Помоги проекту - поделись книгой:
Достроив корабль, мы из бизани врака соорудили недурную мачту и прикрепили к ней, как можно лучше, паруса. Затем мы сделали руль и румпель[39] – словом, все, что требовалось в первую очередь. Нагрузив корабль съестными припасами и, насколько могли, водой (бочек у нас все еще не было), мы при попутном ветре вышли в море.
В этих скитаниях и работе мы провели еще год. Уже наступил, как говорили наши, февраль; солнце быстро уходило, к нашему удовольствию, ибо жара стояла исключительно сильная. Ветер, как я сказал, все время благоприятствовал нам, ибо, как я узнал впоследствии, когда солнце уходит на север, ветры начинают дуть на восток.
Теперь мы стали спорить, какое выбрать направление, и никогда, казалось, люди не были столь нерешительны. Одни высказывались за то, чтобы идти на восток и прямо к Малабарскому побережью. Но другие, лучше представлявшие продолжительность такого путешествия, только качали головами, прекрасно понимая, что ни съестных припасов, ни особенно запасов воды и, наконец, ни самого корабля не хватит, чтобы проделать такой путь. Ведь это около двух тысяч миль.
Они настаивали на том, чтобы отправиться на Африканский материк, где, по их словам, можно добиться многого и наверняка разбогатеть, стоит только выбраться оттуда каким угодно путем – сушей ли, по морю ли.
А впрочем, при таком положении дел выбора у нас не было. К тому же было неподходящее время года для путешествия на восток: пришлось бы дожидаться апреля, а то и мая, чтобы выйти в море. Под конец, так как ветер дул с юго-востока и юго-юго-востока и погода стояла благоприятная, все согласились с последним предложением и решили идти к Африканскому побережью. О том, чтобы обогнуть остров, спорить не пришлось, так как мы находились на стороне, обращенной от Африки. Итак, мы направились на север и, обогнув мыс, взяли курс на юг, идя с подветренной стороны острова и рассчитывая достичь западной оконечности, которая, как я уже говорил, выступает к Африке настолько, что сократила бы наше путешествие почти на сто лиг. Но, пройдя лиг тридцать, мы обнаружили, что ветры здесь переменные, и решили держать курс прямо, ибо в таком случае ветер был бы попутным, ведь судно наше не очень-то могло идти иначе, как только прямо по ветру.
Итак, решившись, мы снова пристали к берегу, чтобы запастись свежей водой и всем необходимым, и примерно в конце марта, полагаясь скорее на авось, пустились к Африканскому побережью.
Что до меня, то я ни о чем не тревожился. Мы поставили себе целью добраться до той или иной земли, но я не беспокоился, ни что это за земля, ни где она, ибо в то время не представлял собственного будущего и мало задумывался над тем, что со мной вообще может случиться. Со всем, что предлагалось, – каким бы рискованным ни было предложение и сомнительным успех, – я соглашался со свойственным моему возрасту легкомыслием.
Путешествие это, предпринятое из-за крайнего невежества и отчаяния, осуществлялось таким же образом – без излишнего расчета и размышлений, ибо мы знали о курсе, который держали, лишь то, что направление его на запад, с колебаниями на два-три румба к северу или югу. К тому же у нас не было компаса, если не считать случайно сохранившегося у одного из моряков медного карманного компаса – так что курс, как сами понимаете, мы держали не слишком точно.
Как бы то ни было, ветер дул ровно, с юго-востока и через восток, и в силу этого мы считали, что прямой курс на северо-запад через запад не хуже всякого другого, и шли им.
Путешествие оказалось гораздо продолжительнее, чем мы предполагали. К тому же и наш корабль, имевший явно недостаточные паруса, продвигался медленно и очень тяжело.
Естественно, что никаких происшествий с нами в пути не случилось, так как мы оказались в стороне от чего бы то ни было занимательного. А что до встречных судов, то за все время путешествия нам не представилось случая даже окликнуть кого бы то ни было, ибо мы не встретили ни одного – ни большого, ни малого – судна, ведь море, по которому мы шли, было вне торговых путей.
Дело в том, что население Мадагаскара знало об африканских берегах не больше нашего, знало только, что там страна львов, как они говорят. С попутным ветром шли мы под парусами восемь или девять дней. Вдруг, к нашей великой радости, кто-то крикнул: «Земля!» Радоваться этому у нас были причины основательные, так как воды оставалось в обрез, на два-три дня, и то при уменьшенном пайке. Хотя землю мы заметили рано поутру, достигли ее лишь с наступлением ночи, так как ветер упал почти до штиля, а корабль наш, как я уже говорил, был не особенно ходкий.
Мы очень огорчились, когда, подойдя к земле, увидели, что это не материк Африка, а остров, к тому же необитаемый – по крайней мере мы обитателей на нем найти не смогли. Скота на нем также не было, кроме нескольких коз, из которых мы убили только трех. Как бы то ни было, у нас появилось свежее мясо, к тому же мы нашли превосходную воду.
Лишь пятнадцать дней спустя мы подошли к материку, причем подошли к нему, что очень существенно, как раз тогда, когда наши припасы закончились. Собственно, закончились они раньше и в последние два дня на человека приходилось лишь по пинте воды в сутки, но, к великой нашей радости, мы еще накануне вечером завидели землю на большом расстоянии и, идя всю ночь при попутном ветре, к утру оказались всего в двух лигах от берега. Недолго думая, мы высадились в том же месте, к которому пристали, хотя, будь у нас немного больше терпения, мы нашли бы чуть дальше на север прекрасную реку. Укрепив в земле, подобно причальным столбам, два больших шеста, мы пришвартовали наш фрегат, и на сей раз слабые канаты, сделанные, как я уже говорил, из циновок, вполне исправно послужили нам.
Бегло осмотрев окрестности, мы набрали свежей воды, запаслись съестным – весьма скудно, к сожалению, – и вернулись на корабль. Все, добытое нами, сводилось к нескольким птицам и чему-то вроде дикого буйвола, весьма малорослого, но очень вкусного. Погрузив все это, мы решили двигаться вдоль берега, тянувшегося на северо-северо-восток, пока не наткнемся на залив или реку, по которым нам удалось бы проникнуть в глубь страны, ближе к какому-нибудь селению и людям. У нас было достаточно причин считать, что местность населена, – мы не раз видели по сторонам, правда, на довольно большом расстоянии, огни и дым.
Наконец мы вошли в залив, в который впадало несколько малых рек. Мы смело поднялись по первой же из них и вскоре, заметив на берегу хижины и возле них туземцев, отвели корабль в бухточку и подняли длинный шест с клочком белой материи в знак мира. Оказалось, что дикари прекрасно поняли нас. Мужчины, женщины и дети бросились к берегу, причем большинство из них были полностью обнажены. Они стояли, глазея на нас, будто мы какие-то неведомые чудовища, но вскоре стало понятно, что настроены они дружелюбно. Чтобы проверить это, мы приложили руки ко рту, давая понять, что нам нужна вода. Они легко поняли нас. Три женщины и два мальчика побежали куда-то и приблизительно через четверть часа вернулись, неся довольно красивые глиняные горшки, обожженные, должно быть, на солнце и наполненные водой. Туземцы поставили горшки на берегу и отошли немного назад, чтобы мы могли их взять. Что мы и сделали.
Некоторое время спустя они принесли кореньев, трав и каких-то плодов и предложили нам все это. Но когда выяснилось, что нам нечего дать взамен, стало понятно, что они не так щедры, как обитатели Мадагаскара. Наш мастер тут же взялся за работу и из остатков железа, добытого из врака, понаделал множество безделушек – птиц, собачек, булавок, крючков и колец, – а мы нанизывали их на веревочки и шлифовали до блеска. Мы предложили несколько вещиц туземцам, и они взамен надавали нам кучу съестного – коз, свиней, коров, и еды у нас стало вдоволь.
Итак, мы высадились на Африканском материке, самом безотрадном, пустынном и неприветливом месте на свете, не считая Гренландии и Новой Земли, – разница была лишь в том, что даже худшая часть этого материка оказалась населенной. Впрочем, если принять во внимание характер и особенности некоторых здешних обитателей, лучше, пожалуй, было бы для нас, если бы их не было вовсе.
Именно здесь мы приняли одно из самых поспешных, дичайших, одно из самых отчаянных решений, какие когда-либо принимал человек или группа людей. Решение это заключалось в том, чтобы пересечь самое сердце страны, пройти сухим путем от Мозамбикского побережья на востоке Африки до берегов Анголы или Гвинеи на западе, у Атлантического океана, то есть покрыть по меньшей мере тысячу восемьсот миль. В этом путешествии нам предстояло переносить неимоверную жару; пересекать непроходимые пустыни, не имея ни повозок, ни верблюдов, вообще хоть какой-то вьючной скотины для перевозки поклажи; встречаться с дикими хищными животными – львами, леопардами, тиграми, крокодилами и слонами. Нам предстояло идти по линии равноденствия – следовательно, мы оказывались в самом центре палящей зоны. Нам предстояло встречаться с дикими племенами, чрезвычайно свирепыми и жестокими, бороться с голодом и жаждой… Словом, нас ожидало столько ужасов, что они могли бы отбить охоту у храбрейших сердец.
Однако все это нас не пугало. Мы решили, что сделаем для благополучного исхода нашего путешествия все приготовления, какие только позволяла данная местность и наша осведомленность.
Мы уже привыкли ходить босиком по скалам, булыжнику и щебню, по траве и прибрежному песку. Но так как нам предстояло ужасное путешествие по сухой, выжженной земле вглубь страны, мы запасались подобием башмаков. Делали мы их из высушенных на солнце шкур диких зверей, оборачивая шкуры волосами внутрь: шкуры просыхали на солнце, и подметки оказывались толстыми и крепкими, их хватало надолго. В общем, мы понаделали себе, как я это назвал, – и думаю, название подходящее! – перчатки для ног, и они оказались вполне соответствующими назначению и удобными.
С туземцами, которые были достаточно дружелюбны, мы поддерживали сношения. Я не знаю, на каком языке они разговаривали. Поскольку они нас понимали, мы говорили с ними о задуманном предприятии, расспрашивали, указывая на запад, какие края лежат на нашем пути. Туземцы мало что полезного могли нам сообщить, но из их ответов мы поняли, что людей найдем повсюду, что встретим много больших рек, а также львов, тигров, слонов и свирепых диких кошек (это были, как потом оказалось, цибетовые кошки[40]).
Мы поинтересовались, не ходил ли кто-нибудь в том направлении. Дикари ответили, что кто-то уже направлялся туда, где солнце ложится спать (подразумевая под этим запад), но кто – сказать не смогли. Мы предложили кому-то из них повести нас, но они принялись пожимать плечами, как это делают французы, когда боятся предпринять что-то. В ответ на наши расспросы о львах и диких зверях они рассмеялись и сообщили прекрасный способ отделаться от них: нужно просто развести костер, это их отпугнет. При проверке на деле это подтвердилось.
Получив столь подбадривающие сведения, мы отправились в путь. К этому нас понуждало множество соображений. Вот только некоторые из них.
Во-первых, у нас не было решительно никакой возможности иным путем получить свободу – мы оказались в таком месте Африканского побережья, куда европейские корабли не заходят, и нечего было надеяться, что нас подберут земляки. Во-вторых, если бы мы отправились вдоль Мозамбикского побережья и безотрадных берегов Африки на север, до Красного моря, то единственное, что могло случиться, так это то, что нас захватили бы арабы и продали в рабство туркам. А нам это представлялось немногим лучше, чем смерть. Мы не могли также построить судно, которое перевезло бы нас через Великое Аравийское море в Индию. Мы не могли достичь мыса Доброй Надежды, так как дули переменные ветры, а море в этих широтах слишком бурное. Но мы знали, что, если удастся пересечь материк, сможем добраться до какой-нибудь из больших рек, впадающих в Атлантический океан, и на берегу такой реки мы можем построить каноэ, которые переправят нас по течению хотя бы и на тысячи миль. В этом случае нам не понадобится ничего, кроме пищи, а ее мы могли раздобыть при помощи мушкетов в достаточном количестве. Вдобавок, размышляли мы, помимо избавления, мы можем набрать столько золота, что в случае благополучного исхода оно вознаградит нас за все перенесенные тяготы.
Не могу сказать, чтобы я открыто высказывался об основательности или достоинстве какого-либо предприятия, какое мы до сей поры зачинали. Мне казалось, что хороша моя прежняя точка зрения: двинуться к Аравийскому заливу или к устью Красного моря и там, дождавшись первого судна, – а их проходит много, – завладеть им силой. Таким образом мы не только обогатимся его грузом, но сможем отправиться на нем, куда только нам угодно будет. От разговоров же о пешем путешествии в две или три тысячи миль по пустыне, среди львов и тигров, у меня, признаюсь, кровь стыла в жилах, и я пустил в ход всевозможные доводы, чтобы разубедить товарищей.
Но они решили твердо, и разговоры были бесполезны. Итак, я подчинился, заявив, что не преступлю нашего основного закона – повиноваться большинству. Мы постановили отправиться в путь и первым делом провели необходимые наблюдения, чтобы установить, где, собственно говоря, мы находимся. Выяснилось, что мы находимся на двенадцатом градусе тридцати пяти минутах южной широты. Затем мы взялись за карты, чтобы отыскать берег, к которому стремились. Оказалось, что побережье Анголы простирается от восьмого до одиннадцатого градуса южной широты, а побережье Гвинеи и реки Нигер – от двенадцатого до двадцать девятого градуса северной широты.
Мы решили направиться к побережью Анголы, которое, судя по картам, лежало почти на той же широте, на которой находились мы, – следовательно, нам нужно было идти прямо на запад. Будучи уверены, что встретим на пути реки, мы надеялись с их помощью облегчить себе путешествие, особенно если удастся пересечь одно великое озеро или внутреннее море, которое туземцы называют Коальмукоа[41] и из которого, говорят, начинаются истоки Нила. Но, как вы увидите из дальнейшего моего повествования, наш расчет оказался не вполне правильным.
Нам пришлось задуматься над тем, как поступить с поклажей, которую мы с самого начала решили не оставлять. Мы не могли нести ее сами, так как одно только необходимое боевое снаряжение, от которого зависело не только наше пропитание, но и безопасность при нападении зверей и дикарей, являлось слишком тяжелым грузом в такой жаркой стране, где даже собственное тело окажется изрядным бременем.
Мы узнали, что в окрестностях нет вьючных животных – ни лошадей, мулов или ослов, ни верблюдов или дромадеров. Единственно пригодные для нас создания – это буйволы, или домашние быки, вроде того, что мы убили. Эти буйволы были у туземцев настолько ручными, что слушались приказаний своих хозяев, приходили и уходили по одному только зову. Они были приучены носить грузы, на них туземцы переправлялись через реки и озера, так как эти животные хорошо плавали.
Но мы-то совершенно не знали, как управлять подобными созданиями, как размещать на них грузы, поэтому вопрос о поклаже оставался нерешенным. В конце концов я предложил способ, который после некоторого обсуждения был признан вполне подходящим. Он заключался в следующем: поссориться с несколькими туземцами, захватить человек десять-двенадцать в плен, превратить их в рабов и повести за собой в качестве носильщиков нашей поклажи. Этот вариант, как я считал, был хорош во многих отношениях: носильщики будут показывать нам дорогу и служить переводчиками при встречах с другими туземцами.
Мой совет был принят, правда, не сразу, но вскоре сами дикари дали повод к тому, чтобы не только одобрить его, но и привести в исполнение.
Дело в том, что торговля с туземцами основывалась на нашей уверенности в их добропорядочности. Но под конец мы натолкнулись на подлость с их стороны.
Один из моряков купил у них скот в обмен на безделушки, которые, как я говорил, выделывал наш мастер. В цене покупатель с продавцами разошелся, и те решили дело по-своему: забрали себе безделушки, угнали скот да еще насмеялись над ним. В ответ на подобное насилие моряк громко закричал, призывая на помощь находившихся неподалеку товарищей. Негр же, с которым он имел дело, запустил в него копьем, да так запустил, что, не отскочи моряк с большой ловкостью в сторону, оно попало бы ему в грудь, но только поранило руку. В ответ наш товарищ в ярости поднял фузею и застрелил негра на месте.
Остальные негры, как стоявшие возле убитого, так и находившиеся на некотором расстоянии, были так перепуганы вспышкой огня, шумом и тем, что их сородич убит, что на время растерянно застыли на месте. Но вот они немного оправились от испуга, и дикарь, стоявший в изрядном отдалении от нас, внезапно издал резкий крик, очевидно служивший условным боевым призывом. Остальные ответили на зов и бросились к нему. Мы же, не зная, что обозначает этот клич, стояли на месте и смотрели друг на друга.
Наше неведение скоро рассеялось. Прошло не более двух-трех минут, и мы услыхали, как этот призыв пронзительным ревом катится от одного места к другому, по всем туземным селениям, даже на другом берегу реки. Внезапно мы увидели толпу обнаженных людей, сбегавшихся отовсюду к месту, где раздался крик. Они бежали точно на условленное свидание. И менее чем за час их собралось, как мне кажется, около пятисот. Некоторые были вооружены луками и стрелами, но большинство – копьями, которые они мечут на изрядное расстояние так ловко, что могут убить птицу на лету.
На размышления времени у нас оставалось немного. Толпа росла с каждым мгновением, и я твердо уверен, что если бы мы долго оставались на месте, то их в короткий срок набралось бы до десяти тысяч. Нам оставалось одно из двух: либо бежать к нашему кораблю или барку, где удобнее будет защищаться, либо же перейти в наступление и посмотреть, чего нам удастся добиться посредством мушкетных залпов.
Мы немедленно решились на последнее, рассчитывая, что огонь и ужас, наводимый стрельбой, скорее обратят туземцев в бегство, поэтому, выстроившись в ряд, смело пошли им навстречу. Дикари отважно ожидали нашего приближения, рассчитывая, как я полагаю, уничтожить нас копьями. Но мы, не дойдя на бросок копья, остановились и, рассыпавшись, чтобы возможно больше растянуть линию защиты, встретили их пальбой. Последствием первого залпа было то, что, не считая неизвестного нам числа раненых, шестнадцать человек оказались убитыми на месте; кроме того, у троих ноги были перебиты, так что они свалились ярдах в двадцати-тридцати от остальных.
Как только мы выстрелили, туземцы испустили отвратительный вой: выли раненые, выли те, кто оплакивал убитых. Я никогда – ни прежде, ни потом – не слышал подобного.
После залпа мы остались на месте, перезаряжая мушкеты, и так как туземцы не отступали, выстрелили снова. Вторым залпом мы убили человек, должно быть, девять. Поскольку теперь дикари стояли не такой плотной толпой, как прежде, мы стреляли не все сразу – семерым нашим было приказано воздержаться от выстрелов и выйти вперед, когда остальные выстрелят, чтобы те могли перезарядить мушкеты.
Дав второй залп, мы закричали как можно громче, а семеро наших продвинулись к туземцам ярдов на двадцать и выстрелили вновь. В это время находившиеся сзади успели перезарядить оружие и двинулись следом. Туземцы, видя, что мы приближаемся, со стенаниями, точно одержимые нечистой силой, бросились прочь.
Подойдя к месту боя, мы увидели на земле множество тел. Убитых и раненых оказалось гораздо больше, чем мы предполагали, даже больше, чем мы выпустили пуль. Этого мы долго не могли понять, но в конце концов разобрались, в чем дело: туземцы были напуганы до потери сознания, более того, многие из тех, что лежали мертвыми, даже не были ранены, просто испугались до смерти.
Некоторые из тех, которые, как я сказал, были просто напуганы, придя в себя, со страхом приблизились к нам. Они приняли нас то ли за богов, то ли за дьяволов – право, не знаю, да это нас и не занимало. Одни становились на колени, другие падали ниц, делая какие-то диковинные телодвижения и всем своим видом выражая глубочайшую покорность. Сообразив, что, согласно законам войны, мы можем забрать сколько угодно пленников и повести их с собой в путешествие в качестве носильщиков поклажи, я предложил это, и все со мной согласились. Мы выбрали примерно шестьдесят дюжих молодцов и объяснили им, что они должны будут пойти с нами. Они охотно согласились. Но перед нами встал другой вопрос: можем ли мы доверять им, так как здешнее население совершенно не похоже на мадагаскарцев – оно свирепо, мстительно и коварно. Мы могли рассчитывать лишь на рабское служение: их послушание будет продолжаться до тех пор, пока они будут чувствовать страх перед нами, и работать они станут только из-под палки.
Прежде чем продолжить рассказ, я должен сообщить читателю, что с этого времени стал больше интересоваться своим положением и состоянием наших дел. Хотя товарищи мои были старше меня, я обнаружил, что на дельный совет никто из них не способен, и у них не хватало выдержки, когда доходило до выполнения какого-нибудь дела. Первым случаем, доказавшим мне это, была последняя стычка с туземцами. Приняв решение наступать, они, видя, что после первого залпа негры не побежали, как того ожидалось, настолько оробели, что, будь наш барк под рукою, они, я уверен, все до единого убежали бы.
Правда, было три неутомимых человека, чьим мужеством и упорством держались все остальные. Естественно, что они с самого начала стали вожаками. Это были пушкарь и точильщик, которого я еще называю искусным изобретателем, а третий – тоже парень неплохой, хотя и слабее первых двух, – один из плотников. Эти трое были душой команды, и только благодаря им остальные во многих случаях проявляли решимость. Но с тех пор, как мне удалось повести за собой наших, растерявшихся в схватке, все трое дружески приняли меня в свою компанию и стали относиться ко мне с особенным почтением.
Пушкарь был превосходным математиком, хорошо образованным и отменным моряком. Мы подружились, и я получил от него основы знаний, которыми позже располагал в науках, полезных для мореходства, особенно по части географии.
Но вернемся к делу. Пушкарь, отметивший мои заслуги в битве и услышав мое предложение удержать часть пленников для нашего путешествия, при всех обратился ко мне:
– Капитан Боб, я считаю, что вы должны стать нашим предводителем, ибо этим успехом предприятие обязано вам.
– Нет, нет, – сказал я, – не льстите мне. Нашим
Таким образом, все согласились на том, что пушкарь будет нашим предводителем. Но он не хотел принять это звание один и принуждал меня разделить его с ним. Так как все остальные согласились с этим, я вынужден был уступить.
Первая же обязанность, которую они возложили на меня, была труднее не придумаешь: мне поручили следить за пленными. Впрочем, я взялся за это дело, не унывая, в чем вы сейчас убедитесь. Но значительно важнее было обсудить первоочередные вопросы: каким путем двинуться и как запастись съестными припасами для путешествия.
Был среди пленных рослый, статный, красивый парень, к которому остальные относились с глубоким почтением, – он, как мы выяснили впоследствии, оказался сыном одного из туземных царьков. Отец его, похоже, был убит первым же нашим залпом, а сам он ранен одним выстрелом в руку, другим – в бедро. Вторая пуля попала в мясистую часть, рана сильно кровоточила, так что парень был полумертв от потери крови. А что до первой пули, то она раздробила дикарю запястье, и обе эти раны сделали его ни на что не годным, так что мы решили бросить его. Поступи мы так, через несколько дней парень умер бы. Но, заметив почтительное отношение дикарей, я решил извлечь из этого пользу, сделать его, скажем, кем-то вроде начальника над остальными. Поэтому я поручил лекарю осмотреть его, а сам постарался приласкать беднягу как мог, знаками объяснив, что мы его вылечим.
Это внушило еще больше уважения туземцев к нам: они решили, что мы не только умеем убивать на расстоянии чем-то невидимым (пуль они, понятно, не видели), но умеем и вылечивать. Тогда молодой князек (так мы впоследствии называли его) подозвал к себе семерых дикарей и что-то сказал им. О чем они говорили, мы не знали, но все семеро незамедлительно подошли ко мне, упали на колени, подняли руки и принялись делать умоляющие знаки, указывая на место, где лежал один из убитых. Потом один из них подбежал к телу и, приподняв его, указал на рану в голове: человек был убит пулей, прошедшей через глаз. Другой негр ткнул пальцем в лекаря. Прошло немало времени, прежде чем кто-то из нас смог понять, в чем дело: они добивались, чтобы мы исцелили также убитого отца этого князька, сраженного пулей в голову.
Мы поняли их, но не сказали, что не можем сделать это, а объяснили, что убиты те, которые первыми напали на нас и вызвали нас на бой. Этих людей мы ни в коем случае не оживим. Если другие поступят так же, мы убьем и их. Но если он, князек, пойдет с нами по доброй воле и будет поступать так, как мы ему прикажем, мы не дадим ему умереть и вылечим его руку. В ответ на это он приказал своим людям принести что-то. Когда они вернулись, мы увидели, что это была стрела. Он взял ее в левую руку (правая бездействовала из-за раны) и направил на солнце, а затем, переломив стрелу, ткнул себе острием в грудь и отдал обломок мне. Это обозначало, как я узнал впоследствии, клятву: пусть солнце, которому он поклоняется, убьет его стрелой, если он перестанет быть мне другом. Острие же стрелы, переданное мне, означало, что я являюсь тем человеком, в верности которому он поклялся. И ни один христианин никогда не был верен клятве так, как этот дикарь, ибо много трудных месяцев он служил нам верой и правдой.
Я отвел его к лекарю. Тот немедленно перевязал рану на ноге и обнаружил, что пуля не застряла, а, только зацепив бедро, вышла наружу. Эта рана вскоре зажила, точно ничего и не было. Что же касается руки, то оказалось, что одна из костей, соединяющих запястье с локтем, сломана. Эту кость лекарь соединил, уложил в лубки, а после в повязку, которую закрепил дикарю на шее, и знаками объяснил ему, что рукой шевелить нельзя. Князек слушался так исправно, что сидел и двигался лишь тогда, когда лекарь разрешал ему это.
Немалых трудов стоило объяснить негру, каково наше предприятие и как мы решили использовать его людей. Трудно было научить его понимать наши речи, хотя бы таким словам, как «да» и «нет», и тому, что они обозначают, и приучить его к нашему способу разговаривать. Но он очень охотно учился всему, чему я обучал его.
В первый же день он понял, что мы решили взять с собой съестное, и знаками объяснил, что это ни к чему, так как в продолжение сорока дней пути мы будем находить достаточно еды. Очень трудно нам было понять, когда он хотел обозначить «сорок», ибо цифр он не знал и заменял их какими-то словами. Наконец по его приказанию один из негров разложил сорок камешков, чтобы показать нам, в течение скольких дней пути у нас будет достаточно еды.
Потом я показал ему нашу поклажу. Она была очень тяжела, в особенности порох, пули, свинец, железо, плотничьи и мореходные инструменты, ящики с бутылками и прочий хлам. Кое-какие вещи он брал в руку, чтобы прикинуть вес, и качал головой. Я сказал нашим, что придется разложить вещи по небольшим узлам, так их легче будет нести. Так мы и поступили, благодаря чему удалось оставить все наши ящики, которых было общим числом одиннадцать.
Затем князек знаками объяснил, что добудет нам буйволов, или бычков, как я их называл, для перевозки поклажи, и заверил, что если мы устанем, то буйволы повезут и нас. Но это мы отклонили; мы довольствовались вьючными животными, так как их, если на то пойдет, можно съесть, когда они перестанут нам служить.
Затем я доставил князька к нашему барку и показал, что у нас еще есть. Он был поражен, так как никогда прежде не видел ничего подобного. Их суда настолько жалкие, что я хуже не встречал: они без носа и без кормы, сшиты из козьих шкур, скреплены сушеными козьими и овечьими сухожилиями и покрыты каким-то вязким, мерзко пахнущим составом вроде смеси древесной смолы и растительного масла. Передвигаются эти сооружения по воде отвратительно, хуже ни в какой части света не бывает; каноэ по сравнению с ними – первостепеннейшие лодки.
Но вернемся к нашему кораблю. Мы доставили князька на борт, при этом помогли ему взобраться, так как он хромал. Потом знаками сообщили, что его люди должны нести наше имущество, и показали все, что у нас есть. Он ответил: «Si, Seignior» (этому выражению и его значению мы обучили его) и поднял узел, показывая, что, когда его рука поправится, он и сам будет носильщиком.
Я опять знаками объяснил, что он должен заставить своих подданных таскать вещи, но ему мы этого делать не дадим. Всех пленников мы согнали в одно место, связали циновочными веревками и, натыкав вокруг них шесты, сделали что-то вроде изгороди. Переправив князька на берег, мы вместе с ним подошли к пленным и знаками приказали спросить, согласны ли они идти с нами в страну львов. Он послушно произнес им длинную речь, из которой мы поняли, что в случае согласия они должны произнести: «Si, Seignior». При этом он, должно быть, объяснил им, что это означает. Они немедленно же отвечали: «Si, Seignior» и, сложив ладони, взглянули на солнце. Это, как объяснил нам князек, являлось клятвой в верности. Но как только клятва была дана, один из них обратился к князьку с длинной речью. По его диковинным телодвижениям мы поняли, что они чего-то просят у нас и чем-то очень озадачены. Я, как умел, спросил его, чего они хотят. Князек знаками рассказал, что они просят нас сложить ладони и обратиться к солнцу (то есть поклясться), что мы не убьем их, будем давать им чиарук (хлеб), не будем мучить их голодом и не дадим львам сожрать их. Я сказал, что мы обещаем это. Указав на солнце, он сложил ладони, знаками призывая меня сделать то же самое. Я так и сделал. Тогда все пленные упали ниц, а затем, поднявшись на ноги, стали испускать странные и дикие крики, каких мне никогда еще не приходилось слышать.
Когда с церемонией было покончено, мы занялись вопросом, где добыть пропитание как для нас самих, так и для наших пленников. Мы объяснили это князьку. Он знаками передал мне, что если я отпущу одного из пленных в поселение, то он принесет съестное и добудет вьючных животных для перевозки нашей поклажи. Я не знал, верить ли ему. Видя, что я раздумываю, не сбежит ли посланец, князек знаками выразил совершеннейшую верность, собственными руками повязал вокруг шеи веревку и передал мне ее конец, давая понять, что я могу повесить его, если пленный не вернется. Тогда я согласился. Князек отдал посланному множество приказаний и отпустил его, указывая на солнечный свет, что, очевидно, должно было обозначать распоряжение, в котором часу вернуться.
Парень пустился бежать и не убавлял ходу, пока не скрылся из виду. Из этого я заключил, что ему предстоял немалый путь. На следующее утро, часа за два до назначенного времени, черный князек (так я его называл) поманил меня рукой и, окликнув на свой обычный лад, пригласил следовать за ним. Он указал мне на пригорок, милях в двух от нас, и я ясно различил небольшое стадо и при нем несколько человек. Это, как знаками сообщил мне князек, был посланец, а с ним несколько человек и скот для нас.
Точно в назначенный час посланный приблизился к нашим хижинам, приведя с собой много коров, ягнят, около шестнадцати коз и четырех бычков, которые были обучены переносить грузы.
Таким образом, съестных припасов у нас оказалось достаточно. Что же до хлеба, то мы вынуждены были обходиться кореньями, как и прежде. Теперь мы начали подумывать о больших мешках, вроде солдатских ранцев, чтобы неграм было в чем, да и удобнее, носить поклажу. Когда козы были зарезаны, я распорядился, чтобы их шкуры растянули на солнце, и за два дня они высохли как нельзя лучше. Таким образом нам удалось изготовить необходимые мешки, и мы принялись распределять по ним свою поклажу. Но когда черный князек узнал о назначении мешков и попробовал, насколько удобно нести в них груз на спине, то только улыбнулся и снова послал куда-то своего человека. Тот пришел с двумя туземцами и принес целый груз шкур, выделанных лучше, чем наши, – то были шкуры каких-то других зверей, мы даже не знали, как они называются.
Эти двое доставили черному князьку два копья – вроде тех, какие пускаются в ход при сражениях, но тоньше, чем обычные. Они были сделаны из гладкого черного дерева, красивого, как эбеновое, и заканчивались зубом какого-то зверя, какого – мы не знали. Наконечник был прочно надет, а зуб, хотя и не толще моего большого пальца, был так крепок и заострен, что я ничего подобного прежде не видел.
Мы уже готовились отправиться в путь, когда князек явился ко мне и, указывая во все стороны света, знаками спросил, куда мы собираемся идти. Когда я показал ему, что путь наш к западу, он тут же сообщил, что несколько севернее есть большая река, по которой наш барк сможет пройти на много лиг прямо на запад. Я сразу же расспросил об устье реки. Оно, как я понял, находилось на расстоянии однодневного пути; в действительности же, по нашим расчетам, оказалось в семи лигах расстояния. Я считаю, что это и есть та большая река, которую наши картографы помещают на крайнем севере Мозамбика и которая называется Квиллоа[43].
Итак, посовещавшись, мы решили поместить князька на судне, напихать туда же пленных, сколько удастся, и двинуться вдоль берега к реке. А восемь из нас в полном вооружении отправятся берегом, чтобы на реке повстречаться с остальными. Дело в том, что князек вывел нас на возвышенность, откуда мы ясно увидели реку не далее чем в шести милях.
Мне выпало идти по суше и быть начальником всего каравана. Со мной было восемь наших и тридцать семь пленных, но без поклажи, так как вся она находилась на борту. Мы гнали с собой бычков, и никогда я не видел скотины более кроткой, более охочей к работе и переноске тяжестей. Негры ездили на них, по четверо на одном, и бычки покорно шли. Они ели из наших рук, лизали нам ноги и были послушными, как собаки.
Мы гнали с собой шесть или семь коров для еды. Наши негры ничего не знали о том, как сохранить мясо засолкой и вялением, пока мы не показали им, как это делать. Они охотно взялись за это занятие и несли соль долгое время, когда выяснилось, что больше она нам попадаться не будет.
Переход к реке берегом был легок, и добрались мы туда всего лишь за день, так как расстояние, как уже было сказано, не превышало шести английских миль. Благодаря этому мы дошли до места на добрых пять дней раньше, чем пустившиеся по воде, так как тем мешал ветер, да и сам путь по реке вдоль большой извилины или загиба равнялся приблизительно пятидесяти милям.
Свободное время мы потратили на то, чтобы воплотить идею, поданную двумя туземцами, которые принесли копья князьку, а именно сделать из козьих шкур бутыли для свежей воды – как видно, туземцы предвидели, что нам придется испытать в ней нужду. И негры так ловко сделали это из принесенных шкур, что прежде, чем прибыло наше судно, у каждого была бутыль вроде пузыря для свежей воды. Эту бутыль носили через плечо на ремешке шириной дюйма в три, похожем на ремешок фузеи.
Наш князек, чтобы уверить нас в миролюбии своих подданных во время перехода, приказал связать их по двое запястьями – подобно тому, как мы в Англии надеваем ручные кандалы на арестованных. Он настолько сумел убедить дикарей в необходимости этого, что поручил четырем из них связать остальных. Но, оценив, что пленные так тихи и, главным образом, так покорны ему, мы, отойдя подальше от их родных мест, освободили пленников. Впрочем, князек, когда вновь оказался с ними, опять связал их, и так, связанные, они шли довольно долго.
Местность на речном берегу была возвышенная, совершенно без болот и трясин. Вокруг была хорошая трава, и всюду, куда мы ни шли или ни глядели, пасся скот. Правда, не было здесь деревьев, по крайней мере поблизости от нас. Но в некотором отдалении мы видели прекрасные дубы, кедры и сосны, причем некоторые из них были изрядной величины. Река шла широким открытым руслом, шириной приблизительно с Темзу под Грэйвзендом[44], и мы как раз вошли в прилив, который нес нас около шестидесяти миль. Русло было глубокое, воды оказалось вполне достаточно на долгий путь. Словом, мы бодро шли вверх по реке при попутном ветре, все еще дувшем с востока и с востоко-востоко-севера. Легко преодолели мы также и отлив, в основном потому, что река была широка и глубока. Но когда мы перевалили за черту прилива и пришлось иметь дело с обычным течением реки, то убедились, что оно нам не под силу, и стали подумывать о том, чтобы бросить наш барк. Но князек не хотел соглашаться с этим. На судне был изрядный запас веревок, изготовленных, как я уже описывал, из циновок и водорослей, и он приказал всем находившимся на берегу пленным взяться за эти веревки и, идя берегом, тянуть нас на буксире. И когда мы в помощь им подняли паруса, негры потащили нас с отменной быстротой.
Так река несла нас, по нашим подсчетам, около двухсот миль, а затем стала быстро сужаться и достигла ширины Темзы в окрестностях Виндзора. Еще через день мы добрались до изрядно напугавшего нас великого водопада, или падунца. Вся масса воды, как мне кажется, падала с отвеса примерно в шестьдесят футов высотой с таким шумом, что можно было оглохнуть. Мы услышали этот шум еще за десять миль до того, как добрались до водопада.
Здесь настал конец пути. Теперь все наши пленные впервые вышли на берег. Работали они много и охотно, сменяя друг друга, усталых сажали на барк. Будь у нас каноэ или лодки, мы могли бы на маленьких судах при помощи людской силы пройти еще двести миль вверх по реке. Наше же судно дальше идти не могло.
Окрестность была в зелени, приятна глазу и полна скотом, но людей мы видели очень мало. При этом мы заметили, что местные понимают наших пленных не лучше, чем нас. Очевидно, они принадлежали к различным народностям и языкам. До сих пор мы не видели хищных зверей, по крайней мере поблизости, если не считать случая, происшедшего за два дня до достижения нами водопада. Тогда мы увидели трех чудеснейших леопардов – они стояли на берегу реки с северной стороны, в то время как все наши пленные находились по другую сторону. Пушкарь первым заметил хищников, побежал за мушкетом, забил в дуло лишнюю пулю сверх заряда[45] и подошел ко мне:
– Ну-с, капитан Боб, где ваш князек?
Я вызвал его.
– Ну, – сказал ему пушкарь, – предупредите, чтобы ваши подданные не пугались. Они увидят, как эта штука у меня в руках заговорит огненным языком с одним из зверей и заставит его погибнуть.
Бедные негры, несмотря на все объяснения князька, выглядели так, точно их сейчас убьют, и уставились на нас, ожидая, чем все это закончится. Внезапно пушкарь выстрелил. Будучи отменно метким стрелком, он двумя жеребейками угодил зверю в голову. Леопард взметнулся на задних лапах, прыгнул, широко раскинув передние лапы, упал навзничь, ревя и содрогаясь, и издох. Еще два, испуганные огнем и шумом, бежали и вмиг скрылись из виду.
Но леопарды и наполовину не так перетрусили, как наши пленные. Четверо или пятеро из них рухнули, словно подстреленные; другие попадали на колени, протягивая к нам руки, то ли взывая о милости, то ли умоляя не убивать их, не знаю. Мы сделали князьку знаки, чтобы он приободрил дикарей, но привести их в разум ему удалось только после долгих хлопот. Да и сам князек, несмотря на то, что мы подготовили его, подскочил на месте, точно хотел прыгнуть в реку.
Увидев, что хищник убит, я решил заполучить его шкуру и знаками приказал князьку послать людей снять ее. Как только он произнес слово, четверых добровольно вызвавшихся отвязали, и они тут же прыгнули в реку, переплыли ее и принялись за работу. Князек изготовил ножом, который мы ему подарили, четыре деревянных ножа так искусно, что я в жизни подобных не видел. Меньше чем через час его люди принесли мне шкуру леопарда. Она оказалась чудовищно большой: от ушей до хвоста в ней было около семи футов, да в спине в ширину около пяти футов; и пятна на ней были расположены чудесно. Шкуру этого леопарда я много лет спустя привез в Лондон.
Можно сказать, наше дальнейшее продвижение закончилось. Мы оставались без корабля – наш барк плыть дальше не мог и был слишком тяжел для переноски. Но так как речной поток здесь не заканчивался и река продолжала течь дальше, мы спросили наших плотников, нельзя ли разобрать барк и из его частей сделать три-четыре маленькие лодки, в которых можно будет продолжать путь. Плотники ответили, что это возможно, но работа будет долгой, к тому же у нас нет смолы или дегтя, которые необходимы, чтобы сделать лодки водонепроницаемыми, и нет гвоздей, которыми надо скрепить доски. Но потом один из плотников сказал, что как только доберется до какого-нибудь большого дерева неподалеку от реки, то в срок, вчетверо меньший, обещает сделать одно или два каноэ, которые будут служить нам не хуже, чем лодки. К тому же, если мы наткнемся на водопад, каноэ можно вытащить на берег и милю-две пронести на плечах.
Поэтому мы отбросили сожаления и, заведя фрегат в бухту, где в реку впадал небольшой ручей, оставили его там для первого, кто найдет, а сами двинулись дальше. Мы провели почти два дня за тем, что распределяли поклажу и грузили ее на буйволов и негров. С порохом и пулями, о которых мы заботились больше всего, мы поступили следующим образом: мы рассыпали порох по кожаным мешочкам, то есть по мешкам, изготовленным из высушенных шкур, шерстью внутрь, чтобы порох не отсырел. Эти мешочки мы вложили в другие, из буйволовой шкуры, шерстью наружу, так что сырость никак не могла проникнуть внутрь. Это средство оказалось настолько хорошим, что в самые сильные ливни, под которые мы попадали, – а некоторые из них были очень обильными и продолжительными – порох у нас всегда оставался сухим. Кроме этих мешочков, служивших нам главным запасом, мы каждому выдали еще по четверти фунта пороха и по полфунта пуль. Поскольку этого количества было достаточно для наших каждодневных потребностей, мы не хотели в жару носить на себе больше тяжестей, чем необходимо.
Мы держались берега реки, поэтому имели мало сношений с жителями окрестностей. К тому же, так как наш барк был загружен съестными припасами, нам не приходилось их пополнять. Но теперь, когда пришлось передвигаться пешком, мы вынуждены были пуститься на поиски продовольствия. Первым местом на реке, у которого мы задержались, было негритянское поселение, хижин пятьдесят, с числом жителей человек в четыреста; они все высыпали из своих жилищ и уставились на нас. Когда появились наши пленные, местные обитатели начали хвататься за оружие, думая, что наступают враги. Но наши негры знаками (так как местного языка не знали) объяснили, что они сами взяты в плен, безоружны, связаны по двое и что за ними идут люди, которые явились с солнца и могут, если захотят, перебить всех, а затем снова оживить. Эти люди не причинят им вреда и идут с миром. Поняв это, местные сложили копья, луки и стрелы, воткнули в землю двенадцать больших шестов в знак мира и поклонились, выражая покорность. Но, увидев белых бородатых людей, в ужасе с криками бросились прочь.
Мы держались в отдалении, поскольку наш вид был им непривычен. Наши пленники объяснили туземцам, что нам требуются съестные припасы, и те пригнали несколько голов скота, ибо в окрестности было множество коров, буйволов и оленей. Наш мастер, у которого имелся большой запас собственных изделий, подарил им разные безделушки – серебряные и железные пластинки, вырезанные в виде ромбов и колец, и все это очень понравилось туземцам. Они принесли еще всякие неизвестные плоды и коренья, за которые наши пленные охотно принялись. Увидев, что негры едят это, мы последовали их примеру.
Набрав столько мяса и кореньев, сколько можно было унести, мы разделили груз между неграми с таким расчетом, чтобы на человека приходилось от тридцати до сорока фунтов, – это был, по нашему мнению, достаточный груз для передвижения по жаркой местности. Негры не протестовали, они даже помогали друг другу, если замечали, что кто-то начинал отставать. К тому же главная часть нашей поклажи состояла из съестного, а потому с каждым днем убывала в весе – подобно эзоповой корзинке с хлебами[46], – пока мы не возобновляли запасов. Кстати, нагрузив негров, мы развязали им руки, но взамен связали их по двое, нога к ноге.
На третий день пути главный плотник остановил нас и велел сооружать хижины. Он нашел несколько подходящих деревьев и решил построить каноэ. Мне он объяснил, что после того, как мы покинем реку, нам придется достаточно много ходить, а потому следовало передвигаться пешком только в случае крайней необходимости.
Не успели мы распорядиться о постройке и разрешить неграм сложить поклажу, как они тут же принялись за дело. Хотя они и были связаны, но управлялись так ловко, что просто поразительно! Мы дали части негров свободу, то есть совсем развязали их, заручившись клятвой в их верности, данной князьком. Одних мы приставили помогать плотникам, и они после нескольких указаний работали очень ловко; других мы послали выяснить, нет ли поблизости продовольствия. Трое из них вернулись и принесли вместо еды два лука со стрелами и пять копий. Нелегко было выяснить, откуда они это добыли. Только и удалось понять, что в каких-то хижинах они обнаружили негритянок (мужчин там не было) и нашли там эти луки и копья; при этом женщины и дети убежали, завидев наших негров, точно от разбойников. Мы очень разгневались и приказали князьку спросить, не убили ли они кого-нибудь из женщин и детей. Но они утверждали, что невиновны, и мы их простили. Тогда они по знаку их черного князька подали нам луки, стрелы и копья. Мы тут же вернули им луки и стрелы, позволив вновь отправиться на поиски дичи. При этом мы разрешили им обороняться: если кто-нибудь нападет на них, выстрелит или захочет применить насилие, они вправе убить его. Но они не должны пытаться убить или ранить того, кто предложит мир или сложит оружие; также ни при каких обстоятельствах они не могут трогать женщин и детей. Таков был наш воинский устав.
Не прошло трех-четырех часов с момента ухода этих трех парней, как один из них прибежал без лука и стрел, еще издали крича: «Окоамо! Окоамо!» – что, как видно, означало: «Помогите! Помогите!»
Остальные негры торопливо поднялись и по двое, как могли, бросились к товарищу узнать, в чем дело. Никто ничего не понимал. Князек выглядел так, словно приключилось что-то недоброе, а часть наших взялись за оружие, чтобы на всякий случай быть наготове. Но все догадались, в чем дело, увидев, как четверо негров тащат огромный кусок мяса. Оказалось, что ушедшие с луками и стрелами повстречали на равнине большое стадо и изловчились убить трех оленей. Это была наша первая добыча за весь путь, и мы досыта наелись. А еще мы убедили князька поесть мяса, приготовленного по-нашему, после чего подданные последовали его примеру – до этого они ели мясо практически сырым.
Мы жалели уже, что не захватили с собой больше луков и стрел, когда имели такую возможность. Мы настолько доверяли нашим неграм и так привыкли к ним, что часто отпускали их, или бóльшую их часть, несвязанными. Мы были уверены, что пленники нас не оставят, ведь без нас они не сумеют отыскать нужное направление. Только одно дело мы решили не доверять им: зарядку мушкетов. Они по-прежнему думали, что в мушкете сидит небесная сила, которая посылает огонь и дым, производит ужасающий шум и убивает на расстоянии, стоит нам только ей это приказать.
Приблизительно за восемь дней мы закончили постройку трех каноэ. В них мы погрузили белых, поклажу и черного князька с несколькими пленными. Мы сочли полезным, чтобы несколько наших всегда находились на берегу, – не только для того, чтобы управлять неграми, но и чтобы защищать их от врагов и хищных зверей. Во время этого перехода случилось множество мелких происшествий, описанием которых невозможно перегружать рассказ. В частности, теперь мы встречали больше хищных зверей, чем прежде, увидели нескольких слонов и двух или трех львов – прежде они нам вовсе не попадались. Наши негры боялись хищников гораздо больше, чем мы, главным образом потому, что у них не было ни луков со стрелами, ни копий – обычного вооружения, владеть которым они обучаются с детства.
Но мы излечили их от страхов тем, что всегда были с огнестрельным оружием наготове. Правда, мы хотели сберечь порох, да и убивать этих животных нам было ни к чему, так как их шкуры слишком тяжелы для переноски, а мясо не годилось в пищу, поэтому мы решили не заряжать мушкеты, а делать только холостые выстрелы. Хищники, даже львы, вздрагивали, завидев вспышки, отбегали и немедленно оставляли нас в покое.
Здесь, в верхней части реки, мы прошли мимо многих поселений и при этом практически через каждые десять миль встречались с новой народностью. У каждой из них был свой язык, по крайней мере сильно различающиеся наречия, так что друг друга туземцы не понимали. Во всех селениях, особенно в прибрежных, было множество скота. А на восьмой день этого второго речного плавания мы наткнулись на негритянское поселение, обитатели которого выращивали злак вроде риса, очень сладкий на вкус. Получив его от туземцев, мы сделали превосходное тесто, развели костер и, когда он погас, испекли на углях превосходный хлеб. С тех пор мы не нуждались решительно ни в чем.
Негры тянули каноэ, и мы двигались хорошим ходом – по нашим подсчетам, не меньше двадцати или двадцати пяти английских миль в день. Река была широкой и достаточно глубокой, но на десятый день мы наткнулись на водопад. Обломки скал перегораживали русло реки, и вода ниспадала по ним с одного яруса на другой – это был, в сущности, целый каскад водопадов, только пороги отстояли подчас на добрую четверть мили друг от друга. Шум воды был здесь глухой, ужасающий.
Казалось, нашему речному передвижению решительно пришел конец. Но когда трое моряков вместе с двумя неграми взобрались на холмы, чтобы осмотреться, то обнаружили, что всего в полумиле русло реки судоходно еще на изрядное расстояние. Мы тут же взялись за работу, выгрузили поклажу и вытащили каноэ на берег, чтобы выяснить, удастся ли нам перенести их.
Испытание показало, что они очень тяжелы, но наши плотники, потратив на работу целый день, срубили с бортов столько дерева, что они оказались намного меньше, плавать же в них было не хуже, чем прежде. Когда работа была закончена, десять человек подняли одно каноэ на шесты и без всякого труда понесли его. Мы приставили к каждому каноэ двадцать человек, чтобы они сменяли друг друга. Таким способом мы перенесли наши лодки и снова спустили их на воду, а затем перетащили поклажу и погрузили ее в каноэ. Со всем этим мы управились быстро и на следующий день рано поутру вновь отправились в путь. После того как мы прошли еще четыре дня на буксире, пушкарь, бывший нашим лоцманом, стал замечать, что мы идем не совсем точно по выбранному направлению, что река несколько отклоняется на север, и об этом он, как полагается, сообщил нам. Как бы то ни было, мы не могли лишаться преимуществ водного передвижения, по крайней мере до тех пор, пока не будем к этому принуждены. Мы поплыли дальше, и река пронесла нас миль еще дюжин пять. Но затем, пройдя устья впадавших в нее ручьев и речек, мы заметили, что река стала сужаться и мелеть, а под конец превратилась в ручей.
Поделиться книгой: