Бункер разбитых сердец

Родину захотелось немедленно захлопнуть крышку своего простенького мобильника, но нельзя было делать это при дочери, которой он наказал уважительно относиться к матери. Пришлось терпеть, отойдя немного в сторону, поскольку крики Галины резали ухо не только ему. Во всяком случае, Даша ехидно улыбалась, слегка кивая головой. Как бы давая понять отцу, что: «Я же тебе говорила!»

– Успокойся, Галочка, – назвал он ее как когда-то раньше, решив сменить тактику боя, – просто меня время поджимало. На работу надо. А с нашей дочерью все нормально. Она просто придумала такую историю.

Его почти извиняющийся тон повлиял на смену настроения бывшей жены:

– Да? Ну, слава богу. Но зачем ей это было нужно? – уже совершенно спокойно заговорила она. – Привлечь таким образом внимание к собственной персоне?

– Возможно, – коротко ответил Михаил, подумав о том, что цель Галины мало чем отличается от дочкиной. Привлечь внимание к собственной персоне. Разве что методы иные.

– Ясно, – задумчиво произнесла она. – Ну а ты-то как сам? Как погляжу, поднялся. Зарабатываешь неплохо.

– Галочка, ты извини, мне пора. Как-нибудь в другой раз поговорим, – весьма тактично ушел он от предлагаемой ею темы. – Пока. Береги здоровье. – И с удовольствием захлопнул телефон, вернувшись к детям.

До отправления поезда оставалось еще десять минут. Они еще поболтали о всякой ерунде, подшучивая и подкалывая друг друга. Было весело и легко. Но с болью в душе и нескрываемой грустью Родин вошел в вагон по прошествии этого короткого времени, расцеловав на прощание обоих своих отпрысков. Но тут вдруг Даша подскочила к вагону, не дав ему скрыться в тамбуре:

– Ой! Папа! Чуть не забыла! На, – и она протянула ему какую-то плоскую картонную коробочку.

– Что это? Надеюсь, не бомба замедленного действия?

– Потом посмотришь.

Поезд зашипел, дернулся, лязгнув своими сочленениями, проводница убрала лесенку, а Даша и Алексей все не хотели отходить на безопасное расстояние.

– Молодые люди, пять шагов назад! – скомандовала худенькая девушка в униформе.

– Как доедешь, обязательно позвони! – как заботливая мать крикнула на прощание Даша.

– Идите, идите, – махнул им рукой Родин, вторя проводнице и чувствуя, что горло сдавливает комок нервов, и скрылся в тамбуре.

* * *

Только когда непрошеный гость превратился в маленькую точку на пыльной дороге, Анна, всматриваясь ему вслед, осмелилась заговорить с до сих пор не сказавшей ни слова Лидией Васильевной:

– Ну, и как вам этот визит, тетушка?

– А что, собственно, этому простолюдину было угодно? – искренне не понимая, пожала она плечами. – Честно сказать, я в полном недоумении от такого беспардонного вторжения.

– Вся ваша беда, Лидия Васильевна, что вы совершенно не хотите интересоваться нынешней политикой, – укоризненно покачала головой Анна и, сняв шляпку, небрежно кинула ее на стол.

– Я и прошлой политикой не особо интересовалась. А уж что говорить про теперешние сумбурные времена? – вздохнула та, брезгливо отодвигая от себя чашку, из которой пил Самохваленко.

– Весьма напрасно вы так. А я вот очень внимательно слушаю папеньку. И, уж поверьте, знаю, какую опасность представляют люди из ВЧК. А наш гость как раз из этого ведомства. Я это сразу поняла.

– Каким же образом, позволь полюбопытствовать?

– Да хотя бы по кожаному головному убору. Да и по «нагану», который он прятал за ремнем под полой своего сюртука.

– Он был с оружием?! – воскликнула Лидия Васильевна, округлив глаза и прижимая ладонь к груди. – Но что ему нужно от нас? От совершенно нищих теперь людей? Они ведь уже все отобрали, что могли унести. И даже дом. И занимаются теперь там бог весть чем.

– Возможно, товарищу Аркадию так не кажется.

– Товарищу! – хмыкнула тетка.

– Да, Лидия Васильевна. И советую вам впредь именно так его и называть.

– Ты что, полагаешь, он снова придет? – испуганно посмотрела она на племянницу, удивляясь ее смекалке и дальновидности.

– Уверена. Не просто же так он к нам пожаловал. Только сегодня мне удалось сбить его с толку. Но завтра он непременно явится. Зато я выиграла время, чтобы обсудить его непрошеный визит с папенькой, – пояснила Анна, глядя перед собой, а потом, вдруг подавшись вперед и заглядывая тетке в глаза, спросила, понизив голос: – А вы знаете, что такое красный террор?

– Что? – также наклоняясь к Анне, шепотом спросила она.

– Вы желаете, чтобы я провела с вами серьезную беседу на политическую тему? – и Анна неожиданно рассмеялась, откинувшись на спинку плетеного кресла. Только смех этот не был радостным. В глазах девушки отражались страх и боль.

– Извольте, объясните, в чем дело, – немного обиженно попросила Лидия Васильевна, ощущая, что резко изменившееся настроение племянницы пугает ее.

– Хорошо. Только смею вас предупредить, что при этом вы забудете про хороший сон. Даже после прополки грядок.

Лидия Васильевна нервно дернула плечом, скривив губы, дескать, и не такое слыхивали. Это лишь раззадорило Анну, которая недолюбливала родственницу за ее недалекость ума и праздное отношение к жизни. Даже когда погиб на Русско-германской войне ее муж – брат папеньки, – та не особо сильно переживала, зная, что не останется без средств. И саму Лидию, и, разумеется, ее дочь Лизоньку взяли на полный пансион, несмотря на многочисленность собственной семьи. Это сейчас, когда папенька приставил ее к огороду, она хоть чем-то занялась. А всего-то менее года назад только и расхаживала по приемам. Даже книги ни одной не прочитала, в отличие от Анны, которой до всего было дело.

– Воля ваша, тетушка, – и Анна сделала строгое выражение лица, став похожей на учительницу младших классов. – ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия была основана в прошлом году в декабре. Ее председателем является некий Феликс Дзержинский. Человек без жалости и совести. В свою организацию он набрал не только вот таких, еще вполне нормальных людей, как наш сегодняшний гость, но и сущее отребье. Это и бывшие уголовники-убийцы, и насильники, и воры. Те, кому чужды все человеческие ценности. И такой выбор не случаен. Именно они и призваны бороться с такими, как мы. Но не просто бороться, а также грабить, резать и насиловать. И чтоб сердце не екнуло. Сам Ленин… Надеюсь, это имя вам известно? – спохватилась Анна, взирая на родственницу.

– Ну, разумеется, – кивнула та. – Это как раз главарь всей этой банды.

Анна усмехнулась над остроумием Лидии Васильевны и, кивнув в ответ, продолжила:

– Так вот, сам Владимир Ильич одобрил это, дав им неограниченные полномочия. Он даже запретил всяческую критику в адрес ВЧК, мотивируя это тем, что их работа протекает в особо тяжелых условиях. Вы представляете?

– Это у них-то тяжелые условия? – скривилась Лидия Васильевна. – А что в таком случае говорить про нас?

– Вот как раз к этому мы сейчас и подходим. Про нас, – сделала жест рукой Анна в сторону тетки, чтобы та не перебивала. – Мы – дворяне – есть классовый враг пролетариата. И совсем неважно, отдали мы им все или не все, неважно, что в наших семьях голодают дети и инвалиды, главное, мы – буржуи недорезанные.

– То есть ты хочешь сказать, что этот Аркашка приходил нас дорезать?! – всплеснула руками Лидия Васильевна, смехотворно удивляя Анну своей догадливостью. Но и то хорошо, что вообще заинтересовалась повествованием племянницы.

– Не думаю, что уж прямо так и резать. Хотя… в июне сего восемнадцатого года отменен запрет на расстрелы. Да, всего-то пару месяцев назад. И теперь чекисты могут расстрелять нас прямо на месте, тетушка.

– Как это? Без суда? Без следствия? Просто так расстрелять?! Вот тут, в собственном нашем доме? – изумилась она.

– Именно так, дорогая моя. А пятого июля, вот совсем уж недавно, имел место быть Всероссийский съезд Советов. Там-то вполне официально и одобрили предложение некоего товарища Свердлова о начале массового… заметьте, тетя, массового красного террора по отношению к врагам советской власти. А мы с вами кто? Как раз и есть эти враги. Вот наш земляк Аркадий и активизировался. Понимаете? Хорошо, если по собственному разумению. А если по указанию руководства из города?

– А есть ли разница? – все более вникая в слова Анны, со страхом в голосе спросила Лидия Васильевна.

– Ну, разумеется. Вы сами подумайте. Что, если он получил определенный приказ?

– Какой же?

– Да какой угодно. Расстрелять, сослать в Сибирь, еще раз раскулачить. Мало ли против нас найдется мер. Вот как говорит все тот же главарь банды, как вы метко изволили выразиться: «Главные враги социализма – богатые и жулики. И с ними надо расправляться без колебания и сентиментальничанья».

– А мы кто? Богатые или жулики? – без тени улыбки подметила Лидия Васильевна.

– Это уж не нам решать, поверьте.

– Но откуда? Откуда ты так хорошо обо всем осведомлена, Аннушка? Я, право, диву даюсь.

– А вы побольше Владимира Спиридоновича слушайте. А то вы вдруг совсем не вовремя стали интересоваться бульварными романчиками о любви. Вот вы там в своей светелке зачитываетесь до утра. Зря только керосин жжете. А мы тут на веранде разговариваем, спорим, решаем многое и насущное, – нравоучительно заговорила она, наливая себе в опустевшую чашку холодную заварку.

– А папенька ваш, Владимир Спиридонович, откуда все так знает?

– Вы сейчас со мной разговариваете, как тайный агент, тетя. Словно пытаетесь выведать ценные сведения для той же ВЧК, – усмехнулась Анна. – Просто он образованный и политически грамотный человек. И уж интересуется он всем этим не ради праздного любопытства. А дабы быть начеку и спастись вовремя, если, конечно, представится возможность. Вы думали, если у нас дом забрали и немного побрякушек, то мы для большевиков – честные труженики? Картошку вот тут сажаем, воду из колодца носим и сахар теперь у нас лишь по праздникам. Как бы не так, сударыня.

– Кстати, о сахаре, скоро ведь Наталья Алексеевна приедет. Надо бы сготовить что-нибудь, – подняла кверху пальчик Лидия Васильевна, и Анне стало понятно, что политическая тема ей надоела. – Так что съестного мы сегодня подадим твоим родителям?

– Что хотите, – безучастно произнесла Анна, так и не отпив налитого себе чаю, – Хоть бы и суп грибной.

– В который раз-то уж?

– Ах, оставьте тогда на свое усмотрение, – отмахнулась она и, сбежав со ступенек веранды, вернулась к картофельному полю. Пусть тетка сама попробует управиться с обедом.

Тем временем Аркадий Самохваленко уже довольно угостился мутным самогоном. Августовское солнце хоть и клонилось к закату, но было еще довольно жарким. И потому молодого чекиста здорово разморило. Обнимая за широкую спину Катерину, он периодически называл ее Анной. Та перестала его бесполезно поправлять и уже не обижалась. Только гоготала весело и подпевала с бабами частушки.

Через некоторое время совершенно пьяный Аркадий, грубо подвинув Катерину, перекинул ногу через длинную лавку и вылез из-за стола. Шатаясь, направился в хату. В сенях черпнул ковшом из ведра холодной колодезной воды. Жадно наглотался. Немного полегчало. Ввалился в горницу. Там мать доставала из печи только что запаренную репу. Он с детства ее терпеть не мог. Особенно запах. Додумалась же именно к его приезду это наварганить!

– Мамаш! Ты чаво?.. Зачем ты ее?.. – пробубнил Аркадий и рухнул на топчан, застеленный лоскутным одеялом.

– Вот и правильно. Ты бы поспал, сынок. Умаялся совсем. Все работаешь да работаешь. Совсем иссох уж, – закудахтала мать.

– Не-а… Ты вот чаво… Это, Катьку сюда позови, – промычал Аркадий в подушку, засыпая.

– Ишь ты, чаво удумал, охальник. Тебе тута, чай, не дом свиданок, – тихо возмутилась женщина, прислонив к печи ухват. – Вот я ща тя этим-то оглажу, взавместо Катерины. Ох, женился бы уж. Пора уж. А на што те ента потаскуха-то? Э-эх, – с надрывом вздохнула она и понесла во двор чугунок с репой, обернув его вокруг холщовым полотенцем.

Аркадий проснулся уже за полночь. Во рту пересохло так, что собственный язык напоминал наждачную бумагу. В темноте стал шарить по углам. Опрокинул ухват. Загрохотало. На печи проснулись оба родителя. Мать, кряхтя, слезла вниз, опираясь ногами на лавку.

– Аркашка, погодь. Я сейчас свечку зажгу. Не ходи ходуном. Вот покинул отчий дом, позабыл, что где.

– Да штой-то ты с им, как с младенцем? – подал голос и отец. – Чай, вырос ужо. Одно слово – большевик.

– Большевик, большевик. Только маненький. И всегда для меня маненьким останется, – заспорила мать.

– Мне б попить чаво, – хрипло выговорил он. – А бражка-то есть еще?

– Есть, сынок. Есть. Для тебя нарочно приберегла. Так бы все выдули, оглоеды. Только и гляди.

И, наконец, немного осветив свечой хату, она снова стала собирать на стол, шаркая по дощатому полу босыми ногами с потрескавшимися серо-желтыми пятками. Впервые в жизни Аркадий обратил на них внимание, думая о том, что и у всех сельских девок такие вот пятки. Не то что у Анны. Когда она болтала ножкой, щебеча о всякой ерунде, с нее слетела белая тряпочная туфелька. И он заметил, что и пятка у нее под стать этой туфельке. Светлая, ухоженная, не растоптанная. И снова ощутил немыслимый прилив желания. Захотелось прямо сейчас бежать к ней сломя голову.

Он потер виски. И впрямь голову сломал из-за этой барыньки. Отпил прямо из бидона бражки. Перед глазами снова все поплыло.

– Ты енто куда? – окликнула мать, видя, что он выходит за дверь. – Далече собрался?

– До ветру. Сейчас вернусь, – недовольно отозвался он, с трудом переступая через высокий порог.

* * *

Михаил расположился на своем месте, даже не оглядев попутчиков, и первым делом раскрыл коробочку, которую впопыхах вручила ему Даша. Там он обнаружил новый портсигар, обтянутый натуральной черной кожей. Ну и ну, дает дочь! Этот он уже не выбросит. И как теперь прикажете бросить курить? Похоже, все старания избавиться от вредной привычки – коту под хвост.

За окном опять, только теперь уже в обратном направлении, поплыл заунывный пейзаж. Последние дни осени так и не принесли снега. Поглазев немного на скудную природу, Михаил достал из кармана пачку «Астры», посыпая коленки табаком, переложил остатки в новый портсигар и вышел в тамбур. Закурив, стал вспоминать о встрече с детьми. Но вскоре мысли его сбились, и он снова стал думать о том таинственном люке на складе «Зоринки». Что же все-таки под этой так тщательно когда-то зацементированной ржавой крышкой? И чутье, которое его редко обманывало, подсказывало под ритмичный стук колес, что там не просто канализация. Что-то там скрыли от людских глаз. Иначе бы не стали замазывать.

Машинально опустил руку в карман джинсов, выудив оттуда изрядно потрепанное портмоне. Пересчитал деньги. После подарков детям осталось совсем немного. Пожалуй, до следующей зарплаты не дотянуть. Что ж, придется походить на товарную станцию. Могут понадобиться кое-какие инструменты или даже противогаз. Если, конечно, под люком окажется яма. Возможно, и лестница.

Сейчас Родин, можно сказать, мечтал. Мечтал, как человек любопытный, деятельный, с духом авантюризма и даже мальчишества. Не в его характере просто сидеть всю ночь на стуле перед кроссвордами. На рабочем месте, даже на таком, его всегда обуревала жажда деятельности. И если раньше, когда заведовал в военной части складом, он постоянно что-то пересчитывал, перекладывал и передвигал, то сейчас был рад тому, что судьба ему во второй раз подкинула нечто любопытное. И это нечто требует срочной разгадки! И тут даже интереснее, чем на той службе, где он давно все знал как свои пять пальцев. Да и командиров над ним практически нет. Разве что Чиков, что является директором ЧОПа. Но он далеко от Родина. В своем замечательном офисе занят своими важными делами. Так что поле для собственной инициативы у Михаила предостаточно. И по рукам никто не бьет. «А Дашка, похоже, стесняется того, что я простой охранник. Ну, ничего. Папка ей докажет, что кой на что еще способен».

Докурив сигарету, Михаил вернулся в плацкартный вагон и обнаружил, что на его откидном кресле сидит женщина лет тридцати и читает какой-то глянцевый журнал. Вполне симпатична. Рыжие вьющиеся волосы до плеч, чуть вздернутый носик, вполне стройна. Но это не давало ей права занимать чужое сиденье. Сгонять с места женщин, конечно, не в его правилах, но как быть, если места тут согласно купленным билетам, а путь длительностью в десяток томительных часов? Не найдя лучшего способа отвлечь рыжую от прочтения сомнительного рода литературы, Михаил встал напротив нее, насколько позволяло место в узком проходе, почти касаясь ее коленями. Тем не менее женщина отреагировала не сразу, и ему пришлось кашлянуть. Подействовало. Она подняла на него свои васильковые глаза с застывшим в них немым вопросом. Что вам, мол, сударь, угодно?

– Вам тут удобнее? – ответил он на ее вопросительный взгляд вопросом вслух.

– В смысле? – хлопнула она длинными ресницами.

– В смысле, на моем месте вам удобнее, чем на своем, – терпеливо пояснил он, продолжая касаться ее своими коленями, – В принципе, я не против, но тогда скажите, где ваше? Я и там могу расположиться.

– Почему это я… – не договорила она фразу и стала копаться в своей лакированной сумочке. – Так. Вот мой билет.

– Замечательно. И что в нем написано?

– Как это что? Вагон номер одиннадцать. Место тридцать второе, – протянула рыжеволосая ему билет, как контролеру.

– Охотно верю, – не стал он вглядываться в предлагаемое. – Но вы сидите на тридцать седьмом. На него же я могу вам предъявить свой билет.

– Ой, простите. Да. Значит, я перепутала, – улыбнулась женщина, поднимаясь. Родин посторонился, а та стала доставать из-под сиденья большую сумку. Он кинул короткий взгляд на ее округлый зад, обтянутый плотным красным трикотажем спортивных штанов, и, отвернувшись, буркнул:

– Да я вас не гоню. Я и правда могу пойти на ваше тридцать второе. К чему этот переезд с вещами?

– Нет уж. Сейчас контролер явится, будет проверять, потом, как обычно, скандал и буря в стакане воды. И на фига нам это надо?

– В общем-то вы правы. Но давайте я вам хоть сумку помогу донести.

– А ну это – пожалуйста. Тем более что тащить ее придется долго. Метра три-четыре.

– Потому и предлагаю помощь, – сказал он, беря из ее руки нетяжелую ношу и замечая, что дамочка уронила свой билет.

– Ну да. А если три-четыре километра, вы бы…

– Нет, конечно. Разве я похож на идиота, – не дал он ей договорить, поднимая с ковровой дорожки билет и протягивая своей рассеянной попутчице.

– Ой, спасибо, – благодарно улыбнулась та и последовала за ним.

– Ну, вот ваше гнездо под номером тридцать два, – все с тем же серьезным видом указал ей Михаил, откидывая сиденье и определяя под него сумку. – Желаю счастливого пути.

– Вам также, – с улыбкой кивнула она.

Вернувшись к себе, Михаил обнаружил забытый ею глянцевый журнал, который она, суетясь, бросила на столик. Без тени смущения он принялся его листать. Там было что-то из жизни звезд кино и эстрады. Сущая ерунда. Даже реклама косметических средств его заинтересовала больше. С другой стороны, заняться вообще нечем. И он стал вчитываться в химический состав крема для рук. Но через некоторое время перед ним снова возникла рыжеволосая женщина в красном спортивном трико: