Помоги проекту - поделись книгой:
Речь была так хороша, последовательна, горяча и заканчивалась таким решительным отказом, что на время удовлетворила большинство членов экипажа. Все же моряки несколько часов не успокаивались – сходились по нескольку человек и перешептывались. Под вечер ветер упал, и капитан распорядился не поднимать якоря до утра.
В ту же ночь двадцать три человека, в том числе младший пушкарь, лекарский помощник и два плотника решили, что они пойдут умирать с товарищами. Что в подобных условиях меньшего сделать нельзя; что единственный способ спасти жизнь обреченных – это увеличить их число так, чтобы они могли обороняться от дикарей до тех пор, пока не смогут возвратиться на родину.
Поэтому за час до рассвета все двадцать три, захватив по мушкету, тесаку, по нескольку пистолетов, три алебарды и добрый запас пороха и пуль, но без съестных припасов, кроме полусотни хлебов, зато со всем своим добром – сундуками и одеждой, орудиями, инструментами, книгами и так далее – погрузились в лодку так тихо, что капитан заметил это лишь тогда, когда они были уже на полдороге к берегу.
Вот так мы превратились в порядочный отряд из двадцати семи хорошо вооруженных человек. У нас было все, кроме съестных припасов. Среди нас были два плотника, пушкарь и, что важнее всего, врач, который состоял лекарским помощником в Гоа и причислен был на судне сверхштатным. Плотники захватили с собой все свои инструменты, лекарь – свои, а также лекарства, и у нас оказалось много поклажи, хотя у некоторых не было ничего, кроме одежды, как, например, у меня.
Я уже сказал, что нас было достаточно для того, чтобы защищаться, и мы сразу же дали друг другу клятву не расставаться ни при каких обстоятельствах, жить и умереть вместе, делить все съестное поровну, во всем подчиняться решениям большинства, избрать капитана и повиноваться ему под угрозой смерти. При этом, как заканчивалась клятва, капитан не должен предпринимать ничего без решения большинства.
Выработав эти правила, мы решили отыскать пищу и устроить доставку ее туземцами.
Оказалось, что они не очень заботятся или волнуются о нас. Они даже не попытались проверить, здесь мы или отбыли с судном, которое утром, после того как мы вернули баркас, взяло курс на юго-восток и через четыре часа скрылось из виду.
На следующий день двое из нас пошли осматривать округу в одном направлении, а двое – в другом. Мы скоро узнали, что местность приятная, плодородная и, в общем-то, здесь можно хорошо жить, но вот населяют ее какие-то мало похожие на людей существа, и с ними нельзя войти ни в какие отношения.
Мы обнаружили, что местность богата скотом, но не знали, можно ли им воспользоваться. И хотя нам очень нужна была еда, никому не хотелось накликать на себя целое племя озлобленных дьяволов, и потому мы решили попытаться выяснить, как держаться с туземцами, для чего отправили одиннадцать хорошо вооруженных человек. Они сообщили, что встретили туземцев, которые, увидав мушкеты, держались робко и испуганно; так что сразу стало ясно: туземцы знают, что такое мушкеты и зачем они служат. Наши знаками попросили еды, и туземцы принесли травы, коренья и молоко, но дали понять, что готовы продать все это, а не отдать, и хотят знать, что получат в обмен.
Это поставило моряков в тупик: выменивать им было не на что. Тогда один из наших вытащил нож и показал туземцам. Те разволновались так, что готовы были вцепиться друг другу в горло. Моряк, видя это, решил продать нож подороже. Они долго торговались: одни давали кореньев, другие – молока, наконец кто-то предложил козу, на что моряк согласился. Тогда и другой достал нож. За него никто ничего не мог предложить, но наконец один из местных объяснил знаками, что у них кое-что есть. Наши ожидали часа три, пока туземцы не вернулись, ведя за собой небольшую жирную корову, которую и отдали за нож.
Обмен оказался выгодным, но, к сожалению, больше товара у нас не было – ведь ножи были нужны нам так же, как и им. Думаю, моряки не расстались бы со своими ножами, не будь такой необходимости в пище.
Как бы то ни было, вскоре мы обнаружили, что леса полны дичи, которую можно убивать, не ссорясь с туземцами. Мы на целые дни уходили на охоту и всегда приносили что-нибудь с собой. Обмениваться с туземцами нам было нечем, а на накопленные деньги мы долго не просуществовали бы, но все же созвали общий совет, подсчитали и сложили свои капиталы вместе.
Впрочем, и деньги принесли мало пользы, потому что племя не знало ни цены их, ни назначения и не умело сравнивать золото с серебром. Так что наша наличность, которой оказалось немного, была бесполезна, поскольку не годилась на то, чтобы купить съестного.
Мы не знали, как выбраться из этого проклятого места, но, посовещавшись, решили, что, раз с нами два плотника с полным набором инструментов, нужно соорудить лодку и отправиться в Гоа или выйти в море и высадиться в каком-нибудь более подходящем месте.
Разговоры на той сходке были малоинтересными, но стали введением к замечательным приключениям, случившимся под моим командованием в тех краях много лет спустя. Поэтому полагаю, что окончание этого рассказа будет отнюдь не лишним.
Я не возражал против постройки лодки, и мы немедленно взялись за работу. Но сразу же возникли большие затруднения: не было пил, чтобы подготовить доски; гвоздей, болтов и скоб, чтобы скреплять части; дегтя, вара и смолы, чтобы крепить и смазывать швы и тому подобное. Наконец один из нас предложил вместо того, чтобы строить барк[25], или шлюп[26], или шалуп[27], сделать большую пирогу, или каноэ, что нетрудно даже при отсутствии всяческого инструмента.
Но другие возражали, что нам никогда не удастся сделать каноэ достаточно большое, чтобы переправиться через океан, что нужно идти к Малабарскому[28] побережью; что каноэ не только не перенесет морского перехода, но и не выдержит груза. Ведь нас двадцать семь человек, поклажи много, да еще придется взять съестные припасы.
Я на сходках обычно молчал, но на этот раз, видя, что мои соратники не знают, какое судно лучше построить, как его строить и что нам годится, заявил, что все они заблуждаются. До Гоа на Малабарском побережье в каноэ не доплыть. Пусть каноэ и вместит нас всех и вынесет морской переход, но не поднимет наших запасов, особенно воды. Пускаться в такое приключение означает идти на верную смерть. И все же я стоял за каноэ.
Они отвечали, что все, сказанное мною, и так ясно, но не понятно, чего я добиваюсь, сначала говоря о том, как опасно плыть в каноэ, а после советуя строить его.
На это я отвечал, что наша задача не в том, чтобы на каноэ совершить все путешествие. Ведь море бороздит не одно наше судно, а потому нужно плыть вдоль острова и захватить первое судно, которое окажется лучше нашего, а потом – следующее. И так мы авось да доберемся до хорошего корабля, который доставит нас куда угодно.
– Прекрасный совет, – согласился один моряк.
– Превосходный совет, – поддержал его другой.
– Да, да, – вмешался пушкарь, – английский пес дал дельный совет, но это прямой путь на виселицу. Негодяй подкинул нам идею заниматься воровством, пока от маленького суденышка мы не доберемся до большого корабля. Но так мы сделаемся пиратами, конец которым – на виселице.
– Называй нас пиратами, если хочешь, и верно то, что, если мы попадем в дурные руки, с нами расправятся, как с пиратами, но мне наплевать. Я буду пиратом. Ей-богу, лучше повиснуть на рее как пирату, чем подыхать здесь с голоду. Я считаю, что совет правильный.
И все закричали:
– Давай каноэ!
Пушкарь подчинился большинству, но, когда совещание закончилось, подошел, взял меня за руку, поглядел серьезно на ладонь, взглянул мне в лицо и произнес:
– Парень, ты рожден, чтобы натворить кучу бед. Рано ты начинаешь пиратствовать. Но берегись виселицы! Берегись виселицы, потому что ты станешь выдающимся вором.
Я рассмеялся и ответил, что не знаю, кем стану, но пока положение наше таково, что я без зазрения совести готов заграбастать первое подвернувшееся судно, лишь бы оказаться на свободе. Только бы попалось судно и только бы добраться до него.
Во время нашего разговора кто-то из стоявших у дверей хижины услыхал, что плотник крикнул с холма: «Парус! Парус!»
Мы тут же выскочили, но, хотя даль и была ясная, не увидели ничего. Однако плотник продолжал кричать, поэтому мы взбежали на холм и оттуда отчетливо рассмотрели корабль. Он находился весьма далеко, вернее, слишком далеко, чтобы заметить сигнал. Как бы то ни было, мы развели на холме костер – навалили дров, сколько удалось собрать, и дымили что было мочи. Через время пушкарь в подзорную трубу увидел, что корабль, распустив паруса под норд-остом, не обращая внимания на наш сигнал, повернул к мысу Доброй Надежды. Увы, нам он утешением не стал.
И потому мы немедленно принялись сооружать каноэ. Выбрали большое дерево. В нашем распоряжении было три добрых топора, с помощью которых удалось свалить его, правда, после четырехдневной непрерывной работы. Я не помню теперь, какой породы было это дерево и каких размеров, но припоминаю, что оно было огромным и когда, спущенное на воду, поплыло, не переворачиваясь, мы обрадовались, как не радовались бы, пожалуй, получив настоящий военный корабль.
Каноэ оказалось таким большим, что легко приняло нас всех и могло бы вынести еще две-три тонны груза. Мы начали даже подумывать, не идти ли морем прямо на Гоа, но были вынуждены отказаться от этого намерения: нам не хватило бы съестных припасов, у нас не было бочек для свежей воды, а также компаса и необходимого укрытия на случай непогоды или чрезмерного солнца. Вот так получилось, что все охотно согласились с моим предложением курсировать вблизи берега в надежде, что из этого что-то выйдет.
Однажды мы все вместе вышли в море и чуть не погибли. Мы отошли не более полулиги от берега, как вдруг поднялось изрядное волнение, хотя и без большого ветра, и наше каноэ закачалось так, что мы были уверены: оно перевернется! Мы дружно принялись направлять его к берегу. Постепенно каноэ пошло ровнее, и после немногих хлопот нам удалось причалить.
Мы оказались в весьма бедственном положении, хотя, правду сказать, туземцы относились к нам хорошо и часто приходили побеседовать с нами.
Один из наших, то ли точильщик, то ли токарь, как-то спросил плотника, нет ли у него напильника, и услышал в ответ:
– Есть, только маленький.
– Чем меньше, тем лучше.
Он тут же взялся за работу: приготовил необходимые инструменты, раскалил на огне кусок старого сломанного долота, а затем расплющил несколько монет и принялся выделывать из них фигуры птиц и зверей, цепочки для браслетов и ожерелий и еще многое другое, всего не перескажешь.
Недели две точильщик занимался изготовлением подобных вещичек, и наконец мы убедились в успешности этой задумки. Когда туземцы вновь появились, мы были поражены радостью этих простаков. За кусочек серебра в форме птицы они давали две коровы. Оказалось, что для нас выгоднее делать вещи из меди, так как она ценилась дороже. За одну только цепочку на запястье мы получили добра столько, что в Англии оно стоило бы верных пятнадцать-шестнадцать фунтов. Монета в шесть пенсов, превращенная в безделушки и украшения, превысила свою реальную ценность в сто раз – за нее мы имели все, что угодно.
Так прошел примерно год, и нам эта жизнь наскучила настолько, что мы решили уехать во что бы то ни стало. Мы построили уже три каноэ, и так как муссоны (или торговые ветры) дуют в этих краях шесть месяцев в одном направлении, а другие шесть месяцев – в обратном, то решили, что сумеем сносно управиться на море. Но каждый раз, когда мы принимались за дело, нас останавливало соображение, что не хватит пресной воды, ведь путешествие предстояло продолжительное, и ни один человек не может проделать его без питья.
Поскольку отказ от мысли о путешествии выглядел здравым, оставалось еще два варианта: либо пойти в обратном направлении, то есть на запад, и добраться до мыса Доброй Надежды, где рано или поздно мы непременно встретим португальские суда, либо направиться к Африканскому материку, а затем идти по суше или плыть вдоль побережья до Красного моря, где рано или поздно нам встретится корабль, который или подберет нас, или мы возьмем его приступом. Мне, во всяком случае, такая идея понравилась.
Это предложение внес изобретательный точильщик, которого мы прозвали «серебряных дел мастером». Но пушкарь сказал, что он бывал уже на малабарской шлюпке в Красном море и знает, что если мы попадем туда, то нас либо убьют арабы, либо захватят и обратят в рабство турки. Потому он возражал против этого пути.
Я воспользовался случаем, чтобы снова высказать свое мнение.
– На каком основании, – спросил я, – мы говорим о том, что нас убьют арабы или обратят в рабство турки? Разве мы сами не можем взять на абордаж любое судно, какое только ходит в этих водах? Не они захватят нас, а мы их!
– Ловко, пират, – одобрил пушкарь (тот, который смотрел на мою ладонь и предсказал, что я попаду на виселицу). – По совести говоря, и мне уже кажется, что это единственное, что нам остается.
– Нечего, – говорю, – толковать о пиратах. Мы не только пиратами, мы кем угодно станем, лишь бы убраться из этого проклятого места.
Словом, все решили прислушаться к моему совету.
– В таком случае, – обратился я к ним, – сначала мы должны узнать, знакомы ли обитатели этого острова с мореходством и какие у них лодки. И если окажется, что лодки у них большие и лучше наших, то заберем их.
Понятно, что мы мечтали отыскать парусное палубное судно, – лишь тогда нам удалось бы сберечь свои припасы.
К великой радости, один из наших, который был помощником повара, вызвался изобрести способ сохранить мясо без бочек и без засолки. И добился своего, провялив его на солнце в селитре, которой на острове оказалось в избытке. Таким образом, прежде чем нашли способ уплыть, мы успели запастись мясом шести или семи коров и буйволов и десяти или двенадцати коз, и мясо это было такое вкусное, что мы даже не давали себе труда варить его, а ели провяленным. Однако главное затруднение – с пресной водой – оставалось: у нас не было посуды даже для того, чтобы набрать ее, не говоря уже о том, чтобы сохранить во время путешествия.
Но так как наш путь пролегал вокруг острова, мы решили пренебречь этим обстоятельством. Чтобы запастись насколько возможно водой, плотник сделал углубление в самой середине каноэ, которое основательно укрепил, чтобы там могла держаться вода. Углубление было так велико, что вмещало добрых шестьдесят галлонов[29]. Оно очень напоминало углубление в английских рыбацких лодках, куда рыбаки складывают улов. Только в тех нарочно оставляют дыры, чтобы проникала морская вода. Думается мне, что это была первая удачная выдумка по этой части. Но нужда, как известно, мать изобретательности.
Теперь для того, чтобы окончательно пуститься в путь, требовалось лишь немножко поразмыслить. Первоначально мы решили только обойти остров и посмотреть, нельзя ли раздобыть какое-нибудь судно, на котором могли бы все разместиться, а не то воспользоваться какой-нибудь возможностью переправиться на материк. Поэтому мы решили плыть вдоль внутренней или западной стороны острова, где в одном, по крайней мере, месте земля была довольно значительно вытянута на юго-запад и оттуда не так велико было расстояние до Африканского побережья.
Мне кажется, никто никогда не переживал такого путешествия и с таким отчаявшимся экипажем. Вдобавок ко всему, мы плыли вдоль того берега острова, где не встретить ни одного европейского судна: морские пути проходят в стороне. Однако мы пустились в море, погрузив все запасы и поклажу. На два больших каноэ мы поставили по мачте, а третью вели на веслах. Когда же поднялся ветер, мы взяли ее на буксир.
Мы шли несколько дней, и нам ничто не мешало. Мы видели туземцев, удивших рыбу с челноков, и порой пытались подойти к ним, но каждый раз они пугались и поспешно удалялись к берегу. Наконец кто-то вспомнил знак дружественного приветствия, с которым обращались к нам обитатели южной части острова, – поднимали длинный шест, – и высказал предположение, что, быть может, для них это обозначает то же, что белый флаг для нас. Мы решили испытать это и, как только увидели рыбачьи лодки в море, подняли шест в каноэ без мачты и направились к ним. Люди в лодках, увидав шест, остановились и, когда мы приблизились, стали грести нам навстречу. Подойдя вплотную, они жестами показали, что очень рады нам, и подарили несколько больших рыбин. Как они назывались, мы не знали, но очень обрадовались. К сожалению, нам нечего было дать взамен, но наш изобретатель, о котором я уже говорил, протянул им две тоненькие, изготовленные из серебряного осьмерика[30] пластинки. Были они вычеканены четырехугольником, точно бубновая масть, в одном из уголков просверлена дырка. Пластинка так понравилась туземцам, что они заставили нас дожидаться, пока вновь не вытащат сети. Теперь рыбы у нас стало в избытке.
Все это время мы разглядывали их лодки, соображая, не пригодятся ли они для наших целей. Но лодки были жалкие, с парусами из циновок, и только один, из какой-то хлопчатой ткани, более или менее годился в паруса, веревки же были скручены из водорослей. Поэтому мы решили, что наши лодки лучше, и оставили туземцев в покое. Мы двинулись на север, двенадцать дней держась вдоль берега. Так как ветер устойчиво дул с востока и с севера, то шли мы хорошо. На берегу не было видно городов, но на скалах, поднимавшихся над водой, часто виднелось по нескольку хижин, а возле них народ, который сбегался поглядеть на нас.
Это было самое странное путешествие на свете. Мы составляли маленькую эскадру из трех лодок и армию из двадцати семи опаснейших людей, когда-либо появлявшихся в тех краях. Если бы туземцы знали, кто мы такие, то отдали бы все, лишь бы избавиться от нас.
С другой стороны, мы были настолько несчастны, насколько смогли это сделать обстоятельства, в которых мы оказались. Ведь мы находились в пути и, в сущности, шли к какой-то неведомой цели, вернее – без всякой цели. Мы вроде как знали, что собираемся делать, но по существу не знали, что делаем. Мы плыли вперед, держа курс на север, и по мере этого продвижения жара усиливалась и становилась непереносимой для нас, находившихся на воде без всякого прикрытия от жары или дождя. К тому же находились мы в южном полушарии в октябре или около того и с каждым днем приближались к солнцу[31], a солнце приближалось к нам, пока не остановилось на широте в двадцать градусов. А так как пять-шесть дней назад мы пересекли тропик, то еще через несколько дней солнце окажется в зените, над самыми нашими головами.
Принимая все это во внимание, мы решили отыскать на берегу подходящее место, где могли бы разбить палатки и выждать, пока спадет жара. К этому времени мы уже оставили позади половину острова и подошли к той его части, где берег заворачивал на северо-запад, обещая сократить переход к Африке намного больше, чем мы рассчитывали. Несмотря на это, мы имели достаточно оснований предполагать, что расстояние все же составляет более ста двадцати лиг.
Итак, мы решили причалить из-за жары; к тому же припасы наши истощились, их оставалось всего на несколько дней. Пристав рано поутру к берегу, – как мы поступали обычно раз в три-четыре дня, – чтобы возобновить запасы воды, мы принялись обсуждать, продолжать ли путь или продлить стоянку здесь. Но по многим соображениям, которые сейчас нет смысла пересказывать, мы этого места не одобрили и решили через несколько дней пуститься в путь.
Проплыв дней шесть на северо-северо-запад под добрым ветром с юго-востока, мы заметили на значительном расстоянии мыс, выдававшийся далеко в море. И так как всем очень хотелось узнать, что находится за мысом, мы решили не становиться на якорь, пока не обогнем его. Мы продолжали путь при попутном ветре, но и то лишь через четыре дня достигли наконец мыса. Невозможно выразить отчаяние и печаль, охватившие нас, когда мы добрались туда: обогнув оконечность мыса, мы увидели, что по ту сторону берег отступает так же резко, как выдается по эту сторону. Одним словом, решись мы двинуться через море к Африке, мы должны были бы пуститься в путь отсюда, ибо чем дальше, тем все больше расширялось море и какой достигло бы оно ширины, нам было неизвестно.
Пока мы размышляли над этими обстоятельствами, нас захватила ужасная гроза – яростный ливень, гром и молния, совершенно непривычные и страшные для нас. И вот мы мчимся к берегу и, став ветром у самого мыса, заводим наши «фрегаты»[32] в бухту, где, как мы заметили, земля густо покрыта деревьями. Сами же поторопились устроиться на берегу: мы были совершенно мокрыми и истомленными жарой, громом, молнией и дождем.
Мы считали наше положение поистине бедственным, и потому наш изобретатель, о котором я столько говорил, водрузил на холме, отстоявшем на милю от конца мыса, огромный деревянный крест со словами на португальском языке:
«Мыс Отчаяние. Христос, смилуйся!»
Мы начали строить шалаши и сушить одежду. Сноситься с туземцами нам было необходимо, и искусный наш мастер вырезал уйму серебряных ромбов, которые мы выменивали на то, в чем нуждались. Они приходили в восторг от этих безделушек, и, к счастью, в нашем распоряжении было сколько угодно провизии. В первую же очередь мы добыли около пятидесяти голов крупного скота и коз, и наш повар постарался провялить их и высушить, засолить и прибавить к основному запасу. Сделать это было нетрудно: соль и селитра были хороши, а солнце – отменно жарким. Тут мы прожили около четырех месяцев.
Южное солнцестояние прошло, и солнце пошло к равноденствию, когда мы стали обдумывать следующее предприятие: добраться морем до Занзибара[33], как называют его португальцы, и высадиться, если удастся, на Африканском материке.
Об этом мы говорили со многими туземцами, но все, что смогли узнать, сводилось к тому, что за морем лежит великая страна львов и путь туда долог. Мы не хуже их знали, что путь действительно далек, но расходились во мнении, насколько именно. Одни считали, что в нем четыреста лиг, другие – что не более ста. Один из нас показал на карте, которую хранил при себе, что туда не более восьмидесяти лиг. Одни говорили, что путь усеян островами, к которым можно приставать, другие – что никаких островов нет[34]. Что до меня, то я ничего не смыслил в этом деле и слушал без интереса. Как бы то ни было, от слепого старика, которого сопровождал мальчик-поводырь, мы узнали, что если дождемся августа, то ветер будет благоприятен и море спокойным во все время перехода.
Это нас несколько подбодрило. Но выжидать нам было не по сердцу, потому что к тому времени солнце должно было снова повернуть на юг. Наконец мы созвали общий сбор. Споры на нем были слишком скучны, чтобы передавать их. Следует только заметить, что когда дошло до капитана Боба (так называли меня с тех пор, как я стал одним из вожаков), то я не встал ни на чью сторону.
– Я ломаного гроша не дам, – заявил я, – ни за то, чтобы отправиться, ни за то, чтобы остаться. У меня нет дома, и все места на свете для меня одинаковы.
Я предоставил им решать самим. Словом, всем стало ясно, что делать нечего, раз у нас нет судна. Если цель наша – есть да пить, то лучшего места во всем свете не найти. Если же наша цель – выбраться отсюда и попасть на родину, то не найти и худшего места.
Признаюсь, мне местность очень полюбилась и уже тогда мне захотелось поселиться здесь в будущем. Не раз повторял я своим друзьям, что, будь у меня двадцатипушечный корабль, да шлюп, да добрые экипажи на них обоих, я бы не выбрал на всем свете лучшего места, чтобы разбогатеть по-королевски.
Но вернемся к нашему совещанию о том, куда двинуться дальше. Мои спутники решили отважиться на переезд к материку. Мы сдуру так и поступили, выбрав самое худшее для подобного переезда время года: ветры с сентября по март дуют на восток, а вторую половину года на запад, и в момент отплытия они дули нам прямо в лоб. Так и оказалось, что, пройдя под береговым ветром лиг этак пятнадцать-двадцать, то есть, смею сказать, достаточно для того, чтобы погибнуть, мы попали под ветер с моря, дувший с запада, юго-запада-запада или юго-запада через запад и более от запада не отклонявшийся. Словом, мы ничего не могли с этим поделать.
Суда, которыми мы располагали, не могли идти против ветра. Годись они для лавирования, мы могли бы отклониться на северо-северо-запад и, как впоследствии обнаружили, встретить по пути много островов.
Однако как мы ни пытались идти против ветра, нам это не удалось, а один раз даже едва не погибли: держа курс к северу, как можно ближе к ветру, мы позабыли об очертаниях и местоположении острова Мадагаскар, равно как и о том, что уже успели отойти от мыса, расположенного приблизительно в середине острова и выдававшегося далеко в море. А теперь, когда нас отогнало лиг примерно на сорок к северу, берег острова находился от нас более чем в двухстах милях к востоку, и мы оказались в открытом океане, между островом и материком, лигах в ста от обоих.
Правда, я уже упоминал, что ветер с запада дул ровно и море было гладким, поэтому мы решили, что лучше пойти по ветру. Взяв меньшее каноэ на буксир, мы повернули к берегу, поставив по возможности все паруса. Предприятие это было отчаянное: налети малейший порыв ветра, мы бы погибли, ведь наши каноэ сидели глубоко и не могли двигаться по неспокойному морю.
Как бы то ни было, путешествие это продолжалось всего одиннадцать дней, и наконец, израсходовав бóльшую часть провианта и всю припасенную воду до капли, мы, к великой радости, завидели землю, правда, в десяти или одиннадцати лигах. Нас встретил береговой ветер, дувший в лицо еще двое суток, которые мы провели в исключительной жаре, без капли воды, только с небольшим количеством спиртного, оказавшимся у одного из нас в ящике с бутылками.
Это приключение показало, что могло бы случиться, если бы мы пустились в путь при слабом ветре и плохой погоде, и окончательно отбило охоту переправляться на материк, пока мы не обзавелись лучшими судами. Поэтому мы снова высадились на берег и, как прежде, разбили лагерь, как можно лучше укрепив его против возможных нападений. Но здесь туземцы оказались исключительно вежливыми и значительно более радушными, чем обитатели юга острова. И хотя ни мы не могли понять их, ни они нас, нам все же удалось втолковать, что мы мореходы, чужестранцы и нуждаемся в съестных припасах.
Первым доказательством их доброты было то, что, как только они увидели, что мы высадились на берег и принялись строить себе жилище, один из их предводителей, или царьков (мы не знали, как его называть), явился с пятью или шестью мужчинами и несколькими женщинами и привел с собой пять коз и двух жирных бычков, которых и отдал нам. А когда мы предложили им что-то взамен, запретил прикасаться к чему бы то ни было или брать что-то у нас. Часа два спустя явился другой царек и с ним сорок или пятьдесят человек. Мы было испугались их и взялись за оружие. Он же, заметив это, приказал двум своим выйти вперед, как можно выше держа в руках два длинных шеста, – уже знакомый нам знак мира. Эти шесты они воткнули в землю, а царек и все его люди, подойдя к шестам, воткнули рядом свои копья в землю и направились к нам без оружия, оставив вместе с копьями луки и стрелы.
Это было сделано для того, чтобы убедить нас, что они явились как друзья, чему мы были весьма обрадованы, потому что нам не хотелось ссориться, если можно было избежать этого. Предводитель отряда увидел, что наши строят хижины и справляются с этой работой кое-как, и подал знак своим людям, чтобы те помогли. Немедленно человек пятнадцать-шестнадцать подошли и принялись за дело. Право, они были куда лучшими работниками, чем мы, ибо в одно мгновение соорудили три или четыре хижины, которые к тому же были много красивее наших.
Затем они принесли молока, плодов, множество вкусных кореньев и зелени и ушли, не взяв у нас ничего. Один из наших поднес царьку, или предводителю, чарочку, которую тот выпил, весьма одобрил и попросил еще. Мы дали ему еще. После этого он являлся к нам не менее двух, а то и трех раз в неделю и всегда приносил что-нибудь с собой. А раз прислал даже семь голов черного скота, и часть мяса мы провялили.
Я непременно должен упомянуть об обстоятельстве, которое впоследствии принесло нам немалую пользу. Дело в том, что мясо коз и коров, особенно коз, будучи провялено, становилось красным на вид и жестким, как голландская сушеная говядина. Туземцам оно так нравилось, что сходило за лакомство, и они охотно выменивали его у нас, даже не подозревая, что это такое. Так, за десять-двадцать фунтов копченой говядины они давали нам целого быка или корову, или вообще все, что мы захотим.
Здесь мы увидели нечто, что показалось нам очень важным. Во-первых, мы обнаружили, что у них много глиняных изделий, и пользуются туземцы ими не хуже нашего; у них в ходу длинные, высокие глиняные горшки, которые они зарывают в землю, и хранящаяся в них питьевая вода остается свежей и приятной на вкус. А во-вторых, что каноэ у них больше, чем у соседей.
Мы поспешили узнать, нет ли у них судов еще больше, чем те, которые мы видели, или нет ли таких у иных островитян. Они объяснили, что лодок, бóльших, чем эти, у них нет, но на другой стороне острова имеются и более крупные лодки – с палубой и большими парусами. Необходимо было обойти остров, чтобы увидеть эти лодки. Мы снарядились, запаслись съестными припасами и в третий раз вышли в море.
На это путешествие ушел месяц, а то, пожалуй, и все шесть недель, причем за это время мы не раз высаживались на берег в поисках воды и чтобы пополнить припасы съестного, и туземцы были по-прежнему щедры и вежливы по отношению к нам. Но вот однажды ранним утром один из наших – в то время мы были в самом конце северной части острова – закричал: «Парус! Парус!» И мы увидели вдалеке судно. Мы смотрели на него в подзорные трубы, изо всех сил стараясь разобрать, что оно собой представляет, но так и не поняли, ибо то не был обычный парусник, кэч, галера или галиот[35]. Он вообще не походил ни на одно из виденных нами судов.
Мы скоро потеряли судно из виду, так как не в состоянии были гоняться за ним. Но, судя по тому, что мы успели заметить, и по тому, что видели потом, это было арабское судно, ведущее торговлю с Мозамбикским побережьем или Занзибаром, с теми местами, куда мы отправились впоследствии, как вы услышите.
Я не вел дневник нашего путешествия, да и вообще в то время понимал в мореходстве не более, что требуется от рядового моряка. Поэтому не буду говорить ни о широте и долготе тех мест, в которых мы побывали, ни о том, какое расстояние мы проходили и сколько миль делали в день. Но я помню твердо, что, обогнув остров, мы направились вдоль восточного побережья к югу, как шли к северу вдоль западного побережья.
Я не заметил, чтобы туземцы сильно отличались от тех, которых мы видели на другом берегу, цветом кожи, поведением, обычаями, вооружением или чем иным. Они были на этой стороне берега так же добры и любезны с нами, как и те. И все же нам не удалось обнаружить каких-либо сношений между обоими побережьями.
Мы продолжали путешествие на юг много недель, хотя с частыми остановками, – когда сходили на берег за пищей и водой. Наконец, огибая выступ берега, выдававшегося на целую лигу больше, чем обычно, мы были приятно удивлены зрелищем, которое, несомненно, было столь же неприятно для тех, кто оказался участником его, сколь приятно для нас. То был врак[36] европейского судна, выброшенного на скалы, которые в этом месте далеко выдавались в море.
Мы ясно видели, что во время отлива бóльшая часть корабля поднимается высоко над водою. Но даже и в приливы не весь корабль покрывался водой. К тому же он находился менее чем в лиге от берега. Легко понять, что любопытство заставило нас – благо тому благоприятствовали и ветер, и погода – подойти к кораблю вплотную. Сделали мы это без всякого труда и обнаружили, что корабль голландской постройки и находится в этом состоянии, видимо, не очень давно, раз бóльшая часть его кормовых сооружений еще крепка и бизань[37] стоит на месте. Корма судна была зажата между двумя скалами и потому уцелела, а вся передняя часть разбита в щепки.
Во враке не нашлось ничего такого, что могло бы нам пригодиться. Мы решили высадиться на берег и пробыть в этих краях некоторое время, чтобы разузнать, что, собственно, произошло с кораблем. Надеялись мы также узнать какие-то подробности об экипаже, а может быть, даже найти на берегу кого-нибудь с корабля и тем увеличить наш отряд.
На берегу нашим глазам открылось весьма приятное зрелище – все следы и признаки корабельной плотницкой. Там были спусковые полозья и люльки, подмостки, обшивные доски и обрезки досок – остатки, свидетельствующие о постройке судна. Словом, уйма вещей, приглашающих нас проделать то же самое. Мы поняли, что экипаж погибшего судна спасся и, переправившись, очевидно, в лодке на берег, построил себе барку или шлюп и вновь вышел в море. Мы узнавали у туземцев, каким путем отправился экипаж, и они указывали на юг и юго-запад, из чего мы легко заключили, что экипаж ушел к мысу Доброй Надежды.
Мы не были настолько тупы, чтобы немедленно не сделать вывода, что можем спастись тем же способом. Мы решили соорудить какое-нибудь судно и выйти в море, а там будь что будет.
Согласно этому решению мы сразу же поручили нашим плотникам осмотреть оставленный голландцами строительный материал и выяснить, что из него может нам понадобиться. Среди прочего материала обнаружили они одну вещь, которая весьма пригодилась нам и к которой я был приставлен. То был котел, в котором осталось немного смолы.
Когда мы вплотную взялись за работу, оказалось, что она и хлопотлива, и трудна, ведь инструментов у нас было немного, железных же изделий, оснастки и парусов не было совсем. То есть, попросту говоря, чтобы что-нибудь построить, мы должны были стать одновременно кузнецами, канатчиками, парусниками и вообще заняться десятком ремесел, о которых знали мало или не знали вообще ничего. Как бы то ни было, нужда – мать изобретательности, и мы сделали многое, что прежде считали неосуществимым в наших условиях.
Наши плотники, сговорившись о размерах судна, которое будут строить, погнали нас всех на работу: отправили в лодках расщепить врак и взять все, что удастся, а в особенности постараться привезти бизань, которая оставалась в своем гнезде. Мы – а нас было четырнадцать человек – выполнили это с огромными трудностями после более чем двадцатидневной работы.
В то же время мы нашли множество металлических мелочей – болтов, скрепов, гвоздей и так далее, – из которых наш изобретатель, о котором я уже говорил и который теперь стал весьма умелым кузнецом, изготовил гвозди, петли для руля и скрепы нужной величины.
Но нам необходим был якорь. Хотя, даже будь у нас якорь, мы не смогли бы сделать канат. Поэтому нам пришлось удовлетвориться тем, что при помощи туземцев мы свили несколько веревок из того же, из чего они плетут циновки, а из веревок сделали нечто вроде каната или швартова, чтобы привязывать корабль к берегу. Этим на время пришлось удовлетвориться.
Короче говоря, мы провели здесь четыре месяца и работали не покладая рук. По истечении этого времени мы спустили на воду наш фрегат, который, хотя и был с недостатками, все же, если учесть условия, в которых его строили, оказался, в общем, не плох.
Корабль наш представлял собой нечто вроде шлюпа водоизмещением около восемнадцати или двадцати тонн. И будь у нас мачты и паруса, стоячий и бегучий такелаж[38], как полагается в таких случаях, и все прочее – корабль доставил бы нас куда только душе было угодно. Но основная беда заключалась в том, что у нас не было смолы или дегтя, чтобы пройти швы и укрепить киль. Правда, мы делали, что могли, и из топленого сала и растительного масла намешали что-то взамен смолы, но эта смесь не вполне нас удовлетворяла. И судно, когда мы спустили его на воду, оказалось таким утлым и так быстро набирало воду, что мы поняли: вся наша работа пойдет насмарку, так как поддерживать корабль на воде требовало слишком много хлопот. А насосов у нас не было, и сделать их было тоже не из чего.
И вдруг один из туземцев, негр, показал нам дерево, которое в огне выделяло липкий сок, вязкий, как деготь. Мы сварили этот сок, и он заменил смолу, а большего нам не требовалось. Теперь наш корабль был прочен и крепок. Знание этого дерева не раз впоследствии помогало мне в тех местах.
Поделиться книгой: