кассарийцев для толп восхищенных туристов за денежку. С другой стороны, я могу внезапно возникать перед ничего не подозревающими посетителями и ставить им леденящие душу диагнозы. Они бы разбегались с тихими печальными криками… Чистый доход. Процент я просил очень скромный…
— Бац! — Мадарьяга не разглядел, что это было. Похоже, шитая золотом подушка, которую Зелг любил подкладывать под спину, когда принимал посетителей в тронном зале. У Думгара заканчивались метательные снаряды. Но сдаваться он не собирался.
Остальные заняли выжидательную позицию и, говоря языком баснописцев, волновались и жевали горячие пончики.
Поделиться книгой: