Современная французская новелла

Первым делом Жак спрятал письмо в карман, затем понадежнее устроился на ветке и огляделся. На всем пространстве от дерева до обрывистого края песчаного карьера лед, по которому он только что бежал, сплошь потрескался, и сквозь трещины проступила вода. Ни пройти, ни проплыть. Уже неделю оттепель подтачивала эти огромные ледяные поля, и лишь кое-где они остались нетронутыми. Почти повсюду они подтаяли и превратились в крошево. Некоторые участки стали ноздреватыми, другие — сплошь в трещинах, которые разбегались на сотни метров с оглушительным грохотом. Вот раздался один из таких раскатов, и по странному совпадению в ту же минуту запели два жаворонка — запели на лугу, а не в небе, как бывает летом.

— Я сделаю крюк, — сказал Жак. — Проберусь с той стороны, где верхушка дерева. В некоторых местах лед еще крепкий.

— Ты сделаешь крюк в сторону реки, — отрезал Жильбер. — А там тебя подхватит славное теченьице и отнесет прямо в Эгли, к нашей тетушке. Передай ей от меня привет.

Жак не обращал внимания на эти насмешки. Он понимал, что жизнь его висит на волоске, а Жильбер не собирается спешить к нему на помощь. Поэтому Жак стал усиленно соображать, как бы ему перебраться со своего «плота» на расстилавшийся чуть подальше прочный с виду лед, по которому он мог бы проползти и отыскать путь на твердую землю. Вот уж не повезло: угодил в глубокий песчаный карьер, в то время как повсюду кругом на пойменных лугах из-под льда проглядывает трава.

— Ты мог бы минуту постоять спокойно? — продолжал Жильбер. — Я схожу за веревкой, привяжешь ее к дереву, и я тебя в два счета вытащу. Но сначала брось мне это чертово письмо. Сомни в комок и брось сюда. И я пойду за веревкой.

— Никогда, — сказал Жак.

— Ты же просто-напросто утонешь, — заметил Жильбер. — На что тебе тогда это письмо?

— Во-первых, я не уверен, что ты действительно пойдешь за веревкой. Ты же боишься, что я выберусь сам. Иначе ты давно бы уже удрал ко всем чертям.

— Клянусь тебе, — сказал Жильбер, — я преисполнен благих намерений. Но сначала я хочу получить письмо. Людивина не должна была его писать. Ты ее обманул.

— У меня есть право, — сказал Жак.

Жильбер пожал плечами и посмотрел вверх. Небо было ослепительным. Великолепный конец февраля. Сильный свежий ветер гулял в поднебесье.

— Подумай, — сказал Жильбер, — между твоим деревом и берегом нет и пяти метров. Посмотри туда и взгляни на небо над головой. Стоит ли упрямиться? Подумай о весне. Через месяц зацветут сады. Кажется даже, что они зацветут прямо сейчас, такая теплая стоит погода.

Жак стиснул зубы. Он ничего не ответил.

И у Жильбера сразу пропала охота говорить. Конечно, не стоило напоминать ему сейчас о садах в низине. После долгого молчания Жильбер повернулся на каблуках и зашагал через луг. Жак остался один на своем плавучем дереве.

— Сейчас он придет с этой своей веревкой, чтобы довести меня до бешенства, — пробормотал он. — Либо оставит подыхать тут, это ведь проще всего.

Снова запел жаворонок. Потом со стороны реки донесся протяжный треск. Жак спрашивал себя, дождется ли он возвращения кузена. Когда сегодня, после полудня, он прогуливался возле сада тетушки Людивины, ему даже в голову не могло прийти, что Жильбер окажется столь бесчеловечным, а он, Жак, попадет в такое дурацкое, в такое отчаянное положение.

В деревне наследственные дела обычно причиняют немало страданий и оставляют неизгладимый след в памяти у всех. Жак Лармуайе и Жильбер Корнебуа, два кузена, чье родство точно установить весьма затруднительно, приходились племянниками Людивине Миндебар, старой даме, которая была близка к кончине; она владела эглийской мельницей и жила в большом доме на высоком берегу Эны.

Нелегкое это дело — описать вам характер Людивины. Она обладала крупным состоянием и любила принимать гостей. Первым это смекнул ее племянник Жильбер Корнебуа. Столяр по роду своих занятий, старый холостяк, давно перешагнувший за тридцать, он, несомненно, отличался тонким знанием людей. Жил он, как и Жак, в деревне Нозей, километрах в десяти от Эгли и каждое воскресенье отправлялся на велосипеде с визитом к тетушке, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение. Жак Лармуайе, лудильщик, который к тому же еще подрабатывал изготовлением и починкой скобяных изделий, занимал более скромное положение. Он казался чуждым дипломатии и всяких там ухищрений, но при этом был не менее скуп, чем его кузен. С неделю тому назад он тоже явился к Людивине, надев для такого случая свой лучший костюм. Он был одних лет с кузеном, но держался более непринужденно и сразу покорил тетушку. Лежа в шезлонге, старая дама заявила, что скоро умрет, и обратилась к нему с такой речью:

— Твой кузен Жильбер — человек, чью верность я очень ценю. Я вручила ему письмо, где объявляю его наследником моих владений в Нозей. Что же касается тебя, Жак, то твой запоздалый приход доставил мне невыразимую радость, и я хочу, чтобы ты тоже получил свою долю. Я оставляю тебе большой фруктовый сад в низине — между рекой и железной дорогой. Я напишу завещание и для тебя. Жильбер пусть довольствуется всем остальным, ты же получишь сад.

Какую силу имели эти письма? Не была ли то попросту блажь старой дамы, уже отдалившейся от наших берегов? Во всяком случае, Жильбер Корнебуа и Жак Лармуайе считали письма подлинным и священным доказательством своих прав. И ничего бы, вероятно, не случилось, если бы Жильбер продолжал оставаться в неведении относительно последних распоряжений Людивины, касающихся его кузена. Вышло так, что в то воскресенье они встретились возле фруктового сада, как раз на краю песчаного карьера, где проходит дорога через низину. Правду сказать, основной причиной этой неожиданной встречи было то, что каждый из кузенов пожелал воспользоваться выходным днем, чтобы заранее насладиться обладанием садом и пересчитать в нем деревья.

Беседа длилась недолго. Небольшая дискуссия, какая могла бы разгореться много веков тому назад, но, очевидно, выдержанная в более умеренных тонах — под влиянием закона о всеобщем образовании и познаний, приобретенных в школьной библиотеке.

— Куда идешь, кузен? — спросил Жильбер.

— Да понимаешь, хочу посмотреть мой сад, — ответил Жак.

— Твой сад?

Жак достал из кармана письмо. Жильбер взял его, но Жак тут же выхватил обратно. Жильбер выпустил листок, боясь порвать, так как желал во что бы то ни стало прочесть его, настолько это дело показалось ему невероятным — ведь тетушка Людивина уверяла, что он, Жильбер Корнебуа, единственный предмет ее привязанности. И вот, пока родственники в некоторой нерешительности боролись за письмо, сильный порыв ветра подхватил листок и унес его в сторону песчаного карьера, затопленного в прошлогодний паводок.

Увидев, с какой поспешностью кузен бросился в погоню за документом, Жильбер больше не сомневался ни в его важности, ни в его силе. Перепуганный Жак ступил на лед, расстилавшийся впереди почти на том же уровне, что и луг. Но стоило ему сделать два шага — и он тут же увяз в ледяном месиве, вода дошла ему до щиколоток. Однако вместо того, чтобы отступить, он двинулся вперед. Письмо застряло между ветками сухого дерева, вмерзшего в лед в нескольких метрах от берега. Оставшийся на берегу Жильбер не мог понять, как удалось Жаку добраться до этого дерева по льдинам, которые таяли и раскалывались под его сапогами.

Но дорога назад была отрезана, и сколько бы Жак ни пытался устроиться понадежнее на дереве, колыхавшемся в ледяной каше, все было бесполезно. После ухода кузена Жак, судорожно вцепившийся в толстый сук, застыл в полной неподвижности. Он жалел, что надумал показать письмо, что не сумел поторговаться и обеспечить себе помощь, и горестно причитал:

— Ну как он сможет потом есть яблоки из своего сада, зная, что я тут, под трехметровой толщей воды? Ведь я останусь в тине на дне этого старого карьера, и никто никогда меня отсюда не вытащит. Старый Леон лежит тут уже сто лет.

Так по крайней мере гласило предание, бытовавшее в деревне Нозей. Но так уж много осталось людей, которые помнили, кто такой был этот старый Леон; кто же через сто лет и даже через сто дней (когда плоды на деревьях нальются соком) подумает о некоем Жаке Лармуайе?

Лед. Спасение зависело только от крепости льда. Надо уметь различать, где он толще. Надо учесть, что, когда вода стала замерзать, пошел снег и почти сразу же после этого началась легкая оттепель. Снег немного подтаял, а потом ударил мороз. Вот из этого-то рыхлого снега и образовался ненадежный и тонкий лед. Но в тех местах, где все залило текучей водой, он был блестящим, темным и прочным. «Вот оно что! Ближе к берегу он как месиво. А в других местах похож на стекло», — говорил себе Жак Лармуайе.

Оставались еще участки пористого льда. Так или иначе, единственный выход для Жака — подобраться к верхушке дерева. Это оказалось легче, чем он думал. Дерево наклонилось и оперлось верхушкой о твердый лед позади промоины. Жак осторожно соскользнул поближе к верхушке. Ему удалось дотянуться до льда кончиками пальцев, он сполз пониже, перенеся всю тяжесть на руки и продолжая цепляться ногами за верхнюю ветку. Наконец высвободил одну ногу, затем другую. Теперь он стоял на четвереньках на краю сверкающей ледяной равнины.

Он двинулся вперед, опираясь на руки и на колени. Сначала его единственной заботой было уйти подальше от разводья, и он старался придерживаться тех участков, где лед блестел. Но как только он направился к берегу, под ним оказалась все та же губчатая масса, и он отступил, довольный уже тем, что не услышал треска. Чтобы добраться до лугов, где вода стояла невысоко, надо было взять немного правее. Но тут ему преградила путь белая ледяная дорожка, чуть-чуть вогнутая, словно водосточный желоб. Он не решился на нее ступить. Дорожка уходила в сторону реки. Ему оставалось лишь ползти вдоль нее, в надежде найти где-нибудь проход. Едва он успел продвинуться на несколько метров, как раздался сухой треск, и вокруг него выросли громадные звезды, протянувшие во все стороны острые лучи. Грохот был такой, словно рухнула посудная лавка. Он улегся плашмя и почувствовал, как вода пропитывает одежду. И тут опустился туман.

Он выплыл из-за холма, точно дымное облачко. За несколько минут все небо сплошь заволокло. Только что сияло солнце, и вот уже опустились настоящие сумерки. Жак уже не различал берегов. Воцарилась полная тишина. Треск прекратился.

Жак подумал: может, вернуться обратно и залезть на засохшее дерево — оттуда он мог бы звать на помощь, пусть даже безуспешно. Или пошел бы к берегу по вязкой ледяной каше. По крайней мере он поборолся бы за свою жизнь перед тем, как пойти ко дну.

Туман стал еще гуще. Все вокруг выглядело так обманчиво, что Жак должен был изо всех сил напрягать зрение, чтобы различать справа белую дорожку. И в тот момент, когда он уже решил вернуться, он вдруг ощутил, как по руке пробежала струйка холодной воды. Он замер от ужаса. Недалеко от него лед снова затрещал. Казалось, будто кто-то долбит его киркой. Перед глазами Жака метрах в трех возник какой-то темный предмет. Он принял это за мираж. «Смерть на своей лодке», — подумалось ему. Но это и в самом деле была лодка, он различил высокого человека, державшего кормовое весло. Наконец он услышал голос:

— Я так и думал, что ты окажешься здесь.

Это был Жильбер. Жак так обрадовался, что чуть было не заплакал.

— У лисского источника меня подхватило течением и в одну минуту принесло сюда, — сказал Жильбер. — Я знал, что можно будет проплыть по быстрине.

— Подплыви поближе, — сказал Жак.

— Дай письмо, — ответил Жильбер.

У Жака перехватило дыхание. Он совсем забыл про письмо. Глядя на приближающуюся лодку, он вновь почувствовал вкус к жизни; но сразу же вспомнил и о наследстве. Неужели они не сумеют договориться?

— Ты же видишь, я не могу двинуться, — сказал Жак. — Лед тонкий, как папиросная бумага. Ты брось мне сначала какой-нибудь крюк.

— Дудки, — сказал Жильбер. — Опустись на колени и передай мне письмо. Начнешь погружаться — я тебя подхвачу.

— Признайся, ты приплыл потому, что боялся, как бы я не выбрался отсюда сам? — в бешенстве крикнул Жак. — Почему я должен верить, что ты действительно меня выловишь? Хочешь взять письмо — забери и меня тоже.

— Тогда я возвращаюсь, — сказал Жильбер.

Лодка была на расстоянии вытянутой руки. Казалось, нос ее лежит на льдине.

— Чертов туман, — пробурчал Жак, чтобы выиграть время. — Если б не этот чертов туман…

И тут он заметил одну вещь, которая сперва показалась ему невероятной. Его глаза находились почти на одном уровне с поверхностью льда, и ему было видно, как задняя часть лодки накренилась и стала погружаться в воду.

— Ты уверен, что лодка не пропускает воду? — спросил Жак.

Жильбер понуро опустил голову.

— Ей-богу, я не заметил, что у меня под ногами вода.

Он наклонился, схватил пустую консервную банку, лежавшую на дне лодки, и принялся вычерпывать воду. Так продолжалось минут пять, после чего Жильбер установил, что уровень воды понизился сантиметра на три. Он снова принялся за работу с необычайной поспешностью.

— Если ты останешься один в этой лодке, думаешь, тебе удастся выбраться отсюда и подняться вверх по течению до лисского источника? О том, чтобы спуститься по реке, не может быть и речи — начался ледоход.

Жильбер встал, отер лоб.

— Ты прав, старина.

В ту же секунду они решили прекратить ссору. Жильберу удалось подцепить Жака, который все-таки окунулся в воду, потому что в последний момент лед под ним подломился. Очутившись на борту, Жак начал вычерпывать воду. Казалось, дела идут на лад. Однако это было только начало.

Жильбер сделал безуспешную попытку продвинуться к берегу, разбивая по пути лед перед носом лодки. За час он продвинулся метров на пятьдесят. И остановился в изнеможении.

— Наверно, я взял не в ту сторону, — нерешительно сказал он.

— В лодке уже почти нет воды, — сказал Жак.

Вокруг них все трещало и клокотало. Они, очевидно, попали в течение, которое выламывало подтаявшие сверху глыбы льда и теперь увлекло их в круговорот воды и ледяных обломков.

Жильбер опустил весло в воду, и льдины едва не раздавили его.

Теперь их, должно быть, вынесло на середину реки. Вокруг смутно белела бескрайняя равнина. Иногда мимо лодки, словно тень в тумане, проносилось дерево. Жак продолжал вычерпывать воду. С наступлением темноты они отметили, что лодка пошла медленнее. Льдины вокруг них поредели. Жильбер начал грести, чтобы выйти на тихую воду и подойти к берегу. Вскоре сквозь туман они увидели странное мерцание. Вода теперь казалась совершенно белой.

— Лунный свет, — пробормотал Жак.

— А вот и берег, — сказал Жильбер.

На них надвигалось что-то темное.

Но то был не берег, а всего лишь остров, — продолговатый бугорок, на каждом конце которого росло по дереву.

— Высадимся? — спросил Жак.

— Зачем?

— Попробую заткнуть щель в лодке землей и мхом.

Они выскочили на берег, подтянули лодку, и Жак сумел на ощупь законопатить щель.

— Самая подходящая работа для лудильщика, — сказал Жак.

— Мы бы могли тут переночевать, — сказал Жильбер.

Погода стояла теплая, несмотря на туман, и приятно было безмятежно сидеть на земле. Они закурили. И в эту минуту услышали где-то совсем рядом долгий, завывающий звук.

Они обернулись. Под деревом, на другой оконечности островка, можно было различить силуэт какого-то зверя, настороженно поднявшего острую морду.

— Лиса, — прошептал Жак.

— Влипла, как и мы, — сказал Жильбер.

Он хотел сказать, что можно, наверное, поймать эту лису, как вдруг прямо над их головами пролетела сова, задев их крылом на лету.

— Это мне не нравится, — сказал Жильбер.

Лисица выла не переставая. Через каждые две минуты вновь и вновь проносилась сова, как бы лаская их в своем беззвучном полете.

— Безобидные зверюшки, — сказал Жак, стуча зубами.

— Надо убираться отсюда, — прошипел Жильбер. — Этот бугор смахивает на могилу.

Они вскочили в лодку и отплыли от островка, гребя по очереди. Долго еще было слышно лису. Когда добрались до тихой воды и кругом наступила тишина, они пересели — один устроился на носу, другой перешел на корму. Днище лодки было сухим. Жак задел ногой удочки, сложенные вдоль борта.

— И все-таки нам нечего волноваться. Если даже мы проведем здесь ночь, завтра нам удастся более или менее легко пристать к берегу, — сказал Жак.

Он заметил, что Жильбер держит в руке толстое бамбуковое удилище.

— Что ты собираешься делать? — спросил Жак.

И тут же, не задумываясь, схватил другое удилище. Удочки у Жильбера были крепкие — для щуки.

— Что я собираюсь делать? — спросил? Кильбер. — А ты?

— Я?

Они безмолвно глядели друг на друга в лунном полумраке. Внезапно оба поняли, что боятся друг друга. Кто из них нападет первым? Значит, мир не наступит никогда? После этого приключения с засохшим деревом, после того, как они вместе вычерпывали воду, конопатили лодку, удрали от лисы и от совы, приносящей несчастье, пришлось снова вспомнить о наследстве и о взаимной ненависти. Разве Жильбер не был худшим из предателей? Разве Жаку не хотелось убрать его с дороги? Кто смог бы потом это засвидетельствовать? Они сидели не двигаясь, настороженно следя друг за другом. И тут лодка наскочила на льдину. Это неизбежно должно было случиться, раз они ушли с быстрины.

Оба содрогнулись. Жильбер первым выпустил удочку, Жак тут же бросил свою. Теперь им казалось, что всюду царит страх — наверное, причиной тому были их собственные недобрые чувства. Но главную роль тут сыграла река, захватившая их в плен. Если б только им удалось добраться до твердой земли, увидеть огни деревни — там бы они смогли переговорить, и все пошло бы на лад.

Впереди они заметили темную массу, которая словно охватывала их кольцом.

— Попали в болото, — сказал Жильбер, едва переводя дух. — Берег в двух шагах отсюда.

Он стал разбивать лед веслом. Но вскоре это оказалось невозможным — лед был слишком толстый. Тогда они выскочили из лодки и не раздумывая побежали к берегу.

Однако там их ждало новое разочарование. Над рекой тянулся крутой обрыв, поросший колючим кустарником. Они расцарапали себе руки и лицо. Но не нашлось ни одного уступа, за который можно было бы уцепиться. Жильбер ухватился за плеть клематиса, которая тут же обломилась, и упал, ударившись так сильно, что на льду образовалась трещина и он ощутил, как вокруг него разливается вода.

— В лодку, — выдохнул он.

Они забрались в лодку и выгребли на середину реки. Потом попытались приблизиться к берегу в другом месте, но безуспешно.

— Прямо напасть какая-то, — сказал Жак.

— Надо выбраться с этой реки как можно скорее, — сказал Жильбер.

А что, если один из них вдруг зазевается, начнет засыпать? Как поступит тогда другой?

— Мы должны были бы любить друг друга по-братски, — сказал Жильбер, бросая весло.