Ночной маршрут (сборник)

— Но что случилось? — снова спросил я, чувствуя охватывающий меня страх. Эти ветви над головами, сгущающийся сумрак, пустошь, которая — с тех пор, как я ее впервые увидел, — казалась мне жутковатой, почти из фильма «ужасов»… И теперь эти взволнованные люди, слишком уж хорошо вписывающиеся в окружающий пейзаж.

Пани Мария схватила меня за локоть и, понизив голос, сказала:

— Кто-то вселился в нашего ксендза.

— Да какое, к черту, вселился. Свихнулся он, — сердито прервал ее один из мужчин. — Так всегда бывает, когда мужик без бабы живет.

Все заговорили наперебой, и я долго не мог ничего понять. В конце концов я крикнул: «Люди!» — и наступила тишина.

— Люди, — повторил я спокойнее. — Если нужна моя помощь, я должен понять, что случилось. Где ксендз Ирек?

— Закрылся с детьми в подвале, — объяснил мужчина, который прервал пани Марию. — Они пришли к нему в воскресную школу. Один убежал. Он не хочет их выпускать. У него оружие, обрез, что ли, который он здесь нашел.

— Мы пробовали войти, но он сказал, что всех детей поубивает, — добавил другой.

— Может быть, вы попробуете? — Пани Мария смотрела на меня с надеждой.

Я кивнул раньше, чем успел подумать, но у меня просто не укладывалось в голове, что Ирек способен на что-то подобное. Люди тотчас расступились, образуя коридор до самого дома. Вдруг я понял, что если мой друг сошел с ума — а похоже, это так, — то здесь нужен специалист, а не я; но отказываться было поздно.

— Когда приедет полиция? — спросил я нерешительно.

— Скоро, но у вас лучше получится. Друга он послушает. За дверью сразу налево, там вход в подвал. Попробуйте, — ответили мне несколько голосов.

Очень медленно, осторожно я поднялся на крыльцо. Нажал дверную ручку, заглянул внутрь. Почувствовал знакомый запах вощеных полов, старых стен, варенья, приготовленного пани Марией, — ничто не вызывало беспокойства. В доме царила тишина. Тем не менее у меня по спине побежали мурашки.

— Ирек? — позвал я.

Никто не ответил.

— Ирек? Это я, Анджей, — повторил я.

Молчание. Лесенка слева, ведущая вниз, уходила в темноту. Ступенька за ступенькой я погружался в нее, держась рукой за грязную каменную стену, чтобы не упасть. Глаза постепенно привыкали к сумраку. Подвал оказался глубже, чем я предполагал — я никогда раньше сюда не заглядывал, — только после трех поворотов я попал в просторное помещение, разделенное несколькими рядами толстых столбов. В глубине что-то шевельнулось.

— Ирек, это я, — сказал я (надеясь, что успокаивающе). Голос у меня дрожал.

Снова тишина, если не считать то ли шорохов, то ли вздохов, которые долетали из темноты. Я обо что-то споткнулся: под ногами лежали какие-то железки. Думая о том, как это ужасно, я наклонился и поднял толстый прут. Поблизости раздалось глухое ворчание; я выпрямился и в панике стал размахивать своим оружием, рассекая со свистом густой черный воздух.

— Уходи, — глухо прорычал кто-то. Это не мог быть голос Ирека. — Уйди и оставь нас.

— Ирек, — повторил я неуверенно. — Отпусти детей. Люди волнуются.

Мне начало казаться, что я вижу их: какие-то едва различимые тени, сгрудившиеся в дальнем углу подвала, несколько маленьких фигурок и одна большая, возвышающаяся над ними. «Если он на самом деле вооружен…» — промелькнуло у меня в голове, и я на всякий случай спрятался за столб.

— Умру, умрут, умрешь, — послышалось бормотание. — Лучше теперь, чем потом. Когда я этого хочу, а не когда Он нас призовет.

— Ирек, не дури, — отозвался я. — Это не смешно. И у меня есть оружие.

— Тебе так кажется? — Я с трудом понял, что он сказал. Это было скорее рычание, а не голос.

Рубашка у меня прилипла к спине. Я надеялся, что ответивший мне (Ирек?) видит в темноте не лучше меня. Перебежал к следующему столбу, прижался к нему, как будто это была моя мать. Он все еще не стрелял; зато четко стало слышно его хриплое дыхание. Четко, очень четко; где-то совсем рядом со мной.

— Я здесь, — зашептало мне что-то на ухо.

Я махнул прутом и ударил по чему-то мягкому. Дети, бегите! — закричал я, услышал, как что-то упало на глинобитный пол подвала, вокруг нас затопали, чьи-то ногти царапнули меня по щеке, что-то потянуло меня за руку, я упал на колени и выронил свое оружие, ища опору, почувствовал под пальцами холод ствола; перекатился на спину, схватил пистолет, чье-то тело придавило меня к земле, я чувствовал его дыхание, вонючее, как выгребная яма, мы боролись, он уже вцепился мне в горло, я выстрелил, выстрелил в друга, надеясь, что не попал, и в то же время надеясь, что не промахнулся, выстрел оглушил нас обоих, мне удалось столкнуть его с себя, я вскочил и, не сумев удержать равновесия, снова упал и откатился назад. В видневшуюся далеко наверху дверь выбежал мальчик. Мы остались одни. Хуже всего было то, что я теперь не знал, где он.

— Здесь, — шепнуло что-то слева, как будто прочитав мои мысли. Недолго думая я выстрелил в ту сторону. Это не Ирек, убеждал я себя. Мне на голову осыпалась штукатурка.

— Здесь, — шепнуло что-то справа.

Я начал стрелять наугад, бросившись вдогонку, а оно уворачивалось, скрывалось за столбами, я боялся и ненавидел его, и было совсем черно, потому что в воздухе клубилась пыль, осыпающаяся штукатурка и пыль, мне стало нечем дышать, я метался из стороны в сторону, зная: или он меня, или я его, а он мог быть где угодно — за моей спиной, возле самого затылка, под ногами, он был повсюду, повсюду, не было такого места, где я бы почувствовал себя в безопасности, темнота ожила, тянула ко мне руки, по щеке у меня текла кровь, вдруг я увидел его в светлом прямоугольнике двери на лестницу: он убегал наверх, у меня кончились патроны, я остался один; но почему меня не покидает страх?

Я тяжело дышал, послышались какие-то голоса, это крестьяне заглядывали вниз и кричали:

— Есть! Есть! Мы его поймали! Вы живы? Можете выходить!

А я, рыча, пятился от этих голосов в темень подвала. Я хрипел, возможно, от пыли, да, наверняка от пыли, и не мог выдавить ни слова, только все еще чувствовал этот страх, да, я их боялся, я всего боялся, и себя боялся тоже, да: себя я боялся больше всего и, не в силах вынести того, что я один, и не в силах вынести того, что за мной придут, и себя не в силах вынести, я наконец выдавил хрипло:

— Только попробуйте сюда спуститься! Попробуйте! Только попробуйте!

Сосед

В новую квартиру мы с Эвой переехали в мае, и, наверное, уже тогда, в самом начале, возясь с креслом, которое не хотело проходить в дверь, мы увидели на лестничной площадке Антека. Да, скорее всего именно тогда: он наблюдал за нами из глубины коридора — его дверь была слева в самом конце, — а потом направился к нам раскованной и вместе с тем словно бы тщательно рассчитанной, заученной походкой и, глядя на Эву, сказал, форсируя голос: давайте я вам помогу, так будет легче. Все произошло в какую-то долю секунды, в следующий момент мы уже налегли вдвоем, и эта борьба с неподатливой материей объединила нас, Эва оказалась в стороне, она стояла возле стены и весело поглядывала то на меня, то на него; когда подлокотник вдруг перестал цепляться за выступ задвижки — для этого пришлось поднять кресло на высоту плеч, — мы торжествующе закричали: Есть! — и тогда Антек деликатно ушел, мы, кажется, даже не спросили, как его зовут. Но на протяжении всей следующей недели мы встречались в лифте и в конце концов представились друг другу; то, что меня зовут Анджей Вальчак, а его Антек Вильчик, всех нас немного рассмешило. Эва заметила, что мы — его должники, в ответ он запротестовал: пустяки, это всего лишь кресло! — а поскольку он держал в руках «Любовь во время чумы» Маркеса, начался разговор о книгах, Эва обожала «Сто лет одиночества», но этого романа не знала, Антек обещал, что одолжит ей, как только дочитает, и несколькими днями позже постучался к нам во время новостей. Я был не слепой и видел, что Эва произвела на него впечатление, но его отточенное обаяние плюс запах шикарной парфюмерии обволакивал всю нашу тройку, так что я покорился, нет, не покорился, я сам хотел, чтобы он бывал у нас, я даже любовался им, когда он пожирал глазами Эву, потому что я видел это именно так: он пожирал красоту, которая принадлежала мне.

Он часто приносил с собой книги, которые его заинтересовали или возмутили; он хотел о них говорить, а поскольку и у нас была довольно большая библиотека, в результате сложилась традиция обмениваться книгами. Только когда Антек обмолвился, что мы, собственно, могли бы договариваться о покупках, чтобы не обзаводиться одинаковыми экземплярами, я решил, что это уже чересчур: он был нашим соседом, даже, допустим, другом, но уж точно не членом семьи. Эву тоже несколько смутило его предложение, поэтому он быстро пошел на попятный, отпустив какое-то ироническое замечание в свой адрес. Он всегда был на высоте, что и говорить. За глаза мы называли его Читатель.

В тот день Эвы не было дома, а я сидел над проектом, который должен был вечером сдать, и поэтому, когда раздался звонок в дверь, долго колебался. Отношения с Антеком охладели, книгами мы обменивались, как и прежде, но совместные вечера за чашечкой кофе вдруг прекратились, может, именно из-за того предложения насчет общих покупок. С другой стороны, нужно было расплачиваться за квартиру, поэтому я вовсю брал халтуру, и у меня совершенно не оставалось времени на книги, даже Эва уже не ворчала, что я глупею: ясно, что кто-то должен зарабатывать, но ведь не она же, учительница французского. Итак, я ждал, не вставая из-за письменного стола, когда незваный гость уберется прочь, в первую минуту мне и в голову не пришло, что это может быть он, я скорее ожидал свидетелей Иеговы или коммивояжеров, сновавших в последнее время по нашему дому со странным упорством, но когда звонок раздался во второй раз, решил: а вдруг это кто-то по важному делу, к тому же я все равно упустил мысль, так что чем раньше я открою дверь, тем скорее смогу снова сосредоточиться, перестав гадать, кто там был и почему уже ушел. За дверью стоял Антек, он рассыпался в извинениях и уверял, что Эве необходимо получить эту книгу до вечера, поэтому возьми — и не буду тебе мешать, — он исчез, виновато улыбнувшись мне на прощание. Книга была в кожаном переплете, таких теперь не делают, я даже понюхал ее, запирая дверь, и потом еще раз, вернувшись в большую комнату, две стены которой занимали полки. Машинально взглянув на титульный лист, я долго смотрел на него, не понимая, что случилось с моим зрением: знакомые слова из букв не складывались, это была какая-то абракадабра, совершенно незнакомый язык, который Эва тоже не могла знать. Я заглянул дальше: все то же самое, страницы бессвязных букв, даже без знаков препинания между словами, иногда начинало казаться, что слова содержат какой-то смысл, но текст тут же превращался в строчки хаотичных знаков, как будто автор стучал по клавиатуре, которой не знал, при том с завязанными глазами.

Заинтригованный, вместо того чтобы вернуться к проекту, я листал дальше, соображая, зачем моей жене такая странная книга; мне пришло в голову, что это может быть какой-то шифр, я перескакивал взглядом со строчки на строчку, пробуя отсчитывать каждую вторую, десятую, пятнадцатую букву, «чтобы избежать опасности, я отправился на север», — удалось мне прочитать, но потом, видимо, поменялся ключ, «это не король Сьель придумал» — гласила последняя строка текста, прочитанная задом наперед, еще где-то было: «что-то произойдет, верьте в паркового сторожа». Что за король Сьель? Я спохватился, что не слышал о таком короле. В середине книги торчал сложенный пополам листок бумаги, я посмотрел: в этом месте шрифт пересекала виньетка, узор которой, на первый взгляд абстрактный, мне показался настолько непристойным, что я почувствовал нахлынувшую на меня волну непонятного возбуждения. С отвращением я отложил книгу на полку, но она там не удержалась и грохнулась на пол, как только я отвернулся. При этом из нее выпала закладка, и когда я перелистывал страницы, чтобы засунуть ее на место, краем глаза заметил, что внутри сложенного пополам листка Антек накарябал несколько фраз:

«Я не могу забыть твое обнаженное тело. Вкус твоих плеч. Запах твоих бедер. Я хочу тебя, любимая, ты, наверное, даже не можешь себе вообразить, как сильно».

Я стоял и таращился на это письмо-не-письмо, потому что Антек, конечно, мог написать его по какой угодно причине, хотя проще всего было бы признать, что он написал это Эве, рассчитывая, что она прочитает записку. Но именно это не укладывалось в голове. Я вдруг почувствовал холод, машинально сложил листок и сунул его в книгу, не выбирая куда; это выглядит правдоподобно, подумал я — занятый чем-то другим Антек случайно оставил черновик письма, адресованного какой-то женщине, в книге, которую принес, а я поступил бестактно; поэтому, чтобы отвлечься, а заодно и успокоиться, я начал думать, как положить книгу, чтобы она не упала на пол второй раз, и вместе с тем — чтобы о ней вспомнить, когда вернется Эва. В задумчивости я снял со средней полки Кортасара, поставил на его место кожаный том и только тогда заметил, что из «Игры в классики» торчит сложенный пополам листок в клеточку. Я вытащил его, охваченный страшным предчувствием:

«Моя любимая, как трогательны твои веки, пушок на твоей шее и то место на спине пониже шеи, где косточки выглядят так, будто ты прячешь под кожей распятую птицу. Я обожаю тебя, Эва».

Теперь уже сомнений не осталось, и у меня задрожали руки. Слева стояло полное собрание Достоевского. Я бросил Кортасара на пол и схватил первый том «Братьев Карамазовых». Так и есть, здесь я тоже нашел листок:

«Эва, я знаю, это ужасно. Я понимаю твои мучения. Но что-то произошло между вами, если нашлось место для меня. Приди ко мне еще сегодня, умоляю».

В «Преступлении и наказании»:

«Эва, от твоих поцелуев у меня кружится голова. Будь что будет, я все готов отдать еще за один поцелуй. Не наказывай меня тем, что не приходишь, умоляю».

Но ведь «Бесов» я недавно держал в руках! Тем временем и здесь был листок, неизвестно зачем оставленный, и в «По ком звонит колокол» Хемингуэя, и в «Тошноте» Сартра, и в «Конопельке» Редлинского. Книги летели на пол, письма — по одному, по два, по нескольку — сыпались из них, как снег, в иных томах, казалось, было больше писем, чем страниц, не имело смысла это читать, и так все было ясно. Я бросился к двери, готовый его убить, это правда: в последнее время я не уделял Эве много внимания, но она была моя, моя, и никто не имел права вмешиваться, я хлопнул дверью и вдруг, уже в коридоре, с подозрением присмотрелся к ее поверхности. Под глазком рукой Эвы было написано: «Я живу здесь, Эва», — я помню, как она выводила буквы моим черным фломастером, мы оба смеялись, но кому адресовано это сообщение? Мне? А через несколько шагов, уже на стене, разрисованной, как мне казалось, любителями граффити, я увидел слова: «Я люблю Антека» — и разве почерк не был похож на Эвин? Теперь, вместо того чтобы быстро направиться к его квартире, я еле плелся, замедляя шаг, разглядывая произведения местных художников, «жду в три часа» — кричали разноцветные буквы, «приходи сегодня утром, он выходит в восемь», а дальше: «я дам тебе все, что пожелаешь, у тебя красивая жопа, обожаю, когда ты меня ласкаешь, почему ты не пришла, сука, сладкий хуй». Невозможно, чтобы это были они, сопротивлялось что-то во мне, но надпись у самого выхода на лестницу показалась мне однозначной: «Умоляю, перестань притворяться и брось его раз и навсегда. Антек». Я часто проходил здесь и ни разу не нашел времени присмотреться к этой настенной пестроте; как в музее, переходил я теперь от экспоната к экспонату, скользя взглядом по этим пятнам и линиям. Длинная красная черта, о которой (помню) я говорил Эве, что нужно бы попросить дворника замазать ее, потому что она исключительно уродливая, оказалась вытянутой на полкоридора крышечкой над «т» в надписи: «Твоя навсегда Эва». чем ближе к двери Антека, тем тексты становились непристойнее, точнее (если попробовать быть объективным), более интимными, как будто любовники записывали свои крики страсти, вырывавшиеся со стоном заклятия, непонятно зачем фиксируя их на серой стенной панели. А дальше снова: «я дома весь вечер» и «не могу дождаться пяти часов». Незаметно я дошел до его квартиры, через секунду мне предстояло наброситься на него с кулаками — хотел ли я этого в действительности? — и вдруг я ни с того ни с сего посмотрел на свою футболку, которую Эва привезла мне из Парижа, надпись на ней гласила: «Oh, oui! maintenant!»[8] И тут Антек открыл мне дверь, как будто ждал меня.

Я глубоко вздохнул и вдруг услышал, как говорю: «Я получила твое письмо, меня тоже возбуждает твой запах». Я зажал рот, но язык напирал, протискивался между зубами, душил меня, я вынужден был уступить, и из меня понеслось дальше: «Любимый, муж сегодня вечером отвозит проект, его не будет около двух часов. Я могу прийти к тебе, если хочешь. Дай мне знать. Твоя навсегда Эва».

«Здрасьте!»

Я проснулся от ужасного кошмара: мне снилось, будто я уже взрослый и моя жена изменяет мне с соседом, договариваясь с ним о встречах при помощи записок, вложенных в книги, которыми они обмениваются. Взглянув на часы, я оторопел: почти девять, в школе уже час шли уроки — видимо, мама, уходя на работу, забыла меня разбудить. Но чтобы моя мама забыла о чем-то, связанном со мной? После смерти отца она всю свою энергию направила на меня, это было приятно, но в то же время мучительно. И я, конечно, давно взбунтовался бы, если бы не боялся причинить ей боль. Я тоже тяжело пережил внезапный уход отца и, хотя прошло много месяцев, все еще ловил себя на том, что думаю, как он отреагирует на то или иное событие, успех или поражение, и с опозданием понимал, что никогда уже этого не узнаю. Вместо него мама дарила мне безоговорочную любовь, неустанно мной восхищалась, что — я знал это — вызывало у моих одноклассников сочувственные улыбки, как и вынутые из ящиков дипломы со всевозможных конкурсов (рисунок, декламация, олимпиада по истории и так далее), которыми она украсила стены моей комнаты. Тем не менее я чувствовал себя более зрелым, чем они, и понимал, а может, интуитивно ощущал ее потребности, а также то, что не могу такого понимания ждать от них. Сегодня, видимо, я спал слишком сладко, особенно трогательно, и мама решила устроить мне внеочередной День ребенка. Я не мог вспомнить, предстояла ли мне в школе какая-нибудь контрольная, но — я был уверен — в случае чего мама написала бы убедительную записку учителю, так отчего же не воспользоваться неожиданными однодневными каникулами. Потому-то я и застилал спокойненько постель, бессмысленно пялясь на надпись: «Анджею Вальчаку за первое место в конкурсе на плакат, посвященный Дню учителя», потом мимо стеллажа с кубком «Анджею Вальчаку за первое место в межшкольных соревнованиях по плаванию» прошествовал на кухню. Завтрака я не нашел: может, мама все-таки сама проспала и выходила второпях? Я направился к входной двери, чтобы проверить, закрыла ли она по крайней мере замок. Нет: дверь поддалась, стоило нажать на ручку. Я уже собирался вернуться в переднюю, когда мое внимание привлек наш сосед, пан Вильковский: он сидел у своей двери на полу, прислонившись к серой стене, как будто чего-то ждал. Не выпуская ручки, я шагнул в его сторону, но не спросил, как он себя чувствует, вдруг заметив, что коридор, проходящий через весь корпус, заполнен людьми — сидящими прислонившись к стене или на корточках; все соседи вышли наружу и молча чего-то ждали. Один или двое посмотрели на меня без интереса, а потом отвернулись, не проронив ни слова. Надо спросить, что случилось. Я хотел было спросить, но мне стало страшно.

Я вернулся в квартиру. Все это было слишком странно, и с внезапным ужасом я подумал, что не знаю, где теперь мама. Может, она сидела где-то там, с другими, а я не заметил ее в полумраке коридора? Но я боялся снова выйти на лестницу; с другой стороны, почему она должна там оказаться; и, в конце концов, я уже почти взрослый, соседи скорее ведут себя странно, но нужно позвонить маме на работу — может, она знает, в чем дело. Ко мне вернулась смелость, я снова почувствовал себя мужчиной, хотя и не без дрожи набирал номер. Подойди, подойди быстрей, шептал я сквозь стиснутые зубы, пока сигнал в трубке ритмично урчал.

Вдруг что-то обнадеживающе щелкнуло. Слушаю, раздался в трубке оживленный голос мамы. Меня потрясла эта безмятежность в ее тоне, как будто, пока я спал, она вдруг вышла из тени, преодолела боль того дня, когда ушел отец. И стало светлее в это тревожное утро, так что: доброе утро, мама, с облегчением сказал я, это Анджей. Хорошо, что ты здесь. А моя мама ответила: Анджрей? Здрасьте! Не знаю я никакого Анджея, и положила трубку.

Храм любви

Осенний вечер, в квартале одно за другим зажигались окна, словно сигнальные огни на боевых постах, объявляющие о готовности к большой тайной облаве. На стенах повыше, медленно погружающихся в темноту, — по восемь огоньков в одном ряду, всего — шестнадцать рядов. На тех, что поменьше, — по двенадцать огоньков в одном ряду, всего — четыре ряда. Внизу все реже мелькали машины и пустеющие автобусы; они обшаривали светом фар тротуары, точно в поисках беглецов. Одинокие фигурки спешили укрыться от них в глубине бетонных домов. Холодный ветер пробирался сквозь бурую щетину вытоптанных днем газонов. Отсеки лестничных клеток вспыхивали и гасли в неопределенном, едва заметном ритме. Вблизи низких гаражей пурпурным пламенем полыхал мусорный контейнер.

Окно Эвы и Антека ничем не выделялось, может, только светилось ярче, потому что лампа у них стояла прямо на подоконнике, освещая кресло с высокой спинкой. Рядом — скамья и еще одно кресло, пустое. Эва отложила книгу. Прислушалась. Из соседней комнаты поносилось монотонное щелканье компьютерных клавиш: муж готовил презентацию отдела на конференции в Кракове, куда собирался завтра. Когда он работал, телевизор был выключен, чтобы ничто его не отвлекало, впрочем, Эва все равно предпочитала читать. Она всегда любила читать, любила тишину, нарушаемую шелестом страниц, едва ощутимый аромат жасминового чая, который остывал в чашке, стоящей рядом, и чтобы из другой комнаты доносились неясные звуки, свидетельствующие, что она не совсем одна. В конце концов, пусть доносятся из-за стены. Из коридора. И она не смогла понять, почему именно сегодня, за новым романом Варгаса Льосы «Записки дона Ригоберто», ей стало не по себе. Что-то было не так, хотя, как всегда, монотонно стучали клавиши, хотя она могла быть уверена, что муж через два часа, не позже, высунется из своего кабинета, с обычной своей улыбкой подойдет к ней и скажет: как хорошо, что ты здесь. А она насмешливо ответит: я как раз собиралась уйти. А он поцелует ее в Щеку и вздохнет, словно немного преувеличивая серьезность момента, но все еще продолжая шутить: когда-нибудь пойдешь. А у меня глаза болят. Эва переживала из-за того, что он много работает. Но каждый раз, когда она об этом говорила, он отмахивался: ты же знаешь, иначе не получается.

Они познакомились в Греции на экскурсии; в первый раз поговорили в Метеорах. В здании монастыря на высокой скале остановились перед фресками с изображением демонов, и Антек бросил, как ей показалось, в пространство: они отделились от жестокого мира, чтобы смотреть на него. Эва, стоявшая у него за спиной, поразилась, что подумала о том же. В храме не должно быть места дьяволам, прошептала она. Он оглянулся, но тут же сосредоточил взгляд на стене. Можно и иначе сказать, в его голосе прозвучало что-то похожее на насмешку, и дьявол славит Господа Бога на свой лад. Уж если все, так все. Минуту спустя они уже рассуждали о жестоком местном пейзаже, красивом и страшном, бесчеловечно насыщенном солнцем, об удивительной мудрости скульптур с пустыми глазницами, о «Мухах» Сартра и дикости мифов, которые не рассказал Парандовский.[9] Садясь в автобус, Антек признался, что изучает информатику, и Эва не смогла скрыть удивления: взглянув на ее лицо, Антек рассмеялся. Вы, похоже, не слишком жалуете людей моей профессии. Она быстро взяла себя в руки: просто вы хорошо разбираетесь в искусстве. — Компьютеры — это инструмент, ответил он, нужно также знать то, чему они могут служить. Через неделю, выходя у Дворца Культуры, Антек попросил номер ее телефона. Когда часом позже она стояла перед дверью квартиры — родители как всегда летом были на даче, — внутри послышался телефонный звонок.

Поначалу они говорили друг другу «вы»; Эве такой стиль общения казался смешным, но он точно сочетался с обстоятельностью Антека, его милой старомодностью; Антек же смущался из-за ее изысканности, в которой она не отдавала себе отчета. Они перешли на «ты» только после первого поцелуя, а может, несколькими секундами раньше. Перед Новым годом они поехали в горы с друзьями Антека и тогда впервые спали рядом, всего только прижавшись друг к другу на узкой кровати в шестиместной комнате. Эва прислушивалась к ровному дыханию мужчины и вдруг подумала с уверенностью, ее удивившей, что она хочет всегда слышать это ровное дыхание, что все любови, которые ей случилось пережить, не имеют никакого значения. Только слышать этот ровный ритм и иногда делать так, чтобы он ускорялся и становился гуще от страсти. Запах деревянных стен смешивался с кедровой туалетной водой Антека и теплым запахом его пота, большая рука мужчины придерживала ее за талию, в полумесяце его тела она свернулась, как кошка, как мягкая морская звезда, и, лежа к нему спиной, чувствовала, что он хочет ее. Но они не сделали ни одного движения, ни одного жеста, который открыл бы Другим их общую тайну, только утром уже иначе смотрели друг на друга, и у Эвы почти закружилась голова, когда она поняла, что они оба этого хотят и что мужчина не спешит: он протянет руку именно тогда, когда наступит подходящий момент. Она была счастлива, что нашла наконец кого-то, кто способен внушить уважение, кто импонирует ей знаниями, характером, стилем. К тому же глаза Антека были все время полны тепла и удивления, Антек восхищался каждым кадром фильма о ней, как он говорил, а когда наконец она стала перед ним обнаженная — это было в феврале, — он с минуту водил дрожащей рукой по ее плечам и животу, точно убеждаясь, что все это ему не приснилось.

Она была старше на год и как раз писала диплом; они решили, что сразу после защиты поженятся. Я буду содержать тебя эти несколько месяцев, смеялась она, потом заплатишь. Она не говорила прямо, но думала о том времени, когда родит ему ребенка, и Антек должен будет обеспечивать семью. А пока они хотели поехать еще раз куда-нибудь далеко, в том числе мечтали об Италии и Израиле, нужно посмотреть те места, откуда мы происходим, говорил он, там наше начало, добавила она, и кто знает, может, именно тогда впервые заметила, что Антек не узнал цитату. Во всяком случае, говоря о будущем, они поймали себя на том, что опять, как в Метеорах, думают одинаково, потому что обоим виделся салон самолета, уносящего их солнечным днем за Атлантический океан. И оба, когда выяснилось, о чем они думают, рассмеялись: мы как дети, сказал Антек, ведь взрослая жизнь должна выглядеть иначе.

Они поженились в августе и поселились у Антека, в квартире, оставшейся от его родителей, втроем — с его младшей сестрой. Эва не слишком любила золовку — распущенную, как она считала, лицеистку, но подавляла это чувство, успокаивая себя тем, что Антек считал естественным опекать сестру после смерти матери. Через год сестра получила аттестат, а Антеку предложили стипендию в Женеве. Они не могли поехать вдвоем, но Эва убедила мужа, что для его карьеры нужно пойти на риск нескольких месяцев разлуки; продолжать жить с новоиспеченной студенткой у нее большой охоты не было, и она вернулась на это время к родителям. Это были последние годы ПНР, и Антек по возвращении смог купить квартиру. Вскоре после 1989 года ему предложили работу в компьютерной фирме; теперь я отдам тебе свой долг, он радовался как ребенок, а Эва с беспокойством думала, что не совсем это имела в виду.

Конечно, он быстро продвигался по службе, окружал ее комфортом и даже несколько раз заводил речь о том, что она, если хочет, могла бы бросить школу и центр изучения французского, где преподавала. Но Эва решила, что начнет скучать: детей у них по-прежнему не было по разным причинам, а Антек возвращался домой поздно вечером или — если хотел сделать ей приятное и вырывался пораньше — брал работу на дом. По сути дела, ей нравилась такая жизнь — без особых обязанностей, в безмятежности, ощущение которой давала крепкая дружба, не требующая слишком много времени проводить вместе. В тишине, в ровном ритме сменяющих друг друга дней, таком же ровном, как его дыхание. Раза два она с сожалением подумала о том, что картина перелета вдвоем через Атлантический океан странно померкла, но достаточно было вообразить, что она летит точно так же, только одна, чтобы недавно купленная квартира на двенадцатом этаже представлялась салоном «джамбо»; впрочем, солнечным утром в их квартире действительно было что-то от воздушного лайнера, который уносил их в путешествие. Собственно говоря, им наверняка было бы по карману поехать в отпуск на другой конец земного шара, но Антек три года подряд в июне занимал новую должность и ему приходилось приводить в порядок дела после своего менее квалифицированного предшественника, а на четвертый год у фирмы возникли проблемы, и какое-то время казалось, что придется искать новую работу. В конце концов Эва начала испытывать угрызения совести из-за своих занятий в школе, потому что именно по ее вине они могли отправиться в поездку только летом. А чем больше проходило времени, тем яснее становилось, что поездка им необходима.

Итак, теперь для Эвы все это похоже на фильм, который, догадываюсь, она вспоминает специально для меня. Тем временем Антек вдруг выходит из своего кабинета. По его глазам видно, как сильно он устал, но при виде Эвы все же улыбается и говорит: как хорошо, что ты здесь. — Я как раз собиралась уйти, отвечает Эва, тут же становясь участницей известного обоим ритуала. Антек садится на подлокотник кресла и целует ее в лоб: когда-нибудь и правда уйдешь. А когда он начинает касаться губами ее век, Эва ловко выскальзывает из-под него и идет на кухню: мы что-то засиделись, я приготовлю ужин. Только теперь, нарезая хлеб, она задумалась, почему повела себя так, ведь они могли этим вечером заняться любовью, что в конце концов и сделают, но в кресле было бы не так, как обычно. Антек стоит в дверях кухни и вопросительно смотрит на нее. Эва начинает рассказывать о «Записках дона Ригоберто», объясняет, что это вторая часть «Похвального слова мачехе», но Антек не читал ни одного, ни другого. У меня сейчас ни на что нет времени, говорит он с виноватой улыбкой. Эва прикасается к мочкам ушей, как будто пробует вставить стетоскоп: ну так брал бы напрокат аудиокниги в Институте Слепых, фыркает, вскакивает и идет в ванную. Зачем я это сказала? — думает она, запираясь изнутри. Наполняет ванну водой и откуда-то знает, что, когда выйдет, Антек уже будет спать.

Свернувшись, я ждал, что произойдет дальше. Но час спустя она еще сидела в ванне. Когда ей становилось холодно, открывала кран с теплой водой, смотрела, как струя бурит в пене колодец, а когда вода переставала течь, прислушивалась со смешанными чувствами грусти и ярости к тишине в квартире. Что именно ее злило? Что он слишком мало читает? Ведь он и так знает больше, чем она, к тому же в Метеорах она полюбила мужчину, а не книгочея. Что он отказался от университетской карьеры, чтобы обеспечить ей комфортную жизнь? Глупость — и то, и другое. Что их вечера уже давно похожи один на другой? Но к этому она и стремилась, к ровному дыханию, в ритме которого они жили. Она взяла с полочки зеркальце и с минуту разглядывала свое лицо, немного припухшее от горячей ванны. Скоро я стану старой, прошептала она и зажала рот ладонью, испугавшись, что Антек может ее услышать. Это прозвучало как обвинение, потому что, хотя она никогда и не сказала бы вслух такой нелепости, тем не менее почему-то ждала, что он защитит ее и от бега времени. Потом опустила руку, провела ею по шее, груди, животу. Сосредоточенно ждала реакции тела. Но оно молчало, молчало уже много дней, недель, а может, даже и месяцев.

Я поднял голову, пытаясь понять, каким образом вижу все это, откуда подглядываю за ней. А потом пополз в ее сторону: мое длинное желто-зеленое тело скользило, извиваясь между ножками шкафчика для полотенец, касаясь животом холодящей фарфоровой белизны биде. Я не хотел ее напугать, поэтому очень медленно заполз на стиральную машину и только оттуда — на край ванны. Ласково посмотрел ей в глаза. Она не закричала. Шло время, мы не отводили глаз друг от друга, ее изумрудные погрузились в мои бронзовые, а мои бронзовые погрузились в ее изумрудные, и были только они — изумрудные и бронзовые круги с черными точечками в самой середине, то близко, то снова глубоко и далеко, неуловимо пульсирующие: нежностью и завороженностью. Мы оба затаили дыхание, только пена медленно оседала с тихим шелестом, исчезала в зеленоватой воде, растворяясь в ней навсегда. Я понял, что женщина ждала здесь меня. Ведь мы встречались так не в первый раз. Как теперь должны были прозвучать мои слова? Я сосредоточился, от напряженного раздумья по моему длинному телу от кончика хвоста до раздвоенного языка пробежала дрожь. В конце концов я прошипел с нежной грустью:

— Ваш муж… он, наверное, необыкновенный мужчина?

Я тебя тоже

За воздушной кисеёй, за преградой липкой кожи, в клетке плоти — там тебя нет. Наверное, ты где-то поблизости. Посмотри на меня. Но я не знаю, куда смотреть. Передо мной прозрачность, вихрящаяся и подвижная; завораживающая пустота, кишащая белыми тенями, рассеиваемыми пристальным взглядом, — тенями призрачными, сулящими прикосновение. Предвкушение необъяснимой нежности. Зыбкой. У меня позади так немного: лениво текущая вода, вместо неба — листок с выцветшими буквами, свидетельство о рождении, хранящееся много лет, и еще — пустая память, первое смятение, предсказания будущего; вязкий холод. Я на расстоянии вытянутой руки. Но с какой стороны. Но как тебя найти. Как узнать, что это ты, не иллюзия, не истома чувств. Окутанный воздухом, внутри липкой плоти: все время только я. Завистливое время летит, опережает нас на пути друг к другу. Сдирает, отменяет. Перед нами самый простой лабиринт: пространство до горизонта, испещренное следами давно замерзшего дыхания.

Не тело меня возбуждает, а ты в нем: puella intacta[10] une dame fragile,[11] нежность тряпичных кукол, изящество тонкой руки, на которой только вчера я, исполненный уважения, осмелился запечатлеть поцелуй; сегодня навязанная тебе невинность отброшена ради меня — когда ты обнажаешься передо мной, ведешь мою руку вверх по бедру, в жесткую шерстку, мягкую влагу. Твое горячее дыхание, полураскрытые губы, которыми ты когда-то первый раз захватывала облатку, в белом платье, в венке из маргариток. Я святотатствую над твоей чистотой, дерзкий свидетель перемены: ты остаешься прежней, принимая меня в себя со стоном? Да, это по-прежнему твой запах. Твой живот. Он мягко поддается мне, в пупке скапливается капля пота, похожая на жемчужину. Твои пальцы путешествуют по моим плечам, ароматные скаты. Только что ты могла оттолкнуть меня взглядом, а теперь твои глаза закрыты. Ты позволяешь уводить себя в темноту, словно животное. Вдруг — как долго я ждал — познаю форму твоих грудей, вожу языком по твоим плечам, онемевший. Ослепший. Допущенный. Я оставляю мокрую дорожку на твоей странно горькой шее, на лепестках ушей, которые приглашают внутрь, маня нежным запахом. А волосы разметались, а висок пульсирует, шепчет ритмично, что ты такая, что и так, что так тоже. Ты оплетаешь меня, твои бедра колышатся, еще не совсем слившиеся с моими, мы плывем в танце, потные и упоенные. Но еще слишком мало обнажены наши тела, слишком близок стыд, что мы потерялись друг в друге, что уже никогда не будет, как раньше, когда ты мечтала о красавчике принце, а я — о сказочной разнузданной принцессе. Ты не должна была ею стать, я не должен был завладевать твоими ягодицами, точно это мое собственное тело. Не должен был метить наше тело каплями слюны, потеками спермы, вызывать из глубин твоего живота переливающийся под кожей пурпур, который сейчас заливает твою грудь руки шею щеки, вырывается из губ надрывным криком: так, еще, так… Мы кричим что-то вместе, и уже нет слов, нет значений, запретов, нет зазора между нашими существами, так что даже если ты слышишь, как я стираю последний след тебя прежней, шепча тебе на ухо, что ты шлюха, ты понимаешь, это только заклинание, чтобы ты никогда не вернулась к себе изысканной и недоступной, чтобы мы навсегда остались вместе в этой минуте, в этом вечном и мимолетном единении, в этом блеске, который открывает и закрывает последний удар общего сердца.

А потом темнота, в которой ты начинаешь рисовать рукой мое тело. Ты должна нарисовать меня заново. Прежний я утонул в тебе, его уже нет. От него осталась соленая липкость, горячее острое воспоминание в мягком коридоре плоти. Я чувствую твои пальцы на груди и дышу. Я чувствую твои пальцы на губах и говорю. А теперь — смотрю. Дотронься до меня еще раз, пожалуйста; разбуди заново, пожелай.

Тебя слишком много во мне. Слишком много вокруг меня. Куда делась моя неповторимость, моя свобода, везде только ты, в волосах, под кожей, в газете, на экране, на плакатах, на рекламных листках, твой голос просачивается из громкоговорителей, твоим запахом пропитаны духи, офисы, туалеты, я хочу наконец освободиться от твоих чар. Я хочу отойти от тебя. Я когда-то читала, как в джунглях путешественник заметил на ветке двух поедающих друг друга богомолов. Они умирали от боли, брюшки медленно исчезали в зеленоватых челюстях, но ни один из них не смог перестать. Ни один не смог умереть. Они исчезали вместе. Ты ранишь меня. Это ты меня ранишь. Ты чудовище. Позволь мне уйти. Это ты чудовище. И куда ты пойдешь, огромное чудовище? Что ты делаешь, маленькое, ядовитое чудовище. Иногда мне хочется тебя ударить. Так ударь, если сможешь. А ты дай сдачи, если хочешь. Я ведь могу тебя убить. Попробуй. Попробую. Ну, давай! Я не могу тебя выносить. Я не могу жить без тебя. Я тоже не могу жить без тебя. Сопротивляйся. Я ненавижу тебя. И я тебя ненавижу. Я люблю тебя. Но ты же меня ненавидишь. Все равно. Я тебя тоже. Сопротивляйся. Вот мое тело. Вот я. Сопротивляйся. Не убегай, сопротивляйся.

Маленькая пушистая смерть

Был март, а может, конец февраля: никакое время года, мокрое и слякотное, когда ничто еще не предвещает весеннего пробуждения, а от Рождества не осталось даже воспоминаний. Мы с Лидусей ужинали, глядя в телевизор. Говорить не хотелось — мне уж наверняка, но и ей вроде тоже, хотя между спортом и погодой я поймал краем глаза ее обиженный взгляд. Рот у меня был набит кусками бутерброда с сыром и паприкой, собственно, лучше всего сейчас было бы пойти спать, но ведь еще рано — кто же ложится в такое время? — а следующие несколько часов пугали своей пустотой. Я потянулся за газетой, спросил: что после новостей? Лидуся ответила: ничего, я уже проверяла. Понятное дело, не было ничего, что хотелось бы посмотреть, ничего, что хотя бы можно было уговорить себя посмотреть. Потом мы выслушали, что завтра ожидается дальнейшее выпадение осадков в виде дождя со снегом, что в Сувалках температура минус четыре, в центральном районе около нуля, ветер восточный, слабый до умеренного — и когда началась реклама, я со вздохом выключил телевизор. В наступившей тишине слышались только тихое позвякиванье наших колец о ручки чашек, хруст разгрызаемой паприки, негромкое бульканье заглатываемого чая. А вообще, как прошел день? — спросил я наконец деревянным голосом: это должно было означать, что в принципе я жену люблю, но не жду от нее ни исчерпывающего ответа, ни каких-либо откровений. Тихо! — ответила она.

Я удивленно поднял голову — странно, что вопрос, который я, в конце-то концов, задаю уже много вечеров кряду, именно сегодня вызвал столь резкую реакцию, — но Лидуся, склонившись над столом, смотрела, нахмурив брови, мимо меня, в темноту прихожей, а значит — понял я — там происходит нечто интересное — и тоже стал прислушиваться. На фоне монотонного гула машин с ближайшей улицы и кряхтения лифта что-то жалобно пискнуло. И еще раз. Ребенок? — попыталась угадать Лидуся. Не лучшая тема для возможной беседы. Ребенок? — переспросил я. На лестнице? — И пожал плечами: наверное, живность какая-нибудь. Лидуся посмотрела на меня; кажется, впервые за сегодняшний день мы встретились взглядами; какая живность, не то спросила, не то просто сказала она, ведь плачет же.

Я понял, что, если буду сидеть так и дальше, очень скоро меня сочтут бессердечным чудовищем, а потому встал и направился к двери. Вероятность того, что нам на половичок подбросили новорожденного младенца, была невелика, требовалось как можно быстрее с этим разобраться и вернуться к бутерброду с сыром. Я отодвинул задвижку, повернул ручку и, поскольку на площадке царила темнота, шагнул к выключателю. Осмотрелся. Было пусто и тихо, только где-то далеко отдавались эхом позывные рекламного блока первой программы.

Я уже собрался вернуться в квартиру — и тут увидел его. Он стоял посреди прихожей, гипнотизируя взглядом Лидусю, которая всматривалась в него с недоверием и восхищением. Черный хвост трубой легонько подрагивал, рыжее правое ушко — торчком, черное тельце напряжено: то ли дать деру, то ли идти вперед. Кот оглянулся на меня — и сел, аккуратно обернув хвостом передние лапки. В груди у него что-то урчало — то ли от удовольствия, то ли он был болен.

— Ты чей? — спросила Лидуся каким-то странным голосом: сладким и мелодичным.

Наш уже, мысленно ответил я. Тогда я еще не знал, кого мы на самом деле пустили в дом.

Он был слабенький, но быстро оправился. Утром мы без особой охоты развесили у лифтов объявления о находке: Лидуся смотрела на меня с укором и следующие несколько дней вопреки обыкновению не спешила отвечать на телефонные звонки; с другой стороны, для бездомного кот вел себя слишком доверчиво, а значит, следовало соблюсти хотя бы видимость приличий. Проявив героическое упорство, кот уже на третью ночь завоевал право спать в ногах кровати; я говорил, что это негигиенично, что у нас заведутся глисты, но когда закрывал дверь в спальню, он столь немилосердно скребся с другой стороны, что я вынужден был уступить. Впрочем, ветеринар, к которому сразу же побежала Лидуся, вроде бы (я не особенно ей верил) сказал, что кот на удивление чистенький. Вернее — чистенькая: девочка! — торжествующе сообщила Лидуся, когда на следующий день я вернулся с работы; правда, я не сразу сообразил, о ком речь. Хозяин кошки так и не позвонил, а через неделю я сам тщательно отодрал развешанные у лифтов объявления, потому что мне все это даже стало нравиться. В любом случае мы уже не были котокрадами. По утрам кошечка мурлыкала, терлась холодным носом о щеку (баталия за право спать на подушке началась на четвертую ночь и завершилась молниеносной победой) и хотя делала это, несомненно, в корыстных целях — речь-то шла о завтраке, — подобное поведение можно было в какой-то мере считать проявлением симпатии. Приступы неуемного буйства, случавшиеся каждый вечер после ужина, оживили наш дом — и только первые несколько дней мне казалось, что это меня утомляет. Из окон по-прежнему дуло, но холод перестал досаждать мне, ведь где бы я ни садился, у меня на коленях тут же оказывалась кошка — и грела. Черную шерстку так и тянуло погладить, и в моих руках внезапно пробудилась почти забытая нежность. С тех пор мы все чаще проводили вечера втроем, сидя на диване: я в середине, по одну сторону кошка, которой я чесал рыжее ушко или гладил спинку, по другую — Лидуся, как-то вдруг очень похорошевшая. А когда однажды ночью нас разбудил шум — следствие удачной охоты в кухне на таракана, — кошка обрела в нашем доме законный статус. Я тогда вручил ей в награду кусочек вырезки — и она приняла его с достоинством, так, будто бы вполне осознавала свою заслугу. Прошло полгода. Однажды, вернувшись с работы, я застал Лидусю бледной и встревоженной. С ней что-то случилось, жалобно сказала она, ее полдня рвет. Кошка сидела под шкафом и поглядывала на меня круглым глазом, а я говорил ей какие-то ласковые слова. Вскоре она выползла и, сотрясаясь в судорогах, оставила на полу маленькую желтую каплю. Ничего с ней не случилось, сказал я без особой уверенности, но, заметив гримасу жены, молча оделся и понес кошку к ветеринару. Отравилась чем-то, услышал я. Вы отраву дм крыс не раскладывали? — Для крыс? В квартире? — Ну, не знаю, сделаю ей укрепляющий укол, если лучше не станет, приходите завтра. Потом я ехал в лифте, за пазухой у меня сидела кошка — у нее даже не было сил пугаться незнакомых запахов. У меня тогда мелькнула мысль, какой будет наша жизнь без кошки, но она вдруг замурлыкала, и я, обрадовавшись, решил, что просто поддался панике. Когда же она прямо от двери бросилась к мисочке с водой, я с облегчением выдохнул, и даже в покрасневших глазах Лидуси появился блеск.

Но утром — была суббота — мы обнаружили кошку на пороге кухни: она лежала неподвижно и, только завидев нас, тихонько мяукнула. Было ясно, что это конец. Лидуся не хотела оставаться дома одна, мы вместе пошли к ветеринару. Он сделал кошке укол и предложил нам пока прогуляться, а он решит, как быть дальше. Мы молча бродили между домами, а когда через час вернулись, ветеринар развел руками: Как вы, надеюсь, уже поняли, в таких случаях я отправляю хозяев на прогулку, чтоб успокоились. В конце концов, при этом вы не нужны. Поверьте, это была легкая смерть. Мы покивали и вернулись домой.

Что-то сдавливало мне горло, но я сказал себе, что не стану оплакивать кошку, а потому с каменным лицом вытащил пылесос и приступил к уборке. И только когда задвигал за шкаф мисочки, не сдержался. Мы с Лидусей сели на диван и так и сидели, прижавшись друг к другу, шмыгая носом.

В тот вечер мы не могли оставаться в квартире — слишком пусто здесь стало без нашей пушистой подруги, — поэтому я потащил Лидусю в кино. Не помню, о чем был фильм; обратно мы шли пешком, не хотелось спешить в неуют, где все внезапно пробуждало трогательно-смешные воспоминания. И все же мне казалось, что наша жизнь вернется в норму, что бы это ни значило; незадолго до появления кошки я начал с неопределенными целями навещать Эву, соседку по этажу, мы часто говорили о книгах — она, как и я, любила Маркеса, — и хотя между нами ничего такого не произошло, я вдруг со странным трепетом осознал, что давно у нее не был. Тем временем мы вошли в лифт, но лифт почему-то не захотел останавливаться на нашем этаже, и мы поехали выше. Лидуся спускалась впереди меня; внезапно она застыла как вкопанная, я налетел на нее, едва не столкнув с последней ступеньки, и уже собирался сказать что-то резкое, когда услышал: О Господи.

И ее уже нет, она уже бежит к нашей двери, наклоняется, берет с коврика что-то живое, и вот уже на руках у нее как ни в чем не бывало мурлычет черная кошка с рыжим ухом. Посмотри, точь-в-точь такая же, сказала Лидуся, но мы оба прекрасно понимали: не такая же, а та же самая; много ли, в конце концов, черных кошек с рыжим правым ухом? И когда, уже в спальне, погасив свет, я почувствовал, как осторожно ступают легкие лапки по моему животу, то не удивился, услышав голос Лидуси: неужели ветеринар нас обманул? Я не шелохнулся, ощутив у лица что-то теплое, пушистое и урчащее — в голове мелькнуло, что пахнет от нее чуть иначе, — и ничего не ответил. Только немного погодя пробормотал: могу завтра пойти его спросить. Долго стояла тишина, нарушаемая лишь негромким шорохом утаптываемой подушки. А, собственно, зачем? — ответила Лидуся. С этим мы и уснули.

Когда я рассказал все Эве, она рассмеялась, явно не поверив ни единому слову. Ты ж ведь знаешь, у кошки девять жизней, она погладила меня по руке. Я задержал ее кисть, возбуждающе гибкую. Думаешь, я сошел с ума, прошептал я, размышляя, что будет дальше. Просто ты очень увлекательно врешь, мне нравится тебя слушать. В замке звякнул ключ — муж Эвы вернулся с работы. Он предложил вместе выпить кофе, но я отказался, почему-то испытывая раздражение. Успокоился я, только когда в темной прихожей Эва подставила на прощание щеку; я наклонился, а она слегка повернула голову, и я нечаянно поцеловал ее в самый краешек губ. Это было приятно, хотя, возвращаясь к себе в квартиру, я подумал, что мы, пожалуй, приблизились к грани, за которой уже есть чего стыдиться.

Но Лидуся не заметила моего смущения. Вообще с того дня мне стало казаться, что кошка заняла в ее жизни главное место. Если у нее не было дежурства на радио, она сидела в кресле, напряженно всматриваясь в кошку; когда я возвращался, только и говорила: привет, не сводя с нее глаз, будто надеялась, что длительное наблюдение поможет ей разгадать тайну того уик-энда. Кошка отяжелела, неохотно гонялась за серебряными шариками, которые я, как прежде, делал из шоколадных оберток, а однажды вечером даже не пришла ужинать на кухню, лишь благосклонно позволила себя накормить, лежа на кресле. Я пытался протестовать. Боюсь, как бы она снова не ушла, ответила Лидуся. Я боюсь. Мог бы и сам догадаться.

Я убеждал себя, что кошка обленилась, потому что близится осень, но с наступлением ноября забеспокоился всерьез: что, если опасения Лидуси обладают свойством самоисполняющихся пророчеств? Кошка, перекормленная — как мне казалось — моей женой, все время лежала на батарее — на шерстке отпечатывались полоски, будто бы ее завивали щипцами, — или на диване, или на пороге кухни. Не раз мы замечали, как она тяжело дышит, высунув во всю длину розовый язычок. Порой, когда я брал ее на руки, она предостерегающе мяукала. Лидуся бегала с ней в лечебницу за парком — пойти к тому ветеринару нам не хватало мужества, — кормила какими-то таблетками, завернутыми в ломтики вырезки, но лечение не давало результатов. В доме воцарилось уныние; как-то раз я проворчал, что устал жить в кошачьем приюте, но Лидуся даже не ответила — стало быть, я обидел ее сильнее, чем намеревался. Что еще хуже, я как будто накаркал: через три дня, собираясь на работу, мы обнаружили кошку в ванной, около кюветы с песком, недвижную и холодную. Я без слов положил черные останки в пластиковый пакет и вынес в мусоропровод. Что ты с ней сделал? — спросила Лидуся дрожащим голосом, когда я открывал дверь квартиры. Отдал дворнику, чтобы закопал, ответил я. Что ж, это звучало лучше — а впрочем, я ведь не впервые обманывал жену.

* * *

Когда через день за ужином мы услышали под дверью мяуканье, я посчитал, что открывать не надо. Но Лидуся встала, и буквально через минуту я увидел ее на пороге комнаты с кошкой в объятиях. Эта тоже была черная, с рыжим пятном на правом ухе. Лидуся улыбалась — на мой взгляд, довольно глупо. Как ты это сделал? — спросила она, будто все было моей шуткой. Я не ответил, продолжая жевать, упорно глядя в телевизор. Даже если это так, я в это не верю, только и сказал я перед тем, как лечь спать.

К счастью, мне было о чем еще подумать, иначе дальнейшие размышления над многократными смертями нашей кошки, несомненно, привели бы меня в кабинет психиатра. Тем временем муж Эвы уехал на несколько дней в командировку, и — что ж — оставалось только одно: примириться с фактом, что я изменил жене. Я пытался внушить себе, что предпочитаю бывать у соседки потому, что там нет полуживого создания, — но ведь я сам знал, что эта отговорка неприемлема ни для кого, даже для меня. Впрочем, моя любовная история очень скоро переплелась с историей кошки. Как-то раз, выходя от Эвы, я увидел в дверях нашей квартиры Лидусю. Не успел я пробормотать унизительное объяснение, как выяснилось, что от сквозняка распахнулось окно, и кошка, воспользовавшись случаем, совершила самоубийственный прыжок с двенадцатого этажа. Лидуся рыдала всю ночь, вероятно, сама не до конца понимая, что оплакивает: кошку или мою измену. С тех пор каждый раз, когда я перехватывал ее взгляд, в нем читалось отвращение, будто это я убил проклятую тварь.

Неделя прошла в полном молчании. Потрясенный случившимся, я перестал ходить к любовнице, а когда однажды она заговорила со мной на автостоянке, ответил довольно резко. Дома лучше не стало, и я начал понимать, что в таких случаях мужчина ищет, где бы снять квартиру. На работе спрашивали, почему я так плохо выгляжу. Я уклончиво отвечал, что у меня проблемы.

Однажды вечером, вернувшись домой, я не застал Лидуси. Я не представлял себе, куда она могла пойти, и забеспокоился всерьез, все более ясно отдавая себе отчет: события развиваются наихудшим образом, и виноват в этом — увы — я сам. Я кружил по пустым комнатам и в конце концов, чтобы собраться с мыслями, надумал принять ванну. Сквозь шум льющейся воды мне почудилось, будто кто-то стучится. Может, Лидуся забыла ключи? Я в одних трусах выскочил из ванной, отодвинул задвижку. За дверью — никого, по крайней мере на уровне глаз. Опустив взгляд, я увидел ее: она сидела на коврике и смотрела на меня с наглой доверчивостью.

— Брысь! — решительно сказал я и захлопнул дверь.

Навсегда

Я вваливаюсь в комнату, захлопываю за собой дверь, прислоняюсь к ней, тяжело дыша. Склонившаяся над столом Лидуся глянула на меня мельком, продолжая заворачивать младенца в одеяло. Ребенок вроде бы спал. Надо хоть что-то сказать, но при виде такой бедности, облупившихся стен и женщины, которую некогда любил, я забыл все слова. Помнил только, что обещал проводить ее к матери. На Лидусе уже было ее серое пальтецо, словно она специально его надела: ведь именно такой я увидел ее впервые. Если бы она обратилась ко мне, я, возможно, еще нашел бы в себе силы что-нибудь изменить. Но она молчала уже много дней. Не беспочвенно, но малодушно.

— На улице неспокойно, — вырвалось у меня.

Уже с ребенком на руках она снова взглянула на меня, будто бы с презрением. Я отодвинулся, Лидуся вышла в коридор, я за ней. На лестнице встретили соседку, она, наверное, уже обо всем знала — поглядела на меня подозрительно. Я почти что слышал ее голос: А я о вас лучше думала. Эти слова мне были не в новинку, я сам уже не первую неделю их себе повторял. Мы спускались медленно, Лидуся впереди, на две ступеньки ниже, такая маленькая, нежно прижимает к себе ребенка. Все-таки я должен о ней заботиться, мелькнуло в голове. Буду о них заботиться. Даю слово.

Мы вышли во двор, а потом печально зашагали по улице Свободы, мимо нашей булочной, нашего парикмахера, нашей аптеки. К чему все это? На перекрестке Лидуся вдруг остановилась. Хватит, сказала сухо. Если бы сказала что-нибудь другое… но она сказала только это, и я покорно замер, лишь смотрел, как она удаляется. Ждать было нечего, но, уже поворачиваясь, я увидел, что она стоит и глядит на меня.