Ночной маршрут (сборник)

— Посмотри на него. Но очень внимательно. И медленно поднимай глаза.

Я еще не понимал, зачем это нужно, но сделал как она велела. Вгляделся в камень до боли в висках — и вдруг валун задрожал под моим взглядом, а потом… потом величественно поднялся. Он парил в воздухе. Я с трудом дышал, будто придавленный его тяжестью, которой на самом деле не ощущал. Ах вот что? Значит, вот оно как?! Я не мог понять, что происходит, почувствовал прилив невесть откуда взявшейся радости, переходящей в наслаждение; я сосредоточился, чтобы не потерять контроля над левитирующим камнем, и только что-то шептало у меня внутри: возлюбила душа моя Господа, ибо теперь меня называть счастливым будут все окрест, а по щекам текли слезы, и великое дело свершил для меня Всемогущий, который ниспослал мне силу десницы своей, коли я перемещаю предметы взглядом, стало быть, я увижу ее еще, и все будет хорошо, я нуждался, и Он осыпал меня дарами, я найду смысл, который когда-то Он мне обещал. Тот, чье Имя превыше всех имен. Я опустил камень на тротуар. Потом для проверки повелел взлететь двум окуркам, которые лежали там, где я их бросил. Они послушно закружились в воздухе.

— Мы еще встретимся, — повторила девушка. — Теперь веришь?

(Откуда мне было знать, что на следующий день Лешек будет мне втолковывать: ты слишком много выпил. Что с тех пор я всегда буду приглядываться ко всем камням, мимо которых прохожу, возмущенный их упрямой неподвижностью. Что в конце концов дети с нашего двора раскроют секрет моей одержимости и спустя годы назовут меня Каменным Дедушкой.)

— Верю, — услышал я свои слова. — Встретимся. Обязательно.

И так началось мое постепенное превращение в Каменного Деда.

Произошло это в тысяча девятьсот девяносто втором. А может, даже в тысяча девятьсот девяносто первом. Во всяком случае — давно.

— Идем, я кое-что тебе покажу, — проговорила она, когда я оказался с ней рядом. Мы пересекли двор, подошли к большим воротам с остатками ржавых петель и остановились у серого валуна при входе. На улице было пусто. Накрапывал дождь.

— Посмотри на него. Но очень внимательно. И медленно поднимай глаза.

Я еще не понимал, зачем это нужно, но сделал как она велела. Вгляделся в камень до боли в висках — и вдруг валун задрожал под моим взглядом, а потом… потом величественно поднялся. Он парил в воздухе. Я с трудом дышал, будто придавленный его тяжестью, которой на самом деле не ощущал. Ах вот что? Значит, вот оно как?! Я не мог понять, что происходит, почувствовал прилив невесть откуда взявшейся радости, переходящей в наслаждение; я сосредоточился, чтобы не потерять контроля над левитирующим камнем, и только что-то шептало у меня внутри: возлюбила душа моя Господа, ибо теперь меня называть счастливым будут все окрест, а по щекам текли слезы, и великое дело свершил для меня Всемогущий, который ниспослал мне силу десницы своей, коли я перемещаю предметы взглядом, стало быть, я увижу ее еще, и все будет хорошо, я нуждался, и Он осыпал меня дарами, я найду смысл, который когда-то Он мне обещал. Тот, чье Имя превыше всех имен. Я опустил камень на тротуар. Потом для проверки повелел взлететь двум окуркам, которые лежали там, где я их бросил. Они послушно закружились в воздухе.

— Мы еще встретимся, — повторила девушка. — Теперь веришь?

(Откуда мне было знать, что на следующий день Лешек будет мне втолковывать: ты слишком много выпил. Что с тех пор я всегда буду приглядываться ко всем камням, мимо которых прохожу, возмущенный их упрямой неподвижностью. Что в конце концов дети с нашего двора раскроют секрет моей одержимости и спустя годы назовут меня Каменным Дедушкой.)

— Верю, — услышал я свои слова. — Встретимся. Обязательно.

И так началось мое постепенное превращение в Каменного Деда.

Произошло это в тысяча девятьсот девяносто втором. А может, даже в тысяча девятьсот девяносто первом. Во всяком случае — давно.

Станция «Насельск»

Садясь в Колобжеге в поезд, я понял, что мне повезло: в спальный вагон, видимо, не продали всех билетов, и у меня был шанс провести это путешествие в одиночестве. После двухнедельного отпуска — в месте давних каникул — я должен был утром явиться на работу, свежий и отдохнувший, готовый к переговорам с клиентом настолько важным, что из-за него Шефиня даже уговаривала меня сократить пребывание на море и для верности прибыть в Варшаву уже в воскресенье. Я успокоил ее, сказав, что поеду в спальном вагоне, и, если встреча назначена в понедельник на десять, не стоит беспокоиться: по расписанию я должен быть на Центральном вокзале в семь, даже если поезд опоздает, мне оттуда до офиса десять минут на трамвае. У меня не было ни малейшего желания портить себе удовольствие: в Колобжеге мне всегда казалось, что время обращается вспять, что снова вся жизнь впереди и вот-вот появится шанс исправить накопившиеся за многие годы ошибки… Единственное, что вызывало у меня сейчас беспокойство, прямо-таки отвращение, — это необходимость всю ночь слушать чье-то похрапывание. И неизбежен неловкий момент, когда двое мужчин, снимая ботинки, раздеваясь ко сну в небольшом пространстве, невольно почувствуют запах друг друга. Я всегда считал, что женщины просто ненормальные, раз соглашаются иметь с нами дело: тела у нас безобразные, бесформенные, чрезмерно волосатые или покрытые какими-то родинками или веснушками, шершавые и немного липкие на ощупь. А еще брюки, всегда при снимании выворачивающиеся наизнанку, с белыми мешочками карманов, будто вырванных на дневной свет желёз, и до неприличия истертыми штанинами; а еще вечно пропотевшие рубашки… Поэтому, когда объявили об отправлении, начальник станции пронзительно свистнул и пол дернулся, а я все еще сидел один — я почувствовал себя так, будто мне удался рискованный блеф.

Вскоре, впрочем, я насторожился: мы еще останавливались в Устрони и в Кошалине, где могли бы подсесть отдыхающие из Мельно, — однако трое пассажиров, которые с шумом протиснулись мимо двери моего купе, пошли дальше. Около полуночи я мог спокойно лечь спать. Я открыл шкафчик с зеркалом, приподнял крышку столика, которая скрывала умывальник. Почистил зубы. В тусклом желтом свете пригляделся к своему лицу, которое смешно, почти до черноты загорело. Я хотел еще почитать, но меня охватила вдруг страшная усталость, нет, не усталость, скорее слабость. Лежа, я с минуту прислушивался к ритму своего сердца и не мог понять, это оно так учащенно бьется или вагон трясется на стрелках; стук в груди рифмовался с хриплым бормотанием вибрирующих стенок купе, и я уже собирался было встать, заказать у проводника чай, но очень уж не хотелось двигаться. Я погрузился в сон.

Проснулся я от духоты; со мной это иногда бывает на рассвете. Еще не до конца проснувшись, я встал и интуитивно почувствовал» что сейчас, должно быть, около четырех утра. Потянулся к боковому карману сумки за ингалятором, вдохнул два раза, соображая, как избавиться теперь от привкуса спирта, который, как всегда, остался от аэрозоля. И тут вспомнил, что в шкафчике с зеркалом видел минеральную воду. Открыв окно и набирая воздух в расслабленные ингаляцией легкие, я с минуту наблюдал за восходящим солнцем, которое в такт движению колыхалось низко над далекой рощей. Протянул руку к дверцам шкафчика — и оцепенел, пораженный. Правая рука была как будто не моя: она покрылась противными желтоватыми пятнами и дрожала, когда я ее осматривал. Раньше я воспринял бы это спокойнее: антиспазматические средства предыдущего поколения вызывали иногда тремор, внутримышечную дрожь, и мне с детства это знакомо, но мой беротек не должен оказывать побочных действий. Печеночные пятна, в конце концов, могли померещиться из-за плохого освещения, к тому же спросонья; я поднял руку, включил верхний свет и, подавляя растушую панику, постарался прийти в себя. В купе стало так светло, что я зажмурился, но свет помог мне вернуться к действительности. Я вспомнил, что утром перед отъездом опустил руки в соляной источник у реки — что ж, видимо, потом плохо их ополоснул, оттого и пятна, раньше я просто их не заметил. Минута паники, однако, отрезвила меня окончательно, и я понял, что теперь уже не усну. Под полом застучал какой-то мостик, потом железнодорожные стрелки. Ну, тогда выпьем воды, пробормотал я тихонько странно скрипучим голосом.

Я открыл шкафчик — и уставился в зеркало. На меня смотрело загорелое лицо, сплошь покрытое морщинами. Когда я натянул кожу на щеках, на месте морщин осталась белая сеточка, словно тонкий рисунок на дереве, источенном короедами. Страшно сушит это солнце, прохрипел я, потянувшись за бутылкой, сел и отпил глоток, стараясь отогнать возвращающийся страх. Это, наверное, отголосок какого-то дурного сна, успокаивал я себя. Только поэтому мне страшно, а на самом деле ничего страшного не происходит. Однако я готов был поклясться, что выглядел моложе, когда садился в поезд. Выглядел как всегда. А минуту назад тот, в зеркале, — это был кто-то другой, как будто мой старший брат.

Я опустил голову — и меня снова бросило в жар. Нет определенно происходило что-то странное. Пользуясь одиночеством, я спал так, как привык, в одних трусах — и сейчас ничто не мешало мне осматривать собственные икры с синими прожилками, внутреннюю сторону бедер, покрытую белыми волосиками. Черт побери, это ведь не мои ноги! Я отодвинул бутылку и начал осматривать свое тело со всех сторон — неужели я так похудел, проехав эту пару сотен километров? Еще раз взглянул на себя в зеркало: виски припорошила седина. Впрочем видел я сейчас хуже, чем минуту назад, как-то нечетко. Мне снова сделалось душно. Я начал искать ингалятор. Не мог вспомнить, куда его положил, — я всегда носил его в брюках, но… ах да, перед сном я сунул его в боковой карман сумки. Поезд начал сбавлять скорость, я посмотрел на часы; видел я плохо, кажется, было начало шестого. Я зашелся от мокрого кашля. На переезде дверцы шкафчика распахнулись, все еще кашляя, я невольно бросил туда взгляд: этот тип в зеркале сделался тем временем седым как лунь.

Мы остановились у какого-то перрона, желтые навесы из гофрированной жести с подпорками из металлических труб отбросили в нашу сторону ленивую тень. Собственно говоря, следовало позвать врача; что ж это за болезнь, думал я в ужасе, которая состарила меня за ночь на несколько десятков лет? Станция «Насельск», станция «Насельск», кто-то сонно гундосил по радио. Скорый поезд Колобжег — «Варшава Западная», отправление в пять двадцать, прибыл на вторую платформу четвертого пути. Вдалеке проехал грузовик, поднимая клубы пыли. Я открыл окно и тут вдруг понял, что со мной больше ничего плохого не происходит, процесс остановился — пока. Кажется, я даже стал видеть получше. Я снова посмотрелся в зеркало. Волосы у меня были белые, лицо старика, но вроде бы больше ничего не менялось.

Я торопливо принялся одеваться, понимая, что ехать дальше было бы слишком рискованно. Впрочем, даже если мое предположение о том, что этот кошмар как-то связан с поездкой, ошибочно, все равно надо найти врача. Но не выходить же из купе в одних трусах. Чтобы натянуть брюки, мне пришлось сесть, трясущиеся руки долго не могли справиться с пуговицами на ширинке. Когда я нагнулся, чтобы завязать ботинки, то почувствовал легкий укол в пояснице, вероятно, предзнаменование того, что меня ждет дальше. Сумку, к счастью, я не убирал на полку; схватил ее, открыл двери и медленно двинулся по коридору. Я слышал, как объявили об отправлении поезда, но все равно не мог ускорить шаг; когда я повернул ручку двери, поезд уже трогался — в эту самую минуту я почувствовал, что мне хочется писать и вряд ли я успею добежать до туалета. В панике я выкатился на перрон, еле устоял на ногах и ухватился за фонарный столб; женщина в форменной фуражке начала на меня кричать: Ты что, дед, раньше не мог выйти? Трупа мне еще тут не хватало!

Я ничего не ответил, почувствовав с облегчением, что мочевой пузырь угомонился, что на свежем утреннем воздухе мне стало гораздо лучше. Может, причиной тому было высокое небо над головой, розовеющие облака, но что-то мне подсказывало, что дело не в этом. Не только в этом. Я пошел вдоль перрона на север: да, сомнений не оставалось, моя болезнь была каким-то странным образом связана с географической широтой. Я не мог ехать в Варшаву. Мне нужно было вернуться к морю.

— Когда будет поезд до Колобжега? — прокричал я издалека железнодорожнице.

Она подошла ближе, с улыбкой вглядываясь в меня. Я повторил вопрос.

— В десять. А что? Забыли что-нибудь?

Дождусь. Справлюсь. Сяду под навесом и как-нибудь продержусь. Билет куплю у проводника — кассы слишком далеко к югу, метрах в двухстах отсюда, — я не могу подвергать себя даже такому небольшому риску. А потом, если мне станет хуже, я всегда могу поплыть в Швецию. Ну и Норвегия еще остается. На север, все время на север.

80-e. Эпилог

Мне не хотелось браться за такую тему, и я чуть было не ляпнул: кому это теперь нужно, — но вовремя прикусил язык, вспомнив, что шеф как-никак был видным оппозиционером и такого нахального выпада мог и не простить. Я лишь позволил себе ядовито рассмеяться, когда мне сообщили, что героиня моего репортажа живет по соседству с Ярузельским, в полусотне метров от его виллы, и что в 1988 году она вышла замуж за Зигмунта Е., экономиста, который с «Солидарностью» — вот уж точно — имел мало общего. Хватит болтать, поезжай, пресек возможные возражения главный. У Зигмунта Е. сейчас выходит книга, это будет событие, я видел верстку. В конце концов, каждый имеет право изменить взгляды. Халину не в чем упрекнуть, в свое время она была замечательная девушка, и ей есть что рассказать. На годовщину подписания «Соглашения» будет в самый раз. В крайнем случае представим ее как жену и точное определение моего положения были настолько неожиданны, что я только спросил, разыгрывая дурака: Вы… ты была журналисткой? Она кивнула: Я окончила журналистику. Но по специальности работала недолго. А сейчас, понимаешь, я нужна Зигмунту дома. Он делает карьеру. По-честному, по-настоящему, добавила она поспешно и с нажимом. Впрочем, не думаю, что сейчас я сумела бы найти себе место во всем этом… Как посмотришь на бывших товарищей, на то, что с ними стало… Довольно тягостное зрелище, даже по телевизору.

Я задумчиво потягивал из бокала. Она сказала: Поэтому спрашивай о том, что тебе действительно интересно. Не без колебаний я произнес: При каких обстоятельствах ты вышла из игры, почему ты пропала? Она пожала плечами: Я научилась отказываться от себя во имя чего-то большего. — Ты имеешь в виду карьеру мужа? — наверное, в моем голосе прозвучало слишком искреннее удивление, потому что она поджала губы, а потом сказала просто: Я не хочу этого касаться. Мы собирались говорить о прошлом… о далеком прошлом. Я понял, что настаивать бесполезно, поэтому заглянул в блокнот, будто у меня там и вправду были какие-то записи, и спросил: Когда ты начинала, в самом деле все было так плохо? Она помолчала, казалось, теперь настал ее черед разглядывать кота. Я уже собирался повторить вопрос, когда она отозвалась: Это зависит от того, что ты имеешь в виду. Если человек растет в определенных условиях, он воспринимает их как нормальные. Поэтому могу ответить — нет, так уж плохо не было. Не чувствовалось, что плохо. — Так зачем же… я на мгновение задумался, как тактичнее выразить свои сомнения. Так зачем было в это влезать? Жажда приключений? Она рассмеялась: Знаешь, когда ко мне первый раз пришли с листовками, это было сродни введению контрастного вещества. Ну, когда делают УЗИ брюшной полости. Внезапно я осознала, что всегда боялась. Позже мне приходилось испытывать страх гораздо чаще, но это был страх осознанный, а тот — нет, хотя родители, включая «Свободную Европу», всегда оставляли меня караулить, не подслушивает ли кто за дверью. До меня вдруг дошел смысл этой предосторожности, унизительной страшно, если уже соображаешь что к чему. Еще до меня вскоре дошло, что не существует такой обязанности — ходить на выборы, по конституции — нет. А мы всё равно ходили, чтобы потом проблем не возникало. Вдруг стало ясно, что мы множество вещей делаем по принуждению, непонятно откуда исходящему. Что все время живем с оглядкой на какой-то идиотизм, даже не отдавая себе отчета, что это идиотизм. Мои новые знакомые хорошо разбирались в таких вещах, а мне это было внове. Я перестала дергаться. Думать, как преуспеть в жизни и не замараться. Чувствуешь, что жизнь проходит зря, что везде красный свет, но тебе спокойно. Потому что уже не обязательно жить двойной жизнью, можно говорить то, что думаешь, делать то, что хочешь. То, что считаешь правильным. Это было прекрасно.

Теперь она казалась мне совсем другой, чем минуту назад; такой же энергичной, но как будто моложе, свежее, веселее. Глаза у нее заблестели, жесты стали оживленнее — любопытно, я почувствовал, что она начинает мне нравиться как женщина. Прекрасно, подумал я, воспоминания ветерана в качестве афродизиака… Только что-то вроде дежа вю мешало мне: подобные слова я где-то уже слышал.

— Я сделала выбор и ни разу не пожалела об этом, — продолжала она. — Наша деятельность означала для нас гражданскую смерть. Мы находились как бы вне закона, хотя ничего противозаконного не делали. Бывало тяжело, но и довольно забавно, когда привыкнешь…

— Забавно? — повторил я с сомнением.

Халина встала и принесла бутылку водки с пакетом яблочного сока. Я взял их у нее и стал разливать, а она закурила сигарету.

— Забавно, мой дорогой. Случались ситуации очень забавные. И при этом, не забывай, работаешь и общаешься с замечательными людьми. Забавно дурачить топтунов. Ничего не бояться — тоже приятное ощущение, просто кайф. Сидишь в обезьяннике и думаешь: «Ну что мне сделают? Не в тюрьму же посадят…».

То, что она говорила, а скорее — как говорила, — производило на меня большее впечатление, чем мне бы хотелось. И тут я вспомнил, откуда эти слова, почему с какого-то момента я стал их узнавать: недавно я смотрел «Человека из железа» Вайды, и — нет, ошибки быть не могло, — Халина повторяла сейчас аргументы Янды[14] в той сцене, когда Винкель приходит в камеру к Агнешке. Но какое это могло иметь значение? Я вдруг почувствовал, как под взглядом ее блестящих глаз чужая история становится моей, мне даже показалось, что я сразу стал старше. Она вдруг замолчала, настала моя очередь говорить, я начал подбирать слова, не зная, о чем, собственно, должен вести речь. Я не хотел показывать, что задет за живое. По многим причинам не хотел, вот не хотел, и все. Поэтому в конце концов, желая спрятаться за каким-нибудь понятным для нас обоих знаком, пробормотал:

— Знаешь, то, что ты говоришь, ужасно напоминает мне «Человека из железа».

Халина вскочила, будто получила пощечину, глаза наполнились слезами. Она быстро отошла от стола к стойке бара, разделявшей помещение пополам, оперлась на нее локтями, и по тому, как затряслись ее плечи, я понял, что она плачет. Халина… прошептал я. Она повернула ко мне покрасневшее от гнева лицо и начала кричать: я наглый молокосос, я решил, что она все это выдумала, и напрасно я возомнил, что чувство собственного достоинства есть только у таких вот молодых да ранних. Вали отсюда! — кричала она, вали отсюда! Чтобы я тебя никогда больше не видела, ну, давай! А я стоял перед ней, совершенно не зная, как реагировать на этот приступ бешенства, как повернуть время вспять на эти несколько секунд; в тот момент я готов был откусить себе язык, ей-богу. Я уже не думал о репортаже, лишь бы она меня поняла, поверила, что я не хотел, что она меня просто не поняла, я другое имел в виду. Я подошел к ней, но она, плача, бросилась на меня с кулаками, поэтому я невольно схватил ее за запястья и привлек к себе. Я поступил так инстинктивно, но сразу почувствовал, что, возможно, этот жест скажет больше, чем любые слова, раз уж словами я ее ранил. И, кажется, угадал, потому что, рыдая на моей груди, она явно успокаивалась. Ее волосы пахли, как опиум, она была прекрасна, и дело было не в словах, а в ее взгляде, в блеске внезапной свободы в светлых глазах; я наклонился и приблизил губы к ее виску, по-прежнему сомневаясь, надо ли что-нибудь говорить, и лишь скользнул губами по этому виску, на котором билась жилка. Она не пошевелилась, стояла, затаив дыхание, будто прислушиваясь к самой себе. Я поцеловал ее в ухо, потом в шею, нежно и ласково. Нет, я не собирался ее соблазнять, я не знал, чего хочу, но наверняка не этого. Мне хотелось, чтобы она поверила, что я на ее стороне.

— Прикоснись ко мне, — сказала она. А может, мне послышалось. Теперь уже я задержал дыхание, не зная, что будет дальше. И все же, подумал я, она прижимается ко мне скорее как старшая сестра, а не любовница. Этот шепот мне, наверное, почудился. А вдруг нет… Колеблясь, я отпустил ее запястья и вложил руку в ее ладонь. Пусть сама решает. Она взяла руку и дотронулась до нее губами. Я догадался об этом, почувствовав тепло на пальцах.

Почти в то же мгновение я ощутил, что она словно застыла в моих объятиях, глядя куда-то в сторону. Я медленно перевел туда взгляд. В дверях стоял седой грузный мужчина в сером плаще; на убека[15] похож — мелькнуло у меня в голове. Он посмотрел на нас без всякого интереса и вернулся в прихожую, чтобы снять плащ. Халина отстранилась от меня. Я видел ее мужа и раньше, по телевизору, но все равно удивился, что он настолько ее старше.

Он вернулся в комнату. Обошел меня, словно неодушевленный предмет, и, улыбаясь, подал жене отливающую глянцем фотографию.

— Привет, дорогая. Я пришел тебе показать, какой снимок в конце концов выбрали на четвертую страницу обложки. Не уверен, что он самый лучший. И еще, тебя кое-что ждет… там, на улице.

Я через его плечо невольно увидел эту фотографию: он стоял в каком-то парке под деревом, в рубашке с коротким рукавом, и бодро смотрел в объектив. Халина внимательно рассматривала снимок, словно той сцены что разыгралась минуту назад, не было вовсе, а я давно ушел. Что, безусловно, и следовало сделать, ничего другого не оставалось. Я отступил на шаг, взял свой диктофон, и тут у меня промелькнула мысль, что он мог бы послужить неслабой уликой, впрочем, между нами не произошло ничего предосудительного. Ну, почти ничего. Я отвернулся от супругов, но тут вспомнил ее шепот которого, правда, на пленке не могло быть слышно, это точно, но можно ли ручаться?… Меня это соображение настолько смутило, что я все-таки дернулся к двери. И снова остановился. Нет, я не мог так от нее уйти.

Прошу прощения, начал я. Оба посмотрели на меня с вежливыми улыбками, будто не они секунду назад делали вид, что меня нет. Я обязан сказать две вещи. Во-первых, я в самом деле так до конца и не понял, в чем там было дело, но благодаря вам, обратился я к Халине, мне удалось по крайней мере увидеть в прошлом какой-то смысл. Прозвучало это ужасно напыщенно, но я продолжал: А во-вторых, эта фотография пана Зигмунта очень удачная. До свидания. Халина широко мне улыбнулась, как бы с благодарностью за участие в игре, и ответила: Да, я тоже так думаю. Но Зигмунт, как все мужчины, избегает проявления эмоций. Поскольку ее муж не отзывался, глядя сквозь стекло на патио, и демонстративно ждал, когда я уйду, я повернулся и закрыл за собой дверь.

На улице меня охватили сомнения. Каким он был, этот мужчина, с которым она связалась неизвестно при каких обстоятельствах, который держал ее дома и способен был внезапно появляться, как в аттракционе с материализацией духов? Откуда мне было знать, не ударит ли он ее после моего ухода? Пусть даже просто устроит скандал, которого она не заслужила, потому что всего лишь растрогала меня своим рассказом, а потом впала в истерику, из которой должен же я был как-то ее вывести. Но, тут же подумал я с горечью, будь я ее мужем, я тоже вышел бы из себя, увидев, что какой-то тип, значительно моложе меня, обнимает мою жену. Поэтому я остановился на безопасном расстоянии от виллы, готовый вернуться по первому зову.

Прошло несколько минут, и супруги вышли на крыльцо: Зигмунт Е. первым, Халина за ним. В медленно темнеющем воздухе я увидел, как они спокойно стоят перед своим домом, богатым и солидным, в зеленоватой тени высоких деревьев. Откуда-то из-под их ног на лужайку притопало нечто сизое, должно быть, пушистый Милиционер. Мужчина обнял жену, и я услышал его голос — деловитый, но с нотками гордости, — прозвучавший глухо — ведь я стоял довольно далеко: Это, Халинка, тебе. На газоне перед гаражом, рядом с открытым красным «комби», стояла наполовину распакованная посудомоечная машина.

Вода

— Томаш…евский. Институт водного хозяйства, — сказал посетитель, и в его руках блеснуло удостоверение. — Пан Анджей Вальчак, не так ли? У меня к вам очень важное дело. В двух словах не объяснишь. Можете уделить мне минут пятнадцать, не больше?

Я со вздохом пропустил его в квартиру. Делать мне, в сущности, было нечего: я сидел, дочитывая газету после затянувшегося завтрака, — обычное бессмысленное времяпрепровождение в субботнее утро. Не хотелось быть невежливым, тем более что он знал мое имя. Было бы нелепо захлопнуть дверь у него перед носом. Поэтому я усадил его в кресло и, пробормотав какие-то извинения, унес в кухню тарелку с недоеденным бутербродом.

— Слушаю вас. — Я сел напротив, а он в это время доставал какие-то бумаги.

— В прошлом году, двенадцатого мая, вы были в Крацлаве.

Минуту я мерил его самым ледяным взглядом, на какой только был способен.

— Прошу прощения, — сказал я наконец. — Вы, кажется, говорили о водном хозяйстве, а не о слежке за мной.

— Я действительно работаю в Институте водного хозяйства, в отделе нетрадиционных методов, если быть точным. Я понимаю, у меня деликатная миссия, поэтому я не стал вам писать, а пришел сам. В прошлом году в Крацлаве было наводнение. Вы помните?

Я покачал головой.

— Наводнения как такового не было.

— Значит, вы все же были в Крацлаве? — Он улыбнулся с торжеством начинающего сыщика. — Хорошо, зайдем с другого конца. В данный момент мы проводим исследования по предотвращению стихийных бедствий, используя теорию хаоса. Наверняка вы слышали…

— Как не слышать.

— Наверняка вы слышали, — повторил он, его было трудно сбить с толку, — наверняка слышали об этой теории, вкратце ее можно выразить так: «Поскольку над Токио пролетает бабочка, в Нью-Йорке пойдет дождь». В случае взаимодействия таких сложных систем, как гидрометеорологические, малейший толчок, на первый взгляд не имеющий к ним никакого отношения, может оказаться решающим и повлиять на ход событий. Геометрическая прогрессия и эффект домино, вы понимаете… Так вот возникла идея, как влиять на эти случайные факторы. Образно говоря, научиться контролировать полет бабочки над Токио и тем самым защитить Нью-Йорк от дождя.

— Не понимаю, какое это может иметь ко мне отношение.

— Не верю, но объясню до конца. В прошлом году, как вы помните, двенадцатого мая Крацлаву угрожало наводнению, но поднявшаяся вода не причинила городку никакого ущерба. Уровень воды достиг почти края дамбы, тем не менее… Мы потом посчитали — конечно, приблизительно: Крацлав в принципе должен был быть затоплен.

Я, как мне показалось, выразительно посмотрел на часы.

— Уже заканчиваю. Так вот, в этом году мы снова ждем наводнения, прогнозы в высшей степени неблагоприятные. Крацлавка, может быть, и не поднимется так высоко, ко с прошлого года дамбы не успели укрепить, и на этот раз даже при более низком уровне воды возможен их прорыв. Поэтому в наш отдел обратились с просьбой, чтобы мы — хотя это, безусловно, еще преждевременно, — так сказать, из соображений высшей целесообразности, применили на практике наш метод. Мы берем на себя контроль над бабочкой, и поэтому вы нам нужны.

— Не понимаю.

— Будьте добры, посмотрите сюда. — Он разложил передо мной план города, пестрящий пометками с фамилиями. — С помощью полиции, муниципальных властей, дирекции санатория и так далее нам удалось составить полный список всех, кто двенадцатого мая прошлого года был в Крацлаве. К счастью, курортный сезон тогда еше не начался… И мы пытаемся собрать всех снова, чтобы они повторили то, что делали в прошлом году, — с максимально возможной точностью. Таким образом нам удастся, суммировав эти слабые воздействия, укрепить способность защитных сооружений противостоять наводнению. Поэтому я и прошу вас приехать на один день в Крацлав. Мы оплатим вам стоимость проезда, суточные и дадим официальное освобождение от работы. Уж пожалуйста, помогите нам предотвратить катастрофу.

Я покачал головой:

— Не может быть и речи.

— Вы любите этот город.

Я встал и пошел в прихожую. Он сказал мне вслед:

— Никакой опасности нет. Если что-то не получится, есть спасательная техника. Эвакуация — дело нескольких минут.

Я распахнул дверь на лестничную площадку. Он с расстроенным лицом собирал бумаги. Проходя мимо меня, вдруг поднял голову, и в его черных глазах блеснул огонь.

— Я ведь знаю, вы не из-за того, что там опасно, — сказал он с нажимом. — Но я уже говорил с пани Лидией. И она согласилась.

Сколько же раз мы с Лидусей бывали в Крацлаве, прогуливались под аркадами ренессансных домов, потягивали вино в подвальчиках ратуши, глядели с Сапожной башни на окружающие город холмы или валялись рядом с оградой церковного сада на лужайке за монастырем. В первые наши приезды мы останавливались в Доме туриста, возле автовокзала; позже нашли гостиницу «Парковая», к которой вела романтическая аллея старых дубов, словно целиком перенесенная из тех времен когда жили медленнее и любили сильнее. Впрочем, весь Крацлав был словно из другой эпохи, и мы часто, особенно когда приезжали сюда на Пасху, мечтали найти работу в местном доме культуры или областном музее и поселиться здесь навсегда, подальше от суеты. А пока что на свой лад переименовывали окрестности; холм с церковным садом мы назвали (уже не помню почему) Холмом Шутов, дорогу через лес от Сапожных ворот до старых каменоломен — Заячьим авеню, а Крацлавку окрестили «Потомук», кажется, подхватив случайно подслушанное на нашем любимом мостике смешное словцо какого-то ребенка.

Когда отношения между нами стали портиться, поездки в Крацлав прекратились, и я сейчас уже сам не знаю, что было причиной, а что — следствием. Помню, как-то я попросту бойкотировал зимнюю поездку, заранее зная, что мы будем там только ссориться. Мне не хотелось, чтобы разрастающийся конфликт уничтожил воспоминания о прошлых поездках, чистые и хорошие. Осознав наконец, что мы оказались в тупике и я больше не в состоянии поддерживать то, чего нет, и услышав от Лидуси: Поехали на выходные в Крацлав, я понял, что она бросает на чашу весов последний аргумент — воспоминания, и мне надо соглашаться: это ее право. Хотя я не находил в себе ни веры, ни даже, может быть, доброй воли, одну жалость — к ней, к себе, — и предчувствовал, что все выльется только в лишние два дня кошмара.

Предыдущая неделя тянулась в страшном напряжении — в бесконечных разговорах об одном и том же, только с каждым разом все более тихих, все более безнадежных; мы не читали газет, в телевизор смотрели невидящими глазами, словно умер кто-то близкий и еще лежал здесь, в квартире. И само собой, пропустили сообщение, что ожидается наводнение. Нас озадачили длинные вереницы машин, тракторов и подвод, тянувшихся по шоссе, — правда, когда мы уже почти были на месте. Регистраторша в «Парковой» три раза переспросила, знаем ли мы, что творится, и в самом ли деле хотим остаться. Лидия в конце концов достала свое журналистское удостоверение, а я лишь стоял и кивал, а может, и того не делал.

Был вечер, пятница, 10 мая. Утром мы бродили по Крацлаву, поддавшись настроению безлюдных улочек под низкими сизыми тучами, глядели на бурые воды Потомука и осмотрительно разговаривали только о том, что происходило вокруг. А происходило, к счастью, много чего. Грозящий катаклизм отодвигал на второй план перспективы нашего брака, и я даже повеселел: как ни ужасно это звучит, но мне эта тема уже до того надоела, что я согласился бы даже на потоп, лишь бы не возвращаться к ней снова. Лидуся с радостью подстроилась под мое настроение, и, хотя в тот день в Крацлаве всем было не до смеха (по городу ездила передвижная радиоустановка и без конца повторяла сообщение о приближении последней кульминационной волны), мы целое утро дурачились, как дети.

Но чем больше Лидуся верила, что наш союз спасен, тем сильнее она меня раздражала. Не стоило обольщаться: меня злило облегчение, которое читалось в ее глазах, а перспектива возвращения домой в компании друг друга казалась еще кошмарней, чем необходимость сказать «прощай».

Если бы она по крайней мере не чувствовала себя так уверенно. Но когда мы после ужина пошли к реке, и она, подпрыгнув, как молодая коза — так я подумал про себя, давая волю нараставшей злости, — понесла какие-то пошлости о половинках яблока, о союзах, скрепленных пережитыми испытаниями, и дальше в том же духе: о дереве, доме и сыне, — я подумал, поражаясь собственной низости: Боже, пусть разразится что-нибудь ужасное, только бы не слышать этого больше. Когда я очнулся, мы стояли перед мостиком, путь нам преграждала красно-белая лента, а я, должно быть, молчал уже очень давно, потому что Лидуся опять смотрела на меня со страхом.

И я ощутил внутри какую-то раздвоенность, словно одноклеточное, застигнутое в процессе деления: передо мной стояла женщина, которой я неоднократно искренне признавался в любви, особенно здесь, в Крацлаве, — тем не менее в ее глазах, испуганных и молящих, было что-то невыносимое, что-то, из-за чего мне хотелось ее ударить, но вместо этого я вдруг произнес:

— Уходи.

— Анджей, ты что? Зачем все разрушать?

— Уходи. Собирайся и уезжай, я не хочу тебя больше видеть, все, конец. Поняла? Сколько раз тебе говорить? Я тебя не люблю, уходи, оставь меня одного.

Она еще раза два повторила мое имя, и я вдруг ощутил жалость и страх и даже подумал: если она еще раз повторит: Анджей, то не знаю как, но как-нибудь я все откручу, верну назад. Однако она произнесла что-то другое, чего я в первую минуту не понял, пораженный горькой улыбкой, на мгновение исказившей ее лицо. А потом Лидуся повернулась и убежала, и только тогда до меня дошло, что она сказала: Потомук. Почему? Потомук. Я засмотрелся вниз, на Крацлавку, меня толкали какие-то люди, вода пенилась под брюхом моста, а когда спустя час опасность наводнения миновала, я уже знал, шагая по длинной дубовой аллее, что Лидуси больше не будет, что в нашей комнате остались лишь мои вещи.

— Пани Лидия согласилась, — повторил посетитель. Помолчал немного, оценивая произведенный эффект, и добавил: — Она это выдержит, а вы нет?

И вот она идет, подпрыгивая, со мной под руку, словно и в самом деле не знает, что, в соответствии со сценарием, нам придется сейчас разыграть, словно, умея жить одним счастливым мгновением, она забыла о том, как я поступил с ней год назад. Идет и рассказывает, что идеальных браков, которые бы ни разу не дали трещину, не бывает, что люди — как половинки яблока, но иногда поддаются ощущению безнадежности, раздражению, желанию сменить роли, да что там — сменить партнера. Но если через это пройти, говорила Лидуся, переплыть через это море, то откроешь берег и на другой стороне, а пережитое станет бесценным опытом, который скрепляет союз. А на новом берегу, продолжала она, придется заново выстраивать отношения, и наверное, это имеют в виду, когда говорят, что мужчина должен построить дом, посадить дерево и родить сына. Зрелый мужчина, который со своей женщиной прошел через испытание и выдержал его. Так она говорила, а я тем временем подводил итоги минувшего года, соображая, чего я, собственно, добился, неужели пустая квартира с телевизором вместо живой души и ясное осознание, что мое присутствие в жизни друзей столь же приятно, сколь не обязательно, — именно то, к чему я стремился. Мы остановились перед красно-белой ленточкой у входа на мостик. Мне почудилось, что он дрожит под напором воды. Лидуся посмотрела на меня испуганными глазами, а я подумал со злостью, что этот вечер — ее звездный час, ведь до журфака она безуспешно пыталась поступить в театральную школу. А может, размышлял я, она все-таки вспомнила финал, предусмотренный сценарием? Я сам думал о нем с отвращением. Но и с облегчением. И с отвращением. Раздираемый этим противоречием, я набрал полную грудь воздуха и произнес — мне казалось, тише, чем год назад:

— Уходи.

— Анджей, ты что? Зачем все разрушать?

Будто я знал зачем — с пронзительной ясностью я ощутил, что не в состоянии повторить те слова: пусть этот эксперимент летит в тартарары вместе со всем этим кошмаром, в котором мы пребывали с самого утра. Я вспомнил умильную улыбочку сотрудника Института водного хозяйства из отдела нетрадиционных методов. А здесь рядом стояла и ждала моих слов женщина, которая была для меня важнее какого-то поганого метода борьбы с наводнениями — и почему именно она должна заплатить за то, что никто не позаботился об укреплении дамбы, заклокотало во мне, — и я схватил ее за руку и начал кричать, что нет, я был не прав, нам нужно начать все сначала. Лидуся вырвалась и сказала: что ты говоришь, ты должен был другое говорить, а я твердил, как в лихорадке: ты молодец, что согласилась поехать, но ни Крацлав того не стоит, ни этот хренов эксперимент, все, что я сказал тебе тогда, — неправда. — Анджей, Анджей, она пыталась меня перебить, мостик со стоном приподнялся и вдруг исчез, по склонам дамбы стекала вода, нас разделили какие-то люди, подхваченные течением лодки амфибии спасателей. В тучах застрекотал вертолет, шаря лучом прожектора по размытой земле, по улицам где все прибывала вода, и внезапно в снопе желтоватого света я увидел светловолосую голову Лидуси, уносимую потоком, как детский мячик, все дальше и дальше, между покосившимися фасадами домов в глубь обезумевшего каньона, впрочем, может, мне это показалось, наверняка только показалось, твердил я про себя, а чьи-то руки втаскивали меня на амфибию, заворачивали в одеяло. Вы все испортили, услышал я. Какой стыд. Какая издевательская усмешка на лице типа, подающего мне чай в алюминиевой кружке.

Singles collection

Когда у Рысека умер отец, все приняли это близко к сердцу, во всяком случае: Зося, секретарша директора; Томек, корректор; рекламщики Алек и Януш; и даже наша начальница, которую все звали Шефиня, ибо она сама так пожелала. Мы опубликовали некролог, приготовили к похоронам огромный венок от Фирмы, словом — пытались продемонстрировать коллеге, что его переживания нам не безразличны. И не только потому, что важнейшей составляющей имиджа нашей фирмы являлись неформальные связи между сотрудниками, для чего организовывались корпоративные вечеринки и свято соблюдалась традиция называть друг друга только по имени, — правда, за исключением новой начальницы отдела, но и та вскоре самолично придумала себе ласковое прозвище (как-никак она была здесь главной). В данном случае причина лежала глубже — многие из нас выросли на передачах одного старого музыкального редактора, который до конца восьмидесятых вел по воскресеньям свою знаменитую вечернюю программу, где крутил разные пластинки с хитами. Когда Рысек пришел к нам работать, мы сразу обратили внимание на его фамилию и при первом же удобном случае выяснили, что это не случайное совпадение. Его рассказ об отцовской коллекции синглов, которые мы так любили слушать и которые стояли у него дома на двух допотопных стеллажах в большой комнате, произвел на нас впечатление. С этого момента мы признали Рысека своим, хотя очень быстро поняли, что на самом деле упоминаний об отце он не любит. В комнате у дизайнеров даже произошел спор на эту тему — конечно, в его отсутствие. Одни говорили: кому понравится, что тебя воспринимают исключительно как сына своего отца, другие утверждали, что бывший ведущий музыкальной программы, уйдя в новом тысячелетии на пенсию, стал невыносим, и наконец, третьи считали, что пролить свет на сложное отношение Рысека к нашим славословиям в адрес передач двадцатилетней давности могли бы более точные сведения о его матери, которая, если верить пересудам, в 1982 году покончила жизнь самоубийством.

Сам я был сторонником последней версии. Мы жили с Рысеком рядом и не раз, желая как следует выпить на корпоративной вечеринке, оставляли служебные машины около дома или на служебной стоянке и вместе возвращались домой на такси. Меня поражало, что сослуживец, независимо от количества выпитого, ни разу не заговорил о матери, а когда я в самом начале нашего знакомства задал о ней совершенно невинный вопрос, замолчал и вышел у своего дома, даже не попрощавшись. Тогда я простодушно подумал, что ему стало нехорошо (после организованного и спонсированного нашим клиентом конкурса, кто больше выпьет пива, мы неосмотрительно перешли на виски) или — уже не простодушно, а язвительно — что таким образом он увернулся от платы за такси. Но назавтра он принялся настойчиво допытываться, сколько мне задолжал, и второе предположение отпало; а позже — в процессе обсуждения с дизайнерами — ситуация уже совершенно прояснилась, и я пришел к убеждению, что Рысек таит в душе обиду на отца, который во время траура пускал в эфир танцевальную музыку.

Так или иначе, но смерть отца, с которым они жили вдвоем много лет, должна была его потрясти, раз уж потрясла нас, — целую неделю до похорон мы выполняли его служебные обязанности, а Зося с согласия Шефини даже обзвонила похоронные бюро, чтобы убедиться, что с Рысека не взяли лишнего. Однако, когда наутро после похорон он не появился на работе, поначалу все почувствовали легкое раздражение (мы как раз боролись за контракт на проведение рекламной кампании универсального чистящего порошка, и дел было невпроворот) — этим, наверное, можно объяснить, что только в четверг к середине дня мы забеспокоились всерьез. Оказалось, что Зося уже много раз оставляла ему сообщения на автоответчике сотового, что телефон в квартире не отвечает, и вообще по-хорошему следовало бы поехать к нему и все выяснить на месте. Выбор пал на меня, поскольку Шефиня знала о наших с ним совместных возвращениях: сложилось впечатление, будто мы близкие друзья, что было не совсем так. Отнекиваться было неудобно, впрочем, под это дело она отпустила меня с работы на два часа раньше — значит в самом деле волновалась.

Делать нечего, я сел в машину и поехал. Имея опыт участия в переговорах, я по дороге представлял себе разные сценарии развития событий; наиболее правдоподобный вариант — дверь закрыта наглухо, никто не отвечает — меня напрягал, ибо не оставлял другого выбора, кроме как просто уйти, пожав плечами, или, рискуя показаться паникером, позвонить в полицию. Я включил радио, чтобы хоть немного отвлечься, но там как назло шла передача-воспоминание, и воспроизведенный в эфире со старых магнитофонных лент голос Рыськиного отца окончательно испортил мне настроение.

Начался дождь, зловеще рокотал гром, «дворники» на лобовом стекле едва успевали смахивать воду, капли дождя громко колотили по крыше. Для парковки около дома не нашлось места, там раскорячился, перегородив своей грязно-оранжевой тушей половину мостовой, какой-то мусоровоз, а может, поливальная машина. Ища, где остановиться, я чуть не сбил старушку, которой взбрело в голову неожиданно выйти из-за стоящих автомобилей. Я уже отъезжал, а она все еще продолжала меня честить: за неосторожную езду, за дождь, за плохих внуков, и синий платочек все плотнее облеплял ее седые космы. Наконец я свернул в боковую улочку и выключил мотор. Хорошо, что зонт у меня всегда с собой: отсюда до перехода было добрых двести метров, а ливень только усиливался. Сделав два глубоких вдоха, словно собираясь войти в холодную воду — по сути, так оно и было, — я выскочил из уютного салона машины в отвратительно мокрый мир. Тротуар представлял собой одну огромную лужу; сделав пару шагов, я почувствовал, что штанины стремительно впитывают воду, набухают и холодят ноги; ботинки, конечно, сразу промокли. Чертыхаясь, я добежал до подъезда. Толкнул дверь — домофон, к счастью, не работал. Я не стал вызывать лифт и помчался на третий этаж, словно хотел убежать от холода, который подбирался уже к бедрам.

На мой второй звонок Рысек открыл дверь, а я стоял и не знал, с чего начать. Но он, не дожидаясь моих слов, пошел обратно в глубь квартиры, на ходу бросив: Молодец, что пришел. Я направился за ним. В квартире стояла какая-то кислая вонь, словно здесь не проветривали месяцами, годами. Мебель по моде шестидесятых, с оббитыми углами, коврик в коридоре — настолько грязный, что невозможно различить узор, — все это совершенно не совпадало с моими представлениями о жилище перспективного руководителя проектов.

На кухонном столе стояло не менее десяти стаканов с недопитым чаем — похоже, Рысек решил не тратить времени на мытье посуды; дверцы буфета, впрочем, были полуоткрыты. Мы вошли в большую комнату, и под ногами у меня что-то захрустело. Осторожно, крикнул Рысек.

Казалось, по комнате пронесся ураган или там поработала команда на редкость зловредных агентов безопасности. Через всю столешницу шла глубокая, похожая на рану, безобразная царапина, ребро криво прислоненного к стене стеллажа потрескалось и облупилось, как от удара. На диване валялись разбитые полки, а пол был устлан сотнями маленьких черных пластинок, поцарапанных, раздавленных, в конвертах и без. В воздухе так сильно пахло ацетоном, что аж першило в горле, а на глаза наворачивались слезы.