Ночной маршрут (сборник)

Ежи Сосновский

Ночной маршрут

…можешь мне все сказать.

И ты можешь мне все сказать.

Я буду об этом помнить, камень.

Рышард Крыницкий

* * *

Остановка

Солнечным сентябрьским днем на пороге квартиры моих родителей возник Марек с женой и сыном. Меня дома не было, но мама всегда радовалась Басе, только отец смотрел удивленно, будто увидел их впервые. Мальчик сразу же занялся коллекцией железных машинок, которая с давних пор стояла на полке над моей кроватью. Придя с работы, я повесил в прихожей куртку, поставил портфель и вдруг увидел их всех за круглым столом, недавно вернувшимся на свое место после реставрации; они сидели, склонившись над чашками ароматного кофе. У ног взрослых играл маленький Томек, У-у-у-у, говорил он автомобилям, «принц Генри Уоксхолл»[1] преодолевал край вытертого ковра, а сзади, на светло-бежевой стене, давно требующей покраски, луч замершего над парком солнца рисовал длинный светлый узор. Не знаю, почему они вдруг замолчали; над чашками с золотым ободком потихоньку поднимался пар, я прислонился к косяку, и так мы глядели друг на друга с невыразимой нежностью, как в бездарном фильме с музыкой Мориса Жарра, впрочем, может, это продолжалось недолго, луч солнца, слегка выщербленный снизу зубчатой тенью парковых кленов, продвинулся самое большее на миллиметр, когда мать встала; о, Анджей, как-то уж чересчур поспешно бросился ко мне Марек, привет, старик, и давай меня обнимать; поднялся шум, все говорили одновременно, даже всегда молчаливый отец что-то пробурчал: мол, какие у меня симпатичные приятели в этой Пиле; да, кофе, с удовольствием, сказал я и добавил, выдержав обычную свою малодушную паузу, я сам сварю, но мама уже была на кухне, что поделываете, спрашиваю, большой какой парень. — А это наш сын, сказала Бася, и у меня возникло странное ощущение, что она повторяет это уже в третий раз. Можно я возьму его себе? — Томек размахивал перед носом Марека моделью «роллс-ройса», помню, я получил его от бабушки на Рождество в тысяча девятьсот семидесятом, а через год ее не стало, мне иногда кажется, что, если хорошенько присмотреться, в зеленоватом кузове автомобиля мерцают елочные гирлянды, нехорошо, Томек, объяснял Марек, это дядин автомобиль, а я на это: пусть берет, послушай, Томек — тебя ведь зовут Томек? — я его тебе дарю. — Ну что ты, сказала Бася. В ту же минуту я почувствовал на себе взгляд отца, и мне стало его жаль, он был безумно привязан к старым вещам, ко всяким там памятным сувенирам, любым следам того, что ушло. Но Томек уже благодарил дядю, повис у меня на шее, я похлопал его по плечу, вместо того чтобы обнять, он чмокнул меня в щеку, у него были липкие губы, будто он сосал леденец, и мне стало немного неловко — не умею себя вести с маленькими детьми. Мама принесла мне кофе.

На Басю я всегда смотрел с удовольствием, у нее такие смеющиеся глаза, светло-карие, почти желтые, а из-за короткой стрижки она со своей стройной фигуркой похожа на озорного мальчишку. Когда-то… да, ведь это я когда-то их познакомил: мы поехали тогда с Басей к морю, и там был Марек, потом они уехали, интересно, что они наговорили родителям в мое отсутствие? Мы лишь обменивались открытками по праздникам. Приятели из Пилы? Но я любил их обоих, да-да — обоих, и уже столько лет, не о чем вспоминать. Рядом возвышался Марек, уже лысоватый, с бородой, как у раввина, закрывавшей смешной маленький рот, который я помнил еще по школе, теперь его не было видно в гуще вьющихся волос. Мы ехали мимо, сказала Бася, и зашли, чтобы захватить всех вас с собой: у наших друзей — ты с ними, Анджей, когда-то у нас познакомился, Рыбаковские, что? не помнишь? они живут на Жолибоже — будет концерт, они там организовали студию и пригласили парня, который играет на кейборде, говорят, делает фантастические вещи. Вы тоже должны, непременно, и моя мать, которая начала уже было отнекиваться: это только вы, молодые, вдруг улыбнулась в ответ на Басину улыбку и сказала: хорошо, только я должна переодеться. Что-то было странное в этой готовности, ведь она всегда отказывалась, всегда предпочитала сидеть дома, сомневаясь, нуждается ли кто-нибудь в ее присутствии. Особенно в компании моих ровесников. А тут вскочила, как молодая, солнце было все на том же месте, а она уже стояла между нами в цветастом платье, которое не надевала много лет, и ты, муж, сказала отцу, который беспокойно ерзал на стуле, я достала твой костюм, тот, серый. Мы правда не помешаем? — Бах, бах! — Томек сталкивал миниатюрные машинки, они сцеплялись бамперами, «Форд-Т» перевернулся от удара «бентли», Томек, сломаешь, Бася стала поправлять сыну штанишки, по краю сахарницы шествовала муха.

Отец, хочешь не хочешь, тоже встал и поплелся в другую комнату, где стоял большой платяной шкаф. А потом бочком прошмыгнул в ванную, чтобы мы не успели разглядеть его в просвете коридора, будто стеснялся своей наготы, хотя ему не хватало только галстука и запаха «Old Spice», им он пользовался еще в те времена, когда это был дефицит из «Певекса».[2] В ванной пшикнул дезодорант, мне не хотелось переодеваться, мы все вместе поднялись и вышли в прихожую, слишком тесную для пятерых взрослых и ребенка, и отец попятился обратно в ванную, говоря Басе: прошу, с этой своей подкупающей уже полвека учтивостью, но Бася тянула за руку Томека, который застрял между дверью в столовую и моей полнотелой мамой, а я, в свою очередь, не мог открыть входную дверь: с одной стороны мне мешал портфель, а с другой — Марек с дорожной сумкой, возник затор, и отец опять отступил в ванную, почти сел на стиральную машину, за ним туда втиснулся Марек, наконец я вышел на лестничную площадку, а за мной остальные — и последним отец, смущенно улыбающийся, будто он был во всем виноват.

Вообще-то мы приедем слишком рано, сказал Марек уже во дворе.

Солнце стояло над парком как зачарованное, предзакатное солнце позднего лета, думал я, вдыхая теплый воздух, может, пройдем одну остановку, хорошо на улице, сказала мама. И мы степенно двинулись, как когда-то ходили всей семьей в костел, когда еще жива была бабушка, — той же дорогой: мимо портняжной мастерской, где сейчас открыли компьютерный магазин, потом мимо кондитерской, как и всегда распространяющей запах какао, потом под железнодорожным мостом. Бася вела за руку Томека, как она чудесно выглядела в этой роли, серьезно кивая в ответ на его детские рассуждения об автомобильчике, который он гордо сжимал в кулаке, а Марек тем временем о чем-то расспрашивал отца: наверное, о том, давно ли он тут живет и как все это выглядело раньше. Для отца не было лучшей темы, он оживился и, если бы не поддерживал под руку мать — то ли помогая ей, когда нужно сойти с тротуара или плита вдруг качнется под ногами, то ли за нее держась, — могло показаться, что, разглагольствуя, он не обращает на нее внимания. Я шел чуть сзади, потому что для меня уже не хватало места, и мне было так спокойно… будто завтра суббота, будто завтра начнутся каникулы, а я — мальчишка, и самое страшное, что может случиться: я забуду в раздевалке после урока физкультуры спортивные трусы. Может, это оттого, что так неподвижно темнеющее небо? Или из-за присутствия Баси (и Марека)? (Марека и Баси.) Или из-за сладковатого привкуса ветра? (со стороны посеревших домов?) (фруктовый сад?)

Остановка была у магазина игрушек, в витрине которого сейчас зияла дыра размером со взрослого человека. Томек хотел сразу пролезть через нее в витрину, но Бася крепко держала его за руку. У-у-у-у/ Мне стало жаль малыша, трамвай придет только через десять минут, кроме нас, на улице никого не было, в магазине тоже, а может, я хотел произвести впечатление на Басю? — и я протиснулся между острыми краями стекол внутрь. Лавировал среди осколков и разбитых кукол, между перевернутой детской коляской и лошадкой-качалкой, лежащей вверх полозьями, и раздумывал, что же сделать, чтобы отсюда выбраться (буквально) с честью. Я ведь ничего не хотел украсть, но Томек смотрел с такой надеждой. На полке лежала коробочка со складным автомобильчиком, на ней была цена, я достал из кармана кошелек, отсчитал нужную сумму и совершил обмен. Такая вот покупка, объяснил я плюшевой обезьяне, на меня уставившейся. Самообслуживание. Мне пришло в голову проверить, все ли части на месте, — и вдруг я услышал крик матери: трамвай идет, трамвай, из моих рук выпало колесико и покатилось в угол, я бросился за ним, увидел сквозь стекло, что они переходят через дорогу к остановке, только отец из солидарности еще стоит на тротуаре, встревоженно на меня глядя. Трамвай подъехал, двери открылись; мама, Бася с Томеком и Марек, оглядываясь, вошли во второй вагон; я поднял колесико, вылез через дыру в витрине, миновал отца, который поковылял за мной, вскочил в вагон, но водитель не стал ждать; закрыл двери, и мы поехали. Почему никто не дернул звонок? Марек объяснял матери, что сейчас, около почты, мы выйдем и там встретимся с отцом, который, конечно же, приедет на следующем трамвае, а я смотрел на удаляющуюся фигуру, смотрел на уменьшающегося на глазах отца: он седел с каждой секундой, ветер вдруг резко распахнул полы его пиджака, сверху донизу, что такое? Я прижался лбом к стеклу, и стекло расступилось, как водная гладь, я оглянулся на них, непонимающих, несуществующих, они беззвучно шевелили губами, потом я уже не мог повернуться, что-то не давало мне пошевелиться, и отца нигде нет, и мы не встретимся больше, как я мог забыть, что он умер, как я мог его так оставить.

Партнет

Помню, как я увидел их впервые. Это было на улице, по-моему, около «Маркс энд Спенсер», а может, у «Кэш энд Кэрри», во всяком случае, у входа в большой универмаг. Сначала мое внимание привлек статный мужчина в металлическом шлеме, откуда торчали какие-то провода. Он был очень оживлен, прямо-таки извергал энергию и бурно жестикулировал. Разговаривал он, наверное, со своей знакомой, но к ним присоединились еще несколько человек, и, глядя на эту небольшую группу, я понял, что передо мной не просто странный тип в экстравагантном головном уборе. Проводки тянулись за ним и соединяли его с другим субъектом в таком же шлеме; это был маленький человечек дебильного вида, лицо которого излучало неземное блаженство. Он пребывал в самом настоящем мистическом экстазе: со слезами на глазах рассматривал что-то на небе, в немом восторге полуоткрыв слюнявый рот.

Я не мог не рассказать об этом на работе и, помню, Богдан объяснил мне, что же именно я увидел. Сейчас все новое быстро входит в обиход, сказал он, не далее как на прошлой неделе я читал о такой штуке в «Internet Explorer». Называется «Партнет». Черт знает — то ли благотворительная деятельность, то ли паразитирование. Если у тебя в семье есть кто-то с низким уровнем IQ, можешь подключить его к своему мозгу — такая локальная сеть. Отсюда и название. Используешь чужой ум как приставку: твой мозг — процессор, а его — сопроцессор. У тебя на время подключения увеличивается объем памяти, скорость обработки информации и так далее, как если бы ты был гением. Ну, может, я преувеличиваю — уровень IQ у тебя возрастает на 70 % за счет потенциала партнера. Тот взамен получает поток мыслей из твоего мозга, скорее всего не вполне их понимая, но хотя бы частично участвуя в деятельности более высокого разума. Может, бедняга с этого что-то имеет, не знаю; говоришь, он выглядел счастливым?

Да, я точно помню, это было счастье; теперь я отлично представлял, как оно достигается: вторжение психологической «начинки» высшего существа в самую глубь разума ребенка, благоговейный восторг, вызванный потоком блестящих мыслей, непонятных, но зачаровывающих. С тех пор подобные пары стали встречаться все чаще: больницы, приюты, комнаты, до недавнего времени стыдливо скрываемые от мира, пустели, люди объединялись в интеллектуальные пары, поражающие ближних неожиданными ассоциациями, меткостью bon mot,[3] легкостью, с какой решались проблемы. Сайт [e-mail][4] был засыпан объявлениями о работе для партнетских пар, а исследовательские центры больших предприятий практически отказались от одиночек. Слоган рекламной кампании фирмы АО «Партнет», монополиста на рынке, «Воспользуйся умственно отсталым родственником», вскоре утратил актуальность: уже не требовалось документально подтверждать родство, чтобы объединить в локальную сеть два мозга. Достаточно было согласия официальных опекунов или — в простых случаях — наиболее заинтересованного лица. В печати, правда, сообщалось о злоупотреблениях, критики открыто называли это явление разновидностью торговли живым товаром, но реклама в ответ на такие обвинения выдвигала в качестве убедительного аргумента альтруистический аспект изобретения. Несколько раз я и сам натыкался на сайты, где описывались случаи своеобразного исцеления: приводились интервью с теми, кому участие в программе «Партнет» дало возможность повысить интеллектуальный уровень и приблизиться к полноценным людям. Каждый раз, выходя из Интернета, я чувствовал омерзение — не могу точно объяснить, но мне казалось: во всем этом есть что-то нечестное и крайне неприличное.

Между тем АО «Партнет» расширяло сеть своих услуг, внимательно отслеживая спрос на рынке. А так как, несмотря ни на что, немалая часть общества высказывалась против нового слогана фирмы «Продвинь ближнего своего», была введена модель замаскированного соединения: шлем прикрывался шерстяной шапочкой, а провода тянулись из-за уха, под рубашкой или курткой, через рукав к ладони, где помещался разъем; партнет-пары стали менее заметны, издалека казалось, что люди просто держатся за руки. Когда однажды я увидел трех человек, идущих таким образом, до меня не сразу дошло, что начался новый этап кампании. Отныне к процессору подключали сразу по нескольку менее умственно развитых ближних; все рекорды побил человек, который разгуливал по улице Новый Свят с целым классом спецшколы, и я чуть не принял его за обычного учителя, куда-то ведущего своих воспитанников. Но вообще-то меня трудно было обмануть, потому что я всегда был начеку. Казалось, я окружен со всех сторон, на работу теперь почти все приходили с партнетами, в одиночку я справлялся с работой гораздо хуже них, мне уже грозили увольнением, и тем не менее я по-прежнему из этических соображений не хотел становиться электронным паразитом.

Однажды вечером я получил е-мэйл от Богдана. Это рано или поздно должно было произойти: грубо, хотя и по-дружески, он обрисовал мою ситуацию в фирме и спросил, не соглашусь ли я все-таки подключиться к локальной сети. Я понимал, что он предлагает мне это по доброте душевной, но раздражение слишком давно нарастало: я ответил ему длиннющим письмом, которое — я это отчетливо осознавал — будет распространено по всем порталам. Я апеллировал к совести, гуманности, цитировал сообщения о продаже умственно отсталых детей, а закончил тем, что не мог бы смотреть на себя в зеркало, если бы своим профессиональным уровнем был обязан использованию интеллектуального потенциала кого-то более слабого, чем я. Ответ Богдана был лаконичен: «Извини, но это недоразумение. Я не предлагал тебе стать в локальной сети процессором. Я хотел, чтобы ты подсоединился ко мне». Я не ответил.

На следующий день я получил уведомление об увольнении и потом долгие месяцы безработицы с мстительным удовлетворением наблюдал, как безумная затея с партнетами постепенно угасала. На улице все реже попадались цепочки держащихся за руки людей. У меня не было денег, чтобы оплатить подключение, я лишился Интернета, но догадывался, что, несмотря на старания партнетского лобби, в конце концов победили критики изобретения. За свое упрямство, за свою нравственную стойкость я заплатил высокую цену: лучшие годы провел на пособии и знаю, что уже никогда не догоню молодых, которые пришли на мое место. Но я чувствую, что мир освободился от страшного безумия. Нельзя так просто уничтожить христианскую этику европейца.

* * *

(Я смотрел на него с сочувствием и насмешкой. Он и впрямь полагал, что технический прогресс можно остановить? Неужели он не понимал: за эрой телеграфа всегда приходит эра беспроволочного телеграфа?

Я тряхнул головой, соединение прервалось. Открыв глаза, я резко сел на кровати.)

Все для Баси

Никто никогда не волновал меня так, как она. Я часто говорил ей о любви, но, по правде сказать, мне не хватало смелости объяснить, что стоит за этими словами: умиление, нежность, какая-то меланхолия на грани слез — ведь того, что она заслуживала, в чем нуждалась, не было даже в раю, а тем более здесь! Басе подобные чувства вряд ли пришлись бы по вкусу. Она безумно хотела, чтобы к ней относились всерьез, хотела вызывать восторг, а не нежность, ждала восхищения, а не улыбки, которая растягивала мои губы, когда я на нее смотрел. Ты не относишься ко мне серьезно, упрекала она меня, когда я, гладя ладонью ее щеку, старался, чтобы мои прикосновения были чувственными, — а ведь я ласкал ее, как ребенка, как маленького зверька. Бася ошибалась: она была для меня всем — невестой, дочкой, кошкой и домом. Я старался выполнять все ее желания, играл роли, которых она от меня ожидала. Могло ли быть что-либо серьезнее? И только тайком за ней подглядывал: как она с забавной старательностью кладет на стол руки, рядышком, словно лапки; как во время романтической прогулки по парку подталкивает ногой каштан, неожиданно упавший на асфальт аллеи; как (совершенно по-кошачьи) наклоняет набок голову, когда замечает что-то, ее удивившее; как во время светского приема, думая, что ее никто не видит, осторожно касается плюшевой портьеры, такой приятной на ощупь.

Бася изучала зоологию, что, конечно, страшно все осложняло: говоря ей нежные слова, я не имел права даже упоминать о фауне — не только банальные «песик» или «киска», но и более редкие: «тюленик», «львенок», «зайчик» — вызывали протест: я изучаю жизнь животных, а не одна из них. Когда я попытался объяснить, что нежные прозвища мы с давних пор заимствуем у природы, в ответ услышал: можешь называть меня Летучая Мышь. Мог ли я назвать Летучей Мышью ту, которую мне хотелось спрятать в карман на груди? Я капитулировал. Главное, чтобы Бася была счастлива.

Но стоило мне узнать, что в рамках практических занятий она взяла домой маленького крокодильчика, я впал в панику. Напрасно она успокаивала меня, что крокодил — несмышленыш, что она держит его в аквариуме под лампой и отдаст обратно в зоопарк, когда животное подрастет, — мысль, что она может пропустить момент, что крокодил может ее укусить, сделать ей больно, даже изуродовать, не давала мне покоя. Я потребовал, чтобы аквариум сверху был закрыт решеткой, хотя поначалу то, что ползало там по дну, было похоже на головастика-переростка. Однако тварь росла (а я не знал, с какой скоростью). Единственным аргументом, заставлявшим меня помалкивать, была счастливая улыбка Баси, с которой она глядела на своего подопечного. Я не хотел ее огорчать, но ежедневно при встрече допытывался, какова длина крокодила. Как только он достигнет двадцати сантиметров, думал я, сам отвезу его в зоопарк, даже насильно. Но пока в нем было пятнадцать.

Тем временем Басю вызвали к больной бабушке. Ей предстояло уехать на неделю-другую, и история с участием пятнадцатисантиметровой животины приняла новый оборот. А именно: Бася обратилась ко мне с неожиданной просьбой. Послушай, сказала она умоляюще, я обещала, что подержу его у себя до конца марта, не могу же я всех подвести, помоги мне. Присмотри за ним, пока меня не будет, я тебе все объясню. Что мне оставалось делать? В конце концов, две недели моя любимая будет в абсолютной безопасности. А ее глаза уже готовы были наполниться слезами. Все, только не это! — и я сказал: хорошо, получил ключ от ее квартиры и… стал опекуном маленького крокодила.

В тот день у меня кончился картридж, и я поехал на Гоцлав, на оптовый склад, чтобы купить сразу два и дешевле. Я немного поболтал с продавцом — с тех пор, как уехала Бася, я старался как можно чаще разговаривать с людьми, чтобы заглушить тоску, — а потом решил еще пройтись вдоль Вислы. В начале нашего знакомства мы тут часто бродили, и Бася показывала мне разную живность, которая водится в прибрежных камышах. Разную живность… я спустился с дамбы, и вдруг мне стало страшно: я попытался вспомнить, когда в последний раз кормил крокодила. После отъезда Баси я заходил к нему один раз, а потом, чтобы отвлечься, сел разрабатывать давно задуманную программу. Я с ужасом подумал, что, наверное, потерял счет времени, и меня бросило в жар. Какой сегодня день? Четверг? Понедельник? Бася уехала в субботу. Пожалуй, понедельник? Хотя нет, продавец что-то говорил про четверг. И что четверг — о Господи! — был позавчера. Я должен был кормить крокодила каждые два дня. Если четверг был позавчера, то сегодня суббота. Может ли крокодильчик прожить без еды неделю? Что делать, если я уморил его голодом?

Мне уже не хотелось гулять по берегу Вислы, я резко повернул и выбежал на улицу. Денег на такси не было, и я стал высматривать ближайшую остановку автобуса, но ни по левой, ни по правой стороне ничего не увидел и пошел по направлению к центру, пытаясь понять, как могло случиться, что я подвел мою любимую, и лихорадочно вспоминая, что я знаю о крокодилах и нет ли у них, случайно, обыкновения долго, как у змеи, переваривать пищу. Вдруг за углом в нескольких сотнях метров я увидел остановку, и тут мимо проехал автобус, обдав меня грязью из какой-то забытой лужи. Я побежал, но автобус не остановился; когда, задыхаясь, я добежал до красного навеса остановки, то увидел на табличке мелкие буковки «по требованию». Расписание движения было сорвано, и я не знал, как долго придется ждать. Решил идти дальше, но едва двинулся, услышал за спиной шум мотора. Я стремительно повернул назад, готовый броситься под колеса, чтобы на этот раз остановить автобус. На мое счастье, водитель увидел меня издалека, а может, приехал чуть раньше времени — так или иначе, он остановился и ждал с открытыми дверями.

В автобусе было совершенно пусто. Я сел и закрыл лицо руками, пытаясь отдышаться. Меня охватила паника; в каком-то жутком замешательстве я стал думать, смогу ли купить другого крокодила, если этот, за которым в отсутствие Баси должен был ухаживать, все-таки сдох. Мои размышления прервал неожиданный поворот автобуса направо: вместо того чтобы ехать в сторону Лазенковского моста, мы отдалялись от Вислы. Я вскочил: Что случилось?! — заорал в ярости, объезд, лаконично бросил водитель. Мы ехали по улочкам Саской Кемпы, а время шло. Я старался успокоиться, парой минут раньше или позже — какая разница, коли уж животное голодало неделю, но самое худшее было впереди: на Парижской улице автобус остановился, и водитель объявил, что нарушил расписание и возвращается на конечную остановку. Я пробовал его убедить везти меня дальше, в центр; увы, безуспешно. Начался дождь; под струями воды я пешком добрел до площади Вашингтона, и тут оказалось, что на Иерусалимских Аллеях движение перекрыто, потому что въезд с моста Понятовского заблокирован какой-то демонстрацией. Я сел в трамвай, идущий по Зеленецкой, вдоль реки, но поскольку плохо ориентировался в движении транспорта по Праге,[5] трамвай привез меня — о ужас! — в район Восточного вокзала. Там я пересел на автобус и чуть не расплакался, когда уже внутри, внимательно изучив маршрут, понял, что вместо того, чтобы ехать на Беляны, где жила Бася, направляюсь в Тархомин. Почему мне никак не удается пересечь Вислу? — думал я. — Сколько это продолжается? Час? Два? Три?

Мне было душно, я двигался страшно медленно, а время неслось как сумасшедшее. Из Тархомина нужно было вернуться на уровень Гданьского моста, что заняло еще час. В городе начались предвечерние пробки. Когда в сумерках, потный и насквозь промокший, я влетел в квартиру, у меня уже не оставалось никаких надежд. С порога я почувствовал этот запах, вонь разлагающейся рыбы. Я не оправдал Басиных надежд. Вся моя любовь не стоила ломаного гроша и тем более трупа маленького крокодила.

Он лежал там. Лежал на дне аквариума, не шевелясь. Я склонился над ним и с удивлением подумал, что плачу над рептилией, присутствие которой в квартире еще неделю назад вызывало у меня такую тревогу. Но ведь я плакал не над ним, я плакал, представляя Басины глаза, когда она узнает, что я сделал. Нет-нет, дело вовсе не в том, что она знать меня не захочет; я готов отказать себе в праве видеть ее, подсматривать, как она в парке подталкивает ногой каштан, как старательно кладет на край стола руки, будто лапки. Если бы можно было все вернуть назад, чтобы эта странная, нелепая история не случилась! А может, мне это снится? — думал я с дурацкой надеждой, может, это всего лишь жуткий кошмар; ведь не мог же я ни с того ни с сего потерять целую неделю, уморить голодом животное, ухаживать за которым поручил мне самый любимый, самый главный человек на свете?… Я потрогал почерневший трупик: нет, это был не труп, всего лишь пустая оболочка, высохшая шкурка лежала в теплом свете лампы. Я осмотрелся, еще на что-то надеясь. Запах разлагающейся рыбы усилился. Ковер под моими ногами шевельнулся, он был красным и влажным. С потолка, закрывая широкое, во всю стену окно в конце комнаты, свешивались какие-то странные украшения: ряд узких острых треугольников. Я оглянулся. Почему не видно входной двери? Только стремительно сужающаяся зубастая пасть?

Ковер опять зашевелился, будто толкая меня в аквариум, в смердящую бездну. И я понял, что слышу его мысли:

— Я был маленьким крокодильчиком. Теперь я — голодный крокодил. Я ждал. Теперь уже не жду. Если не проглочу тебя, умру с голоду. А Бася больше плакала бы обо мне, чем будет плакать о тебе.

Я понял, что он прав. Становилось все темнее, потолок опускался все ниже. Красный язык обвил мои ступни.

Стэн Лаки

Я ведь знал, как будет оформлен этот сад, однако, когда около трех пополудни занял условленное место, несколько минут не мог прийти в себя. Одно дело увидеть такой дизайн на бумаге, а другое — воочию! Я говорил себе: спокойно; говорил: сосредоточься, но как я мог сосредоточиться, прохаживаясь под деревом, где, подобно плодам, висели истекающие соусом жареные птички, которых официант снимал красиво украшенным багром. Еще я видел два фонтана, из одного била струя рейнского, а из второго, на фоне марципановых кустарников, — сангрии. Под ногами постепенно собирающихся гостей скользили заводные ежи с насаженными на иглы яблоками. Наше агентство с самого начала было против этих ежей: если покушение на нашего клиента действительно готовилось, подбросить еще одного радиоуправляемого ежа, начиненного взрывчаткой, было бы отличным решением. Но ежи должны остаться, сказали нам, как и дурацкий полутораметровый вулкан из творога — в его кратере варились клецки и, выскакивая каждые пятнадцать минут, скатывались по творожным склонам в мисочки у подножия. Мы только настояли на том, что в последний момент проверим ежей и снабдим их специальными чипами, которые будут подавать постоянный сигнал каждому из нас в ухо. Ежа, передвигающегося под ногами гостей, не подавая сигнала, мы сможем перехватить и, не проверяя, выбросить за территорию сада.

По правде говоря, было очевидно, что клиент рано или поздно обратится к нам: мы занимались охраной много лет, никогда не участвовали в незаконном выбивании долгов, а если контракты на сопровождение знаменитостей и перепадали нам слишком часто, шеф умел устроить так, чтобы к агентству никто не предъявлял претензий. Тем не менее звонок от ассистентки Стэна Лаки произвел в фирме впечатление. Одно дело противодействовать издержкам популярности, другое — когда речь идет о реальной опасности покушения. К тому же этот бизнесмен и филантроп своей оригинальностью вызывал интерес даже у самых равнодушных из нас.

Стэн Лаки родился в Польше как Станислав Лакицкий. В семидесятом окончил Политехнический — больше об этом периоде его жизни ничего не известно. Через десять лет он уже был в Америке и имел собственный бизнес — так, во всяком случае, значилось в его официальной биографии; характер деятельности не уточнялся.

Он скорее всего не собирался возвращаться на родину, иначе выбрал бы другую фамилию, которая не вызывала бы двусмысленных ухмылок у тех, кто знал, что Лаки по-английски «счастливчик». В Польше он появился примерно в 1995 году. Вкладывал фантастические суммы в развитие туризма, регулярно участвовал в благотворительных акциях, оказывал материальную поддержку печатным изданиям различных направлений и наркологическим диспансерам, а поскольку великолепно держался перед камерой, не заметить Лаки было невозможно. Его средства казались неограниченными, жесты — подозрительно широкими, стратегия — рассчитанной на десятилетия, хотя, пожалуй, чересчур рискованной. Тем не менее люди, попавшие в контролируемые им фирмы, превозносили его до небес, и вскоре стало ясно, что как самый популярный человек в Польше он обладает политическим потенциалом, который не использует исключительно по своей прихоти. С ним заигрывали политики и церковники, но он демонстрировал свою независимость: каждый жест, который можно было расценить как поддержку кого-либо, молниеносно уравновешивался подобным жестом по отношению к противной стороне. И это, вероятно, положило начало его проблемам. Он мог чересчур много: необходимо было либо прибрать его к рукам, либо устранить. По словам референта Лаки, ходили неопределенные слухи, что в ближайшие дни будет совершена попытка его физического устранения. Впрочем, утверждала она, слухи не настолько конкретны, чтобы обращаться в органы. Быть может, бизнесмен не желал официально признавать, что у него есть враги? А может, не доверял государственным институтам, которые так щедро поддерживал?

Клиент есть клиент, и, несмотря на шуточки по поводу его фамилии, скрывавшие наше восхищение личностью Стэна Лаки, мы действовали как положено. Никто не сомневался, что главное событие наступающей недели — прием на полторы тысячи человек по случаю дня его рождения, запланированный на субботу в одном из роскошных комплексов под Варшавой, где обычно проводились конференции. Не исключалось, что на карту поставлена жизнь нашего клиента; зато со всей определенностью можно было сказать, что на карту поставлено существование нашей фирмы: ведь если такую известную особу хотя бы поцарапают, несмотря на наше присутствие, конкуренты в охранном бизнесе нас просто сожрут. Из отпусков были отозваны все сотрудники, реализация текущих заказов на этот день сведена к минимуму, а совещание аналитиков над картой окрестностей больше чем всегда походило на совет штаба армии. Десятки людей должны были охранять территорию, более десятка — раствориться среди гостей в непосредственной близости от нашего клиента, несколько агентов, в том числе и я, — бродить по саду, чтобы вмешаться, если возникнет какое-нибудь, хоть малейшее подозрение. Затеряться среди полутора тысяч гостей для профессионального киллера проще простого. Поэтому особый расчет делался на ежей.

Я ходил в толпе гостей, воздух густел от весеннего солнца и запаха вин, источаемого разбросанными тут и там фонтанами. Все здесь было искусственным: огромные муравейники на самом деле были пирамидами из мака, смешанного с медом; роль ульев на пасеке, издали казавшихся деревянными, играли десять тортов; маленькие прудики наполнены лимонадом, садовые скульптуры сделаны из марципана. То и дело мое внимание привлекал чей-то возглас, но не страх, а радость или восхищение заставляли вскрикивать вновь прибывших гостей.

Лаки кружил среди собравшихся с американской улыбкой человека, которого все время фотографируют; останавливался, чтобы пожать руку или внимательно выслушать обращенные к нему слова, заботился, чтобы никто из гостей ни на минуту не оставался один. Иногда ласково трепал по голове детей, которых было не меньше дюжины. Они использовали все, что находилось в саду, на полную катушку и вскоре были от макушки до пяток перемазаны глазурью, шоколадом, кремом. Более благовоспитанно вела себя рыженькая девочка-подросток, прелестная в белом простом платье, с маленькой сумочкой через плечо; еще слишком худая, слишком громко смеющаяся, с чересчур резкими движениями, но уже (как мне показалось) сознающая, какое впечатление производят ее огромные черные глаза и алые губы, яркие, будто впитавшие послеполуденное солнце. Я на мгновение задумался, как поведет себя с ней наш клиент: в имидже, который он себе создал, было что-то от Деда Мороза, от добродушного дедушки, а ведь, несмотря на раннюю седину, он вряд ли мог остаться равнодушным к этому запретному искрящемуся очарованию расцветающего тела. Но он не подошел к ней, или я этого не заметил. Я на минуту потерял его из виду. Приближалось время официального вручения подарков — возможно, он отошел в сторону, чтобы сосредоточиться перед выступлением, которого все ждали.

И тогда я подумал, что все идет слишком гладко, слишком просто. Никто не вызывал подозрений, в наушнике монотонно попискивали проезжающие неподалеку ежи, территория была проверена. Но ведь ассистентка Лаки не сомневалась, что ее шефу грозит опасность, и даже подумывала отказаться от мероприятия. Я был недостаточно внимателен, мысленно обругал я себя, все мы были недостаточно внимательны, не определили степени гипотетической опасности со стороны отдельных персон, которые сейчас приблизятся к юбиляру с поздравлениями. И я стал все быстрее оглядывать гостей: есть ли среди них преступник, а если есть, то каким, черт подери, оружием он располагает и как собирается убежать? А может, он настолько одержим, что готов дать себя схватить, лишь бы реализовать план? Мимо проходили женщины в длинных платьях, пожилые и молодые мужчины, все необычайно веселые: ничего похожего на скованность движений, подозрительную напряженность во взгляде я не замечал. Многих из них я не раз видел по телевизору, но это не было гарантией их аутентичности; не исключено, что каждый искусно загримирован; даже почтенный министр иностранных дел не оставался вне подозрений.

Лаки появился снова. И вдруг внезапно, оглядывая пространство, отделявшее его от высокой живой изгороди с южной стороны сада, я ощутил тревогу, причину которой сам сначала не мог определить. Вокруг Лаки начали собираться гости, окружая его, как металлические опилки, притягиваемые магнитом; и только одна особа не поддавалась общему порыву, обходя толпу по краю, и это было странно — ведь не может у четырнадцатилетней девчонки быть преступных намерений. Однако в ее взгляде — а я то и дело натыкался на него среди множества голов — было то, что я искал: опасное напряжение; кроме того, она рылась в своей сумочке, что-то из нее вынимала — что именно, я не видел, какой-то предмет. Я стал проталкиваться между гостями, ничего не говоря в микрофон, спрятанный за отворотом пиджака — ведь я скорее всего ошибался, — но она вела себя действительно странно. Нас разделяло еще метров десять, может, восемь, толпа становилась все плотнее, я повторял: извините, мои коллеги куда-то пропали — в такой момент! Никого нет, один я, и я решил преградить ей дорогу к Стэну Лаки, просто с ней заговорить, нельзя же без конкретного повода броситься на ребенка, это еще ребенок, повторял я про себя, но именно поэтому никто не проверил ее сумочку, не пригляделся внимательно, она слишком молода и слишком красива. Лаки был слева от меня, она вдруг высунулась из-за высокой старухи справа, и я инстинктивно достал нож (в этой тесноте пистолет был бесполезен), повернулся к девочке всем телом, люди подтолкнули нас друг к другу, импульсивное движение — и обнаженное лезвие ножа в моей руке коснулось ее шеи… и в тот же момент я почувствовал сквозь рубашку, как острие ее ножа уперлось мне в грудь. Обучена, подумал я, точно знает, где сердце.

И так мы стояли, а вокруг веселилась толпа, сосредоточившаяся на Стэне Лаки, не обращающая на нас внимания. Я не хотел убивать, ее нежная кожа прогибалась под кончиком моего ножа, глубже, я знал, была артерия, глубже была ее смерть, а может, и моя: я нажимал сильнее, и натиск ее ножа усиливался, он, наверное, уже прорвал мою рубашку — я почувствовал на груди поцелуй холодной стали. Не выдержав напряжения, она, как, впрочем, и я, могла нанести удар — мы вошли в клинч, ситуация тупиковая, необходимо было найти какой-то выход. Мы смотрели друг другу в глаза, ее темные зрачки то сужались, то расширялись, она, видимо, оценивала свои шансы. Медленно — только не спровоцировать! — я склонился к ее уху, кокетливые локоны щекотали мой нос, от нее странно пахло, как от ребенка и как от женщины: душистыми травами и молоком. Я хотел дать ей шанс. Шепнул:

— А я уже так кого-то убил.

И отстранился, ожидая результата. Минуту ничего не происходило, а потом я почувствовал, что нажим острия ее ножа на моей груди ослабевает. Это могло мне только показаться, но в ответ и я на долю миллиметра отодвинул свой нож. Опять ничего и вдруг — я уже не чувствую холода на груди. Сдалась. И я убрал руку. В ее глазах что-то изменилось, будто она проснулась, что-то сверкнуло, может, даже нежность: она встала на цыпочки и поцеловала меня в уголок рта, а потом в губы — робко и осторожно. В этом первом поцелуе была сладость проступка, запах трав и молока и тайная мысль, что невинность не в соблюдении запретов, а в том, что запреты нас не касаются. Потому что мы — избранные. Мы целовались все жарче, а люди вокруг тактично отворачивались. Понимали ли они, что мы сейчас, мы оба, за пределами добра и зла? Я оторвался от ее губ, мы по-прежнему смотрели друг другу в глаза. Она потянулась к моему уху.

— А я уже кого-то так целовала, — услышал я и почувствовал, как нож вонзается в мое сердце.

Разговор с…

Узнав, что он еще жив, я долго не мог в это поверить. Второе потрясение за день! А мне хватило бы и одного, чтобы почувствовать себя вконец психически опустошенным. Все началось с объявления в Интернете: Музей современной истории предлагал встретиться с любым на выбор военным преступником — разумеется, в сопровождении конвоира. Осужденные на пожизненное заключение или приговоренные (что можно было вычитать между строк) к смертной казни, они неофициально, как особую милость, получили право встречаться с обыкновенными людьми: себе в назидание, а людям — как предостережение. Большинства самых известных преступников, которые когда-то, как сообщалось в объявлении, значились в коллекции музея, конечно, уже не было в живых. Впрочем, подумал я, это может быть рекламный трюк — что им мешало внести в длинный список Адольфа Гитлера с пометкой, как возле других фамилий: «неактуально»? Однако доверие ко всему предприятию вызывали прежде всего цены — сногсшибательные! Сидя перед монитором, я проглядывал список: там были какие-то бандиты с Балкан, два морских пехотинца, осужденных за изнасилование во Вьетнаме, и почти два десятка столетних гитлеровцев. Они конечно, заинтересовали меня больше других. Вдруг я увидел среди них известную фамилию, да и цена меня, пожалуй, устраивала. Ну, подумал я, волнуясь, на него бы мне хватило. С минуту я колебался, а потом торопливо, будто боясь, что промедление сделает эту встречу невозможной, настучал на клавиатуре заказ: «Карл Понтер, убийца Бруно Шульца[6]».

И вот передо мной сидит старик, по пояс укрытый клетчатым пледом. Несколько минут назад его привез в инвалидном кресле конвоир в мундире цвета хаки, стилизованном под форму американской военной полиции образца 1945 года. Конвоир уселся на складной стульчик снаружи у входной двери в квартиру, предварительно проверив высоту окон со стороны улицы (даже он вряд ли остался бы в живых, если бы выпрыгнул, не говоря уж о старике, — подумал я). Я разглядывал изверга, сидящего с полузакрытыми глазами, плохо выбритого, узкогубого; в уголке рта постепенно набухал пузырек слюны. Только теперь я задумался, о чем же все-таки хочу с ним поговорить и — впрочем, об этом стоило бы подумать раньше, — не оказываю ли я ему незаслуженную честь, принимая его у себя, пусть даже в унизительной роли экспоната. Эта мысль заставила меня вскочить из-за письменного стола: я заходил широкими шагами по комнате, а потом, не спрашивая позволения и не угощая старика, закурил. Хотел этим подчеркнуть, что не считаю его равным себе, что он недостоин уважения, но тут мне вспомнились фильмы о войне, которых я насмотрелся в детстве: именно так, как я сейчас, вели себя офицеры гестапо, прежде чем криками и истязаниями вырывали у своих жертв признания. Смущенный, я уселся в кресло. Все это время Гюнтер — если это Гюнтер, пронеслось у меня в голове, — сидел неподвижно, полузакрыв глаза, будто его уже не было в этом мире и все происходящее его не касалось. Что ж, если так, он, в сущности, прав.

— И что, часто вас приглашают в гости? — наконец спросил я.

Молчание. Старика можно было принять за мертвеца, если бы не пузырек слюны, тихо лопнувший в уголке рта.

— Вы что-нибудь помните? — задал я другой вопрос, а поскольку он по-прежнему молчал, продолжал: — Вы будете говорить? Если нет, я отошлю вас и не заплачу ни гроша. А у меня, пожалуй, лучше, чем в камере, так ведь?

Гюнтер медленно открыл глаза. Когда-то зеленые, сейчас мутные, водянистые, едва заметные в провалах глазниц. С минуту взгляд его блуждал где-то над моей головой, потом он посмотрел на меня без выражения, как если бы перед ним было пустое кресло.

— Вы слышите меня? — спросил я.

Никакой реакции. Я вспомнил цену, которую обязался уплатить после визита, — а, да ну его к черту! Встал, чтобы позвать конвоира, но, проходя мимо гостя, услышал какой-то шелест. Гюнтер что-то бормотал, обращаясь то ли ко мне, то ли к самому себе.

Я наклонился над ним.

— Слушаю?

— Все из-за Юргена. Я говорил ему, чтобы всегда смотрел, есть ли в чайнике вода, прежде чем ставить на плиту, а он, каналья, ноль внимания, и, когда пришли меня навестить, вся комната была в дыму, а как могло хорошо сложиться, я тогда вовсю старался, но у меня никогда ничего толком не выходило, это другие продвигались по службе, у других были красивые женщины и прекрасное положение, а мне всегда доставалась грязная работа, сраная жизнь, никакой справедливости, мне часто снится, что я ночью встаю и иду в уборную, а потом просыпаешься обгаженный или мокрый, и кто за мной уберет, все брезгуют стариками, а охранник охотнее всего подавал бы мне суп на лопате, говорит, от меня воняет, от него бы тоже воняло, если бы он в таком возрасте остался один, знаете, мне уже девяносто восемь, это возраст, правда? Не каждому удается столько прожить, но я, когда был молодой, всегда любил свежие овощи; овощи, знаете ли, и прогулки на свежем воздухе — это гарантия здоровья…

— Я хотел бы поговорить с вами о Шульце, — заорал я ему в ухо.

— Лучше всего натереть морковь и смешать с луком-пореем и сельдереем и туда немного лимонного сока, у меня когда-то была одна такая, умела это готовить, хорошо управлялась на кухне, и бифштекс никогда не пережаренный, но уже много лет это не для меня, если забудусь и съем все, что дают, меня потом пучит, а охранник рад бы подавать мне суп на лопате…

— Дрогобыч! — рявкнул я. — Вы помните Дрогобыч?

Он замолчал и очень медленно повернул голову в мою сторону. Посмотрел трезво, впервые на меня, не сквозь меня. Рассматривал меня внимательно, напряженно, будто хотел прочесть на моем лице, чего ему ждать.

— Еврей? — спросил он наконец.

Я махнул рукой, подавив соблазн ответить. Не ему, не такому, как он.

— Вы помните Дрогобыч?

Он задумался, а потом снова пристально взглянул на меня.

— Еврей?

— Пусть будет еврей. Вы помните Дрогобыч?

Он кивнул.

— Я знал, что так будет. Мне много раз снилось, еще в детстве. Надо верить снам. Я только теперь понял, но сон тот помню совершенно отчетливо, сущий кошмар: сижу в комнате, не могу пошевелиться, и меня допрашивает еврей.

— Да нет же, какой там еврей! — вырвалось у меня.

Я все больше злился, понимая, что вся эта затея была идиотской, что теперь мне придется полдня проветривать квартиру, да и сам я погружаюсь в то, от чего будет трудно отмыться.

— Меня интересует Бруно Шульц. Вы его знали, верно?

— Но глаза у вас какие-то такие… — Он продолжал изучать меня. В его взгляде было что-то отвратительное, что-то, заставившее меня тряхнуть его за плечо.

— Вы помните, как было в Дрогобыче?

Он скривился. Вытянул из-под пледа руку, она была бледная и исхудавшая, напоминала куриную лапку за стеклом холодильника в нашем мясном магазине. Дотронулся до плеча, зашипел, закашлялся.

— Не надо меня трясти. Мне девяносто восемь лет, это ведь возраст, да? Не каждому удается столько прожить, но я, когда был молодой, очень любил свежие овощи…

Я схватил его за эту мерзкую руку и сжал. Мне показалось, что под моими пальцами что-то хрустнуло.

— Ты убил Шульца, мерзавец, и рассказываешь мне тут об овощах! — заорал я.

— Лучше всего натереть морковь и смешать с луком-пореем и сельдереем, и немного лимонного сока…

Я ударил его. Да, ударил ладонью по лицу. От удара каталка отъехала и опрокинула столик с книгами, и, чтобы избежать дальнейших разрушений, я поймал Гюнтера за полу рубашки. Мне не пришло в голову, что он такой легкий и я стащу его с кресла; ткань треснула в руке, я с отвращением выпустил рубашку, и тело с глухим стуком осело на пол. Я подумал, что не отмоюсь от этого никогда, и в ярости пнул старика ногой, потом еще раз, но тотчас же поднял его, злой и пристыженный, а как только почувствовал на руке слюну, тонкой струйкой стекающую из полуоткрытого рта, оттолкнул в глубь комнаты, лишь бы подальше от меня; он отлетел по инерции, упал на свалившиеся со столика книги, а там лежала «Санатория под клепсидрой»,[7] это взбесило меня еще больше, я набросился на него и начал лупить кулаками, я не понимал, что со мной происходит, чувствовал подступающую к горлу тошноту, отскочил назад и налетел на юнца в мундире «Military Police», которого привлек шум в квартире. Мне стыдно было смотреть ему в глаза. Он поддержал меня, я вырвался и отошел к столу. Закурил. Это невозможно, это бред, подумал я, глядя в окно. Почувствовал за спиной какое-то движение.

Охранник склонился над телом, равнодушно его рассматривая.

— Всегда одно и то же, — сказал он. — Люди иначе не реагируют. Как вы думаете, какую следует установить доплату, чтобы нам не портили экспонаты? Гляди-ка, вы, поди, его прикончили. — Он перевалил Гюнтера в инвалидное кресло и не спеша двинулся к выходу.

Я не отвечал. Ждал — хотелось поскорее вымыть руки.

— Во всяком случае, — послышался бас конвоира, — вместе со счетом мы пришлем вам каталог. Приглашаем воспользоваться нашей коллекцией. У вас есть ключ от лифта? Внизу ручка, а здесь ключ. Лифт старый, даже страшно входить.

«Сдирать здесь»

Желто-синяя лента дыма с грохотом исчезла в туннеле, и перед нами открылись спокойные в этих местах воды Попрада. Река неторопливо текла, чтобы лишь через несколько сотен метров, в излучине, отдаться во власть водоворотов, разрывавших ее как будто на две руки, которыми она печально обнимала скалистый островок. Холмы были пологие, а за нашей спиной, на словацком берегу, они величественно вздымались, ощетинившись рыжеватыми елями. Лес рассекало шоссе, каким-то чудом прилепившееся к отвесному склону, над туннелем закручиваясь в завитки горного серпантина. Над шоссе тарахтел невидимый отсюда трактор, заслоненный зданием станции, — я вспомнил, что мы миновали его, пересекая площадку перед водолечебницей, где остановились на секунду с тем характерным ощущением преувеличенного триумфа, которое охватывает человека, когда после нескольких километров утомительной ходьбы он оказывается у цели. Лидуся не спрашивала, а я не признавался, почему безошибочно нахожу правильную дорогу к железнодорожной станции — несколько десятков метров влево по шоссе, а потом по ступенькам вниз, к реке, мимо разросшейся теперь купы деревьев. Как подобает начинающему журналисту, она сразу же купила газету и теперь в ожидании поезда до Старого Сонча погрузилась в чтение. Я не хотел так быстро возвращаться к цивилизации, во всяком случае, к нашей, сегодняшней. У меня здесь были другие дела.

Вообще-то я не думал, что мы доберемся до самого Жегестува. Отправляясь утром на прогулку, мы собирались спуститься на шоссе раньше, в Верхомле; но путешествие оказалось славным, августовское солнце приятно грело, и это Лидуся, а не я, предложила продлить маршрут. Наверное, когда я кивнул, у меня на лице промелькнула улыбка, а она, очевидно, приняла ее за выражение общего удовольствия от того, что мы вместе, что вдруг потеплело и что мы каким-то чудом не встретили ни одной группы шумных туристов. Да, это тоже на меня подействовало, но не только. Даже Лидусе я до сих пор не рассказывал своих снов.

Из газет в киоске оказался только «Суперэкспресс», который она взяла со вздохом. Я запротестовал, когда она попыталась прочитать мне репортаж об очередном зверском убийстве, тем более — когда перешла к зарубежным новостям. Сейчас — я видел ее с перрона — она сидела на лавке, с разочарованием откладывая последние страницы. Мне стало немного жаль ее: во время отпуска, вдали от дома, ритуал чтения прессы был и для нее лишен глубокого смысла; другое дело, если бы она могла увлечь им меня, соучастника по делам того мира, который мы покинули на две недели. А я оставил ее наедине со всем этим. Не в первый раз, глядя на ее хрупкую фигурку, на вечно растрепанные волосы, резкие движения — она всегда была готова к игре, к радостному познаванию мира, словно молодой пес, — я уяснил для себя, что, по сути, мы не подходим друг другу. Что делал рядом с ней этот молчаливый парень, почему она хотела быть со мной? Самые сильные мои проявления эмоций казались рядом с ней живостью пня, по которому прыгает белка.

— Ничего нет, — сказала она, заслоняя рукой глаза от солнца. — Самое интересное, похоже, лотерея. Смотри — «сдирать здесь». Проверим? Вдруг мы выиграем машину? Ну что, Анджей?

Я покачал головой и скрылся в зале ожидания. Меня удивило, как мало он изменился с тех пор, когда я приезжал сюда каждый год в детстве. У меня осталось ощущение тоски по тому времени, смутное, но постоянно усиливающееся и тем не менее легко преодолеваемое в сновидениях: какие-то танцы на террасе дома отдыха под шелест юбок страшно высоких женщин, Петр Шчепаник, ревущий из динамиков «Никогда больше не смотри на меня таким взглядом», четыре старика, целый день играющие в бридж над рекой в тени ольшаника, — и все солнечней, ярче, чем в воспоминаниях из менее древних пластов яви. Явь, юра, триас. И отец, ищущий поезд на Крыницу в больших листах расписания, которыми оклеены толстые деревянные балки в здании станции. Эти балки были тут и сейчас, прикрепленные к деревянной раме напротив билетной кассы, но теперь они показались мне меньше и в то же время толще. Я машинально завернул бумагу на одной из них и убедился, что глаза меня не обманывают: старые расписания не сдирали с балок каждый год, а наклеивали одно поверх другого, поэтому древесину покрывал толстый слой пожелтевшей бумаги, бумажный нарост. Я попробовал подцепить его ногтем — с краю бумага поддалась довольно легко. Я улыбнулся: представил себе, как на глазах у кассира срываю слой за слоем, стараясь добраться до тех, тридцатилетней давности. Если бы я умел смеяться так громко, как Лидуся, может быть, я бы решился на это. Но по телу пробежала дрожь, точно перед большим соблазном.

Не уверенный в том, что устою, я отошел от расписаний и провел ладонью по облупленной тускло-зеленой стене. Краска посыпалась от моего прикосновения, обнажив предыдущий, желтый слой. Я поскреб раз, другой: глубже стена оказалась розовой — да, в те времена, когда мы приходили сюда всей семьей, зал ожидания был, кажется, розовым. Тот зал ожидания был скрыт под этим, картины прошлого дремали под видом новых. Я уже не мог остановиться — сперва украдкой, а потом открыто начал отдирать зеленые и желтые клочки, а потом встал возле окна и протер его решительным движением: следуя за моей рукой, по рельсам проехала дрезина, переделанная из горбатенькой «Варшавы», я хорошо ее помнил. Взбудораженный открытием, я принялся действовать энергичнее: погружал руки в воздух и разгребал, как ряску, обнаруживал каких-то людей, оглядывавших зал ожидания, только что проснувшихся, — женщин в смешно изогнутых, как кошачьи глаза, солнечных очках, в цветастых расклешенных платьях, мужчин, несущих советские транзисторы, комплекты для игры в серсо, лимонад в бутылках с фарфоровыми пробками.

В зал ожидания заглянула выведенная из терпения Лидуся. Она встала передо мной, и я вдруг почувствовал страх. А если бы я вытянул руку и содрал Лидусю с Лидуси? Я молчал и смотрел с интересом. Она легкомысленно нахмурила брови, не чувствуя опасности, открыла рот, чтобы что-то сказать. И это произошло (Боже, это не моя вина, подумал я): ее фигура заколыхалась, как отклеивающийся от стены плакат. А потом она уплыла вниз, открывая пустое пространство. Я проводил ее взглядом: землистую тряпочку, оторвавшийся кусок обоев. Я поднял ее, она тлела у меня в руках, нужно было быстро что-то предпринять, ведь я себе мира без Лидуси не представлял. Того мира, но и этого тоже. Прилепить ее куда-нибудь, прилепить, подсказывало мне что-то внутри, что-то мудрое и паническое; отдыхающим, которые были вокруг, мне пришлось бы слишком многое объяснять, впрочем, они волной хлынули к выходу, как будто к перрону подошел поезд, а время завершало акт уничтожения, оно было против меня, двинулось вспять, повернуло к смерти, поэтому я приложил растрепанную внешность Лидуси изнанкой к себе — она была там серая, как содранный со стены плакат, — и начал обертывать ею собственное тело, заворачиваться в нее, как женщина, примеряющая у портного материал для вечернего платья. Я разглаживал складки на груди и бедрах, задыхаясь, наложил ее себе на лицо, приложил к щекам, прижал волосы, которые были длиннее моих, прижала их, вечно непослушные… Я огляделась. Анджея нигде не было. Куда он подевался? Ведь уже подошел пассажирский поезд до Сонча, а кроме того — я рассмеялась, представив себе его мину, — я должна была ему показать: если глаза меня не обманывали, мы выиграли в лотерею и нужно было как можно скорее позвонить в редакцию и узнать, правда ли, что по возвращении мы можем получить новый «опель».

Ксендз

Это было под Ополе: там на пустыре стоит небольшой неоготический костел, а рядом маленький дом ксендза, возведенный на фундаменте какой-то старой постройки. Может быть, здесь неподалеку когда-то была деревня, но история разрушила ее; может, полвека назад хаты рассыпались в прах и теперь только пылью стелятся по полям, по узкому шоссе, с которого, прилипнув к шинам автомобилей, позволяют умчать себя в другие места, другие миры… не знаю, во всяком случае, тамошний ксендз жил, отдалившись от домов своих прихожан, обитателей опольского пригорода, на добрых пять километров, и ксендзом этим был мой одноклассник Ирек. С тех пор, как он тут поселился, я приезжал к нему каждой весной на несколько дней, а потом еще раз в июле; мы беседовали за стаканчиком вина, он рассказывал мне о своей работе, а я ему — о своих религиозных сомнениях, безуспешно провоцируя его начать наставлять меня на путь истинный, он не поддавался, наверное, интуитивно чувствуя, что это самый действенный способ, поскольку за отсутствием контраргументов мои аргументы слабели, теряли привлекательность вызова, и в конце концов, за второй бутылкой, я готов был признать, что сотворенный Богом мир не так уж плох.

В тот год я отправился к нему, как обычно, 30 апреля и незадолго до наступления сумерек повернул свой красный «Фиат-500» на проселочную дорогу, ведущую прямо к купе раскидистых деревьев, скрывающих в своей тени дом ксендза и костел. Поддеревьями я заметил толпу людей, взволнованно жестикулировавших. Выключив двигатель, я услышал, что они говорят, перебивая друг друга, а словом, которое повторялось чаще других, было «ксендз».

— Что случилось? — спросил я, выходя из машины.

При виде меня они притихли; только пани Мария, убиравшая дом ксендза и потому знавшая меня в лицо, протянула ко мне руки:

— О Боже, может, вы поможете. Мой уже поехал за полицией, но тут, видать, по-другому нужно. Поговорите — наверное, вам удастся по-хорошему.