– Ясно. Стало быть, в первую голову мы должны эвакуировать отсюда те бумаги, затем – казну, а уж с личным составом – как получится… Что ж, маркиз этот нам будет весьма кстати. Давайте-ка его сюда, ко мне!
Генерал-губернатор Индии маркиз Далхаузи смотрелся неважно – чему, впрочем, удивляться не приходилось. Присутствия духа он, однако, не утратил, и начал с того, что пожелал уточнить – чьим, собственно, пленником он является?
– Бригадный генерал Павел Евдокимов, к вашим услугам – вооруженные силы Русско-Американской компании. Впрочем, в данный конкретный момент мы действуем от лица Российской империи, под Андреевским флагом – так что вы пленник русского царя.
– Значит, вы русский…
– О нет, – усмехнулся генерал, – я имею честь быть калифорнийцем!
– А не подскажете ль, с каких это пор Андреевский флаг стал красно-белым –неотличимым от флага Ост-Индской Компании?
– Вполне законная ruse de guerre, военная хитрость; так во всяком случае полагал ваш прославленный адмирал Хорнблауэр, «Гроза Средиземноморья» – при захвате береговых батарей на мысе Креус, для примера. Ну, а поскольку мы у себя привыкли равняться именно на Королевский флот как на образец во всём… И кстати: факт открытия боевых действий против Калифорнии без формального объявления войны делает эти ваши претензии и вовсе смешными, вы не находите?..
Ладно, давайте к делу: в данный момент я обращаюсь к вам не как к подданному Ее Величества, а как к одному из шефов Ост-Индской компании. Мы, разумеется, конфискуем сейчас содержимое вашего Казначейства. Однако вполне возможно, что всё это вернется к вам, как тот хлеб, отпущенный по водам – на определенных условиях, после окончания военных действий и заключения мира. По этой причине я хочу, чтобы вы сдали нам ценности строго по описи, заверив ее своей собственноручной подписью и печатью: чужого нам не надо.
Воцарилось молчание; маркиз в изумлении разглядывал собеседника, тщетно пытаясь сообразить: в чем же тут подвох?
– А что за условия? – осторожно поинтересовался он наконец, обозначая тем самым готовность к «конструктивному диалогу».
– Насколько мне известно, наша Компания намерена после заключения мира добиваться от правительства Ее Величества кое-каких компенсаций за понесенный военный ущерб; ну а деньги вашей Компании будут тут чем-то вроде залога.
– Хорошо, я согласен. Но с одним условием: я выдам вам расписку не на ту сумму, которую вы реально найдете в наших кладовых: на меньшую.
Теперь настал черед Евдокимову держать изумленную паузу: – Простите, не понял…
– Ну, чего ж тут не понять: разница между фактической и задокументированной суммами (а она, кстати, огромна) поступит в ваше распоряжение. Вы станете одним из богатейших людей мира, генерал – и вы сами, и те, с кем вы сочтете нужным поделиться.
– Вот как?.. – и Евдокимов уставил на маркиза тяжелый, неприязненный взгляд. – Подразумевается, что делиться я должен с вами, и в число богатейших людей мы войдем на пАру?
– Ваше предположение оскорбительно, генерал, – на щеках маркиза проступил нехороший румянец. – А наносить оскорбление человеку, находящегося в вашей власти и лишенному возможности ответить как дОлжно…
– Ну, вы ведь сами нашли возможным сделать мне не менее оскорбительное предложение, разве нет?
Некоторое время собеседники пристально разглядывали друг друга и, похоже оба пришли к определенным выводам.
– Гм… Позвольте мне принести вам свои извинения, генерал.
– Взаимно. Так в чем всё-таки смысл вашего предложения – раз возможность прикарманить и поделить те денежки мы изначально выводим из рассмотрения?
– А вы подумайте сами, – тяжело вздохнул управляющий Ост-Индской компании. – Чай, не маленький…
– А! Кажется, понял… – непродолжительные размышления Евдокимова завершились коротким смешком. – Ваша Компания хранит здесь, в Калькутте, не только свои настоящие бухгалтерские книги, но и свою «черную кассу». И Компании лучше уж, чтоб те неучтенные деньги испарились вовсе, чем объясняться потом с жадными правительственными ревизорами по поводу их происхождения, и вообще своей двойной бухгалтерии… Верно?
Красноречивое молчание было ему ответом… – Ладно. Вы напишете мне две расписки: в одной будет настоящая сумма – ее не увидит никто, кроме моего командования в Петрограде, в другой – проставите сколько найдете нужным. Такой вариант устроит ваше лондонское начальство?
– Будем надеяться, что устроит… А наша бухгалтерская отчетность?
– Уедет с нами в Петроград, разумеется – вместе с архивом Политического департамента и «Этнологической экспедиции», – (при этих словах по лицу маркиза пробежало нечто вроде судороги). – О дальнейшей судьбе этих документов вам надлежит договариваться с Конференцией двенадцати негоциантов, опять-таки после заключения мира.
– Ясно… А могу я поинтересоваться вашими дальнейшими планами, генерал? Сколь долго вы собираетесь пользоваться нашим гостеприимством?
– О, оккупировать Калькутту и оборонять ее от Бенгальской армии – если вы это имеете в виду – в наши планы совершенно не входит: ваши британские классики, Дрейк с Морганом, учат нас, что главное в профессии пирата – это вовремя смыться… Так что мы задержимся тут ровно настолько, чтобы уничтожить вашу крепость, и немедля отбудем восвояси.
– Уничтожить крепость?! В каком смысле?
– В прямом, – генерал был сама любезность. – У нас вдоволь взрывчатки, а теперь, благодарение Господу, в нашем распоряжении еще и весь ваш замечательный арсенал! Мы выведем из строя все пушки, взорвем все ворота – это непременно, ну а уж сами стены – это насколько хватит пороха…
– Вы шутите? – на генерал-губернатора больно было смотреть.
– Ничуть! Как это ни прискорбно, господин генерал-губернатор, вам предстоит отныне учиться жить тут с «тюрбанниками» без пушек и крепостных стен. Так что глядите, как бы те ребята не устроили вам торжественное празднование столетнего юбилея истории с «Калькуттской черной ямой»…
Вид генерал-губернатора ясно говорил о том, что шуточки на эту тему он находит мягко говоря бестактными. Сто лет назад, в 1756 году, бенгальский наваб Сирадж уд-Даул, возмущенный тем, что Ост-Индская компания возвела в Калькутте укрепления – что прямо запрещалось договором об аренде территории, – взял приступом Форт-Уильям (не нынешнюю «вобанову звезду», а старой еще постройки четырехугольную крепостицу) и предал ужасной смерти сотню сдавшихся в плен английских солдат. На самом деле там не было никаких специфически-восточных жестокостей – просто военнопленных набили, как сельдей в бочку, в крепостную тюрьму «Калькуттская черная яма», и к исходу запредельно жаркой летней ночи многие из них (и в особенности раненые) умерли от теплового удара и невыносимой духоты. Собственно говоря, наваб лишь выдал белым сахибам сдачу той же монетой, какой они сами годами расплачивались с бенгальцами – но счет за такого рода инциденты, как всем известно, победителям и побежденным история выписывает по разным прейскурантам…
– Прошу меня простить, господин генерал, но… Полученный вами приказ именно таков?
– Скорее нет, чем да, – покачал головой Евдокимов. – Конкретные действия – как именно обойтись с городом и крепостью, оставлены на мое усмотрение, в весьма широких пределах.
Тут он несколько лукавил: приказ Главнокомандующего прямо запрещал ему «озлоблять британцев сверх меры» (конец цитаты), и выполнять свою угрозу насчет разрушения укреплений Форт-Уильяма генерал, разумеется, и близко не собирался. Стратегической целью тех рейдов – и их с Максудовым, и Диего-Гарсии – было предметно продемонстрировать Британской империи, что связываться с Калифорнией – это себе дороже, вроде как льву охотиться на скунса или дикобраза: прибытку обрящешь на три копейки, а крови тебе попортить эта мерзопакостная зверушка может – целое ведро… Но тут важно не перегнуть палку: если нанести Империи слишком уж серьезный урон, она просто вынуждена будет начать против Колонии войну на уничтожение – с предсказуемым конечным результатом. Крейсерство или лихой набег с захватом казны частной, вообще-то говоря, британской компании – это одно, а вот полное уничтожение ключевой базы Королевских вооруженных сил в жизненно важном для Империи регионе – нечто совсем иное, не ответить на такую пощечину просто невозможно…
– Могу ли я, в таком случае, как-то убедить вас воздержаться от разрушения Форт-Уильяма? – мысли генерал-губернатора шли в верном направлении.
– Да, можете.
– Слушаю вас внимательнейшим образом.
– Заметная часть гарнизона покинула крепость и занимает сейчас позиции в городе. Скорее всего, они ждут темноты с тем, чтобы попытать счастья в ночном штурме. Могу вас заверить, что никакое счастье им не улыбнется: ночи стоят лунные, а ваш прелестный английский парк размером под тысячу акров напрочь исключает возможность скрытного сосредоточения под стенами (для того его, собственно, и разбивали) – так что это будет та еще мясорубка. К сожалению, командиры тех частей могут рискнуть «смыть позор кровью», наплевав на последствия – для собственных солдат, прежде всего. Мне сдается, что следовало бы удержать их от подобной глупости, пока мы закончим погрузку.
– Боюсь, те командиры вряд ли к кому прислушаются, кроме меня…
– Я, собственно, и предлагаю вам этим заняться. Чем скорее, тем лучше.
Генерал-губернатор недоверчиво воззрился на калифорнийца: – Вы хотите сказать, что выпустите меня из крепости?..
– С обязательством вернуться – под слово джентльмена. И с напоминанием о том, что первый же выстрел с той стороны аннулирует нашу договоренность, и мы начинаем взрывные работы.
– Да, разумеется. Что еще?
– У меня сейчас на руках около сотни тяжелораненых, которые гарантированно не перенесут транспортировки, что называется – ни при какой погоде. Могу ли я оставить их тут, на попечение ваших врачей? – тех из них, кто выживет, вы можете считать своими военнопленными.
– Не вижу в том проблемы: мы с вами, как-никак, христиане…
– Вот, собственно, и всё.
– Как – всё? – опешил англичанин.
– Так – всё, – развел руками Евдокимов. – И известите руководство вашей Компании, что руководство нашей Компании ожидает начала переговоров. Скажем, в Амстердаме…
– Говорят у вас, в Калифорнии, – хмыкнул маркиз, – для этого есть специальная идиома, что-то вроде «неотвергаемое предложение»…
– Точно.
…Седьмое сентября 1855 года стало поистине черным днем Британской империи. Помимо вышеописанных событий в Калькутте, именно седьмого числа эскадра вице-адмирала Диего-Гарсия объявилась на рейде Бомбея – второй (а исторически – первой) Англо-Индийской столицы и главной базы британского флота в здешних водах; на такую синхронность никто при планировании операции, конечно, не закладывался, но вот – повезло. И уж точно никто не рассчитывал застать в порту бОльшую (и лучшую…) часть Бомбейской флотилии Ост-Индской компании, переименованной недавно актом Парламента в Индийский флот Ее Величества: два паровых и три парусных фрегата с дюжиной вооруженных бригов и шлюпов. Флотилия готовилась к отплытию в Сингапур, дабы «установить контроль над проливами Малайского архипелага и сделать их недоступными для русских рейдеров», так что можно понять чувства ее командующего, коммодора Компании сэра Альфреда Уинслоу, узревшего прямо в родной гавани кильватерную колонну под Андреевским флагом.
Даже не будучи застигнут врасплох, сэр Альфред вряд ли сумел бы оказать калифорнийцам достойное сопротивление. Флот Компании уже сто лет как, со времен Семилетней войны, не сталкивался с противником более серьезным, чем каперы-единоличники, вроде Сюркуфа; единственной же рейдерской эскадрой, забредшей как-то в здешние воды, командовал адмирал Шарль Линуа – удивительный флотоводец, умудрившийся трижды за свою флотскую карьеру сдаться в плен и прославившийся как раз тем, что, имея в своем распоряжении линейный корабль и фрегат с группой сопровождения, был обращен в бегство неохраняемым вовсе торговым караваном «индийцев». Компанейские военные корабли имели экипажи почти впОлтора меньшие, чем в Королевском флоте (да к тому же еще и состоящие преимущественно из индийцев-ласкаров ), а артиллерия их вовсе не соответствовала флотским стандартам: прославленная «экономность» Ост-Индских боссов привела к созданию особого типа корабельного орудия, «канонады» – дикого гибрида пушки с каронадой, не унаследовавшего ни дальнобойности первой, ни убойной силы второй, и имевшего одно-единственное достоинство – крайнюю дешевизну. Всё это годилось против дау южноиндийских княжеств и китайских джонок, но никак не против калифорнийской эскадры – дюжины многопушечных фрегатов, паровых и парусных, предводительствуемых двумя новейшими военными пароходами. Вся флотилия Уинслоу была буквально разнесена в щепки тремя бортовыми залпами калифорнийских фрегатов (до флегмитовых катапульт дело так и не дошло). Засим Диего-Гарсия, обозрев Бомбейскую гавань, кишащую десятками торговых судов и суденышек Ост-Индской компании, в высшей степени к месту процитировал кого-то из сподвижников неукротимого Томаса Ховарда, так же вот ворвавшегося некогда в совершенно не готовую к обороне гавань Кадиса, заставленную едва ли не борт к борту кораблями Второй Армады: «Компаньерос! Ситуация, недостойная артиллериста: тут как ни стреляй – все равно не промахнешься!» Именно так оно и случилось; спустя пару часов адмирал уже уводил свою эскадру в океан – пустив на дно более полусотни торговых судов-«индийцев» со всем содержимым, уничтожив флегмитовыми бомбами и зажигательными ракетами знаменитую Бомбейскую верфь вкупе со всеми портовыми складами Компании и умудрившись при этом почти не понести потерь от огня очнувшегося наконец форта… В общем, расквитаться с Владычицей морей за те несколько финских мыз и поморских деревушек с парой десятков рыбацких баркасов, что доблестно спалили в прошлом году эскадры Оманея и Нейпира, калифорнийцы сумели по первому разряду. На некоторое время – пока британцы не подтянули в пожарном темпе из метрополии новый линейный флот, на замену уничтоженным эскадрам Прайса и Уинслоу, – Диего-Гарсия с Максудовым оказались полновластными хозяевами Индо-Пацифики, разоряя в свое удовольствие побережье Индии; когда же Империя сумела-таки с грехом пополам обезопасить свои азиатские порты, калифорнийский Нэйви перешел, вполне предсказуемо, к рейдерству на морских коммуникациях – от Сингапура и южного Китая до Адена и мыса Доброй Надежды (использовать частных каперов, не имеющих права на Андреевский флаг, Компания сочла излишним). Отдельной строкой следует помянуть предерзостный набег фрегата «Сивуч» на Норфолк, «каторжный остров» между Австралией и Новой Каледонией, и освобождение отбывавших там пожизненный срок инженеров Гарина и Михайловского из лондонской резидентуры; рейд тот произвел на англичан впечатление столь глубокое, что знаменитую на всю Империю Норфолкскую тюрьму вообще закрыли, переведя заключенных в Порт-Артур на Тасмании… Короче говоря, к концу осени 1855-го Союзники, додавившие сопротивление царских войск в Крыму, захватившие крепость Кинбурн, что замыкает устье Днепра, и развернувшие уже вполне успешные действия против Николаева и Одессы, ощутили себя вдруг, по образному выражению одного из современных историков, «охотником, который, завалив медведя, неосмотрительно присел передохнуть на развалившийся под ним трухлявый пенек с огромным осиным гнездом внутри». И дело тут было вовсе не в количестве кораблей, захваченных калифорнийцами на тех коммуникациях: «Прямо скажем, для британской торговли “к востоку от Суэца” это было ничтожным процентом. Однако страх перед русскими рейдерами поразил моряков британского торгового флота до неподвижности в портах, а страховые премии лондонского Ллойда поднялись для индийско– и тихо-океанских маршрутов в пять раз против обычного. Воспользовавшиеся этой ситуацией американские и голландские конкуренты быстро стали вытеснять Владычицу морей с рынка восточных фрахтов. Дело дошло до того, что, отчаявшись найти и уничтожить русские корабли, британцы пошли на отправку своих торговых судов в конвоях. Все это требовало непременного присутствия Королевского флота там, где раньше соперники и враги исчезали от одного звука английской речи… Тем более, что за спиной разгромленных береговых батарей Ост-Индской компании была огромная молчаливая страна, впервые после полувековой давности удач французского корсара Сюркуфа увидевшая, что море не принадлежит инглизским сагибам безраздельно» (конец цитаты). Роль десантников Евдокимова и рейдеров Диего-Гарсия в разжигании вспыхнувшего невдолге «Сипайского мятежа» (он же – «Первая Индийская революция», кому как больше нравится) не стоит, на наш взгляд, преувеличивать – как это делают некоторые русские и английские историки, но не стоит и преуменьшать – как это делают, в массе своей, историки индийские и китайские. Телеграфные провода, разносящие новости, обратились тогда в бикфордовы шнуры, и вскоре базары всей «огромной молчаливой страны» хохотали в голос над ограбленными и униженными сахибами, отпуская им в спину шуточки насчет «Калькуттской казны, подаренной Белому царю» – и, смеем полагать, шуточки те сыграли роль никак не меньшую, чем столь любимая всеми военными историками новая оружейная смазка из смеси говяжьего и свиного жира, смертельно оскорбившая религиозные чувства солдат-сипаев и индуистского, и мусульманского вероисповедания. Понятно и то, что и отвага Евдокимова, и несообразительность ост-индских оружейников в любом случае стали не более чем катализаторами для серьезнейших внутренних процессов: целенаправленное уничтожение Ост-Индской компанией местного ремесленного производства, обрекшее на реальную смерть от голода несколько миллионов бенгальцев (кто их, в сущности, считал?..) почему-то вспоминают куда реже, чем пресловутую смазку… Как бы то ни было, Субконтинент полыхнул тогда как-то весь и разом (что, заметим, сильно выходило за рамки не только намерений Петрограда, но и его желаний). Британская империя почти на два года ухнула в трясину тяжелейшей и абсолютно бесславной военной кампании, потребовавшей предельного напряжения всех ее ресурсов; неудивительно, что британцам стало вовсе не до Крыма с Николаевом (благодаря чему, собственно, Российская империя по итогам той проигранной вдребезги войны и сумела отделаться легким испугом, уступив лишь устье Дуная и демилитаризовав Аландские острова), и уж тем более не до Калифорнии на краю света. Заметим, что калифорнийский Нэйви, едва лишь началось Сипайское восстание, немедля прекратил «дергать тигра за усы» и свернул рейдерство на британских коммуникациях, а Русско-Американская компания клятвенно заверила Ост-Индскую, что «оказание военной помощи индийским мятежникам, равно как ведение совместных с ними боевых операций, в планы Конференции негоциантов пока не входит». Формулировка вышла более чем прозрачной, так что призывы лондонских пламенных русофобов, вроде Дэвида Уркварта и генерала Эванса, отнять у «американских русских» хотя бы их базы на Хавайях и в Китае вызывали у самих ост-индцев сильнейшее раздражение; тем более, что Веллингтон (принявший, как мы помним, деятельное участие в истории с «диверсантами Рэй-Ланкастера») со свойственной ему экспрессией высказывался по адресу «крохоборов, готовых ради шестипенсовой выгоды превратить в смертельного врага нашего возможного будущего союзника на Пацифике». «Будущего союзника»? – а почему бы и нет, ведь у Британской империи, как известно, «нет ни вечных друзей, ни вечных врагов, а есть лишь вечные интересы»… Крайне любопытно, кстати, сложилась судьба тяжелораненых калифорнийцев, оставленных тогда Евдокимовым в Калькуттском госпитале. Английским врачам удалось спасти почти половину из них, а вот побывать в статусе военнопленных они просто не успели: всем им вскоре пришлось, плечом к плечу с британцами, более двух месяцев оборонять Калькутту от осадивших ее мятежников (которые, ясное дело, резали любых белых, не вникая во второстепенные детали их расовой принадлежности). Майор О’Хара оказался волею случая одним из двоих старших по званию в гарнизоне; он сдружился с майором Рингвудом (столь удачно нокаутированным им тогда у Водных ворот), принял под командование сперва роту глубинной разведки, а потом – по выбытии из строя Рингвуда с большей частью британских офицеров – и оборону в целом, сам заработал очередную нашивку за ранение, и был в итоге представлен пробившимся наконец к ним на выручку генералом Гордоном к новоучрежденной британской военной награде – Кресту Виктории. Это доставило ему среди британских comrades-in-arms славу «самого хитроумного ирландца в истории»: получить «два разных ордена за одну и ту же Калькутту» – сперва за ее взятие, от Русской Америки, а потом за ее оборону, от Британской империи – это, согласитесь, высоко… Помимо британского ордена, лихой майор увез с собою в Петроград и прелестную шотландку Айлин Маклауд, служившую няней в семье губернатора (нашлась-таки наконец работа и для патера Брауна, обвенчавшего их по католическому обряду) – каковое событие повергло офицеров Форт-Уильяма в уныние едва ли не большее, чем имевшая место прежде того потеря крепости. Кроме того, он перед своим отъездом дал свидетельские показания («…Разумеется, с разрешения вашего командования и лишь в той части, в какой вы сами найдете это возможным, сэр») британскому трибуналу, разбиравшемуся с сентябрьским падением Калькутты. – …Вы спасли мою честь, сэр, – прочувствованно произнес на прощание Рингвуд (трибунал поначалу явно не прочь был назначить в козлы отпущения именно его, дабы выгородить лорда Сеймура). – Вечный ваш должник!
– Майор майора не обидит, – ухмыльнулся ирландец. – А долг можете отдать потом девонширским сидром, а то у нас, в Калифорнии, с этим делом как-то не налажено.
– Договорились!
17 – М-да… – покрутил головой Расторопшин. Уже давно рассвело, но света в комнате почти не прибавилось: затопившая улицы непроглядно-серая петербургская дождевая муть норовила просочиться в комнату прямо сквозь стекло окошка, проступая на нем жирной испариной. И как только люди в этой здешней болотине живут… – Всё точно как вы и говорили, Александр Васильевич: какая там, к дьяволу, Новгородская республика! Это уже выходит какое-то Опоньское царство*…
-------------------------------------
*Опоньское царство — вымышленное государство русских старообрядцев, в котором якобы укрылись «древлеправославные иерархи», от которых должна в России возродиться «истинная церковь» (прим. ред. ). -------------------------------------
– Угу, – кивнул Командор. – Оно самое. Сказание о Беловодье: чтоб воля, без царя и бояр, и чтоб землицы по сто десятин на каждого… Только не упускайте из виду, Павел Андреевич, одну простую вещь: это их Беловодье, их Опоньское царство – а вовсе не наше. Мы-то с вами присягали вот этой несуразной птичке, – тут он раздраженно щелкнул ногтем по казенному орлу на штофе, – которой и так-то мозгов недодали, да еще и те, что есть, зачем-то разложили на две черепные коробки…
Вот оно значит как… Ротмистр неловко отвел взгляд; обдурили его, выходит, с той вводной – самого главного-то и не сказали… – Александр Васильевич… ваше превосходительство… Я ведь уже говорил, но могу повторить: я простой, незатейливый боевик. Умею стрелять с двух рук, по-македонски, и разговаривать с пограничными людокрадами на их языке… «на их языке» в обоих смыслах, кстати; умею организовывать покушения и умею их предотвращать. А вот разбираться в грызне бульдогов под ковром – не умею и отродясь не умел, и башку мне те бульдоги откусят напрочь точно раньше, чем выучусь… Да и не желаю я ничего знать про ту грызню! – на кой ляд мне, отставнику, чужие секреты, про особенности мозговой деятельности двуглавых птиц?
– Ну, башку-то вам, положим, уже откусили, – хмыкнул Командор, – так что чего уж теперь… Что ж до «секретов», то засекречено всё это лишь от здешнего обывателя; по всей же прочей Европе – включая царство Польское и великое княжество Финляндское, между прочим – обо всём этом можно свободно прочесть в газетах.
– И что же пишут в тех газетах? в польских, для примера? А то мы там, у себя, одичали-с в окопах…
– Да правду пишут, в общем-то: что имеет место быть тихий мятеж, который обе стороны старательно не называют этим самым словом, надеясь, что «как-нибудь срастется». Дело в том, что Колония – явочным порядком, без публичных деклараций – похерила царский Манифест об освобождении крестьян…
– А зачем?! Ведь у них же там, как я понял, и крепостного права-то, почитай, давным-давно нету?
– Вот именно! Тамошнее «крепостное право» – это фактически наследственная привилегия половины примерно сельского населения, толстенный пакет социальных гарантий от Компании калифорнийским первопоселенцам… Все, у кого было хоть малейшее желание получить «вольную», имели в своем распоряжении век с лишком – и набралось таких за тот век меньше четверти, остальных же в высшей степени устраивает тамошнее патерналистское status quo. И немудрено – система землевладения в Колонии устроена так, что стать собственниками земли (она ведь – индейская) тем крестьянам все равно не светит, и царев Манифест они прочли для себя вполне однозначно: «Ага! Прежде мы были пожизненно-наследственными арендаторами с социальным пакетом, а теперь, сталбыть, окажемся ровно теми же арендаторами, но только без пакета. Ну и – на хрена нам такое счастье?» Так что руководству-то Компании Манифест был как раз вполне в масть, а вот мужикам – наоборот. Что мужики те и высказали Конференции двенадцати негоциантов во вполне недвусмысленных выражениях, типа: «Засуньте себе такую “волю” знаете куда?..» – и высказали вполне солидарно, через свое местное самоуправление. А они ведь, между прочим, мало что при самоуправлении – так еще и все при оружии…
В общем, в Петрограде рассудили, что гнев своих мужиков будет пострашнее гнева чужого Петербурга, и лучше уж оставить всё как было. Ну, а Петербургу на этом месте просто ничего уже не оставалось, кроме как учредить Министерство колоний, дабы «восстановить вертикаль власти» – так, кажется, это дело обозвали… Единственное, чего этим добились – что «Гишпанская клятва» калифорнийцев приказала долго жить, а реальных-то средств воздействия на них как при мудрой матушке Елизавете не было, так и сейчас нету! Так что, если называть вещи своими именами, дело там идет к Петроградскому чаепитию, или чему-то вроде… – А что, нельзя было предусмотреть для Калифорнии какой-нибудь «особый режим» введения в действие Манифеста? Чтобы не загонять их в угол? – Расторопшин, как и положено человеку военному, политической озабоченностью не страдал, однако в день смерти Николая Павловича он, как и немалое число его боевых товарищей, перекрестился с немалым облегчением, а к реформаторской деятельности Александра Николаевича относился весьма сочувственно; и что ж тут за глупость-то такая, а?
– Тут всё сложнее, и про это в европейских газетах уже не прочтешь… Молодой император крайне ограничен в свободе маневра, а флажок на его часах уже почти падает. Николай Павлович, умирая, ввел его в курс дела: дескать, «Сдаю тебе команду не в полном порядке» – но что всё настолько не в порядке, он понял, лишь заступив на должность…
Нас и нам подобных персон, ротмистр, обычно приводят к мысли, что «дальше так жить нельзя» паровой флот и железнодорожные коммуникации – в смысле их фатального для обороны страны отсутствия, плюс известная шутка: «Это неправда, будто Россия технически отстала от Запада на тридцать лет! На самом деле она отстала навсегда». Иных больше впечатляют бессильная резолюция Николая на деле о постройке Тульского шоссе: «Шоссе нет. Денег нет. И виновных тоже нет», его признание наследнику: «Похоже, у нас в России не воруют только два человека – ты да я», и запальчивые инвективы по адресу коррупционеров в собственном ближнем круге: «Рылеев с сообщниками – те бы так со мной не обошлись!» На самом деле же это – лишь следствия, а в основе всех наших здешних неустроений лежит крестьянский вопрос. Без его решения ничего у нас тут не сдвинется, и Александр, слава богу, уяснил это обстоятельство вполне отчетливо, как «необходимое, но не достаточное условие». И ведь нельзя сказать, будто Николай Павлович в тот крестьянский вопрос не вникал! Вникал, и выводы делал вполне адекватные: «Сие есть не право крепостное, а бесправие» – это ведь не Герцен в своем «Колоколе» бабахнул, а самолично государь-император; и о своем намерении «вести процесс против крепостного права» объявил едва ли не по восшествии на престол, а уж Секретным комиссиям по подготовке крестьянской реформы все и счет потеряли – как бы не больше дюжины… Но всё как-то более важные дела отвлекали: то Турция с Персией, то Польша с Венгрией, то в Сардинском королевстве кто-то неправ; «Седлайте коней, господа: в Париже революция!» – до мужиков ли тут?.. Ну, и итог: смертность у крепостных росла всю вторую четверть века и к концу ее достигла почти шестидесяти на тысячу, тогда как у свободного населения Империи была – лишь чуть больше среднеевропейских сорока. В 40-х и 50-х годах смертность среди помещичьих крестьян сплошь и рядом превышала рождаемость – прежде такая жуть творилась разве только в военных поселениях. И никакие войны-неурожаи тут ни при чем, ведь среди государственных крестьян, прямо по соседству, ничего похожего не наблюдалось; а «при чем» была – сверхэксплоатация-с!.. Это при том, что Николай и законы принимал специальные, чтоб ту барскую живодерню хоть в какие-то рамки приличия ввести – но что ж тут поделаешь, коли численность дворянства за полвека с небольшим выросла вчетверо, и все кушать хотят, да еще и обзаводиться всякими затейливыми продуктами заграничной промышленной революции… Так что тянуть с реформой было уже некуда – всё, край. – Сверхэксплоатация – это прям как будто из революционной брошюры, – хмыкнул ротмистр (благо отношения позволяли).
– Это – из государственных статистических отчетов. А если демографическая статистика сама по себе выглядит как революционная брошюра, это, согласитесь, больше говорит о правящем режиме, нежели о революционерах… Заметьте: главная организация тех революционеров именуется «Земля и воля». Так вот, по части «воли» никаких особых возражений от нынешних крепостников не поступало – их вполне устроила бы, к примеру, аграрная программа наших светочей свободы, декабристов: «освобождение» крестьян без земли. Император, по счастью, на это не повелся – и продавил-таки правильный вариант освобождения, с земельным наделом; да, верно – лишь с частью земли, и за грабительский выкуп (так что мужики в массе своей все равно остались недовольны), но добиться большего он не мог никакими силами – ну, разве что возглавить самолично ту «Землю и волю»… Сопротивление реформе и так-то было совершенно бешеное, на всех уровнях – от уездных дворянских собраний до верхушки госаппарата, ту реформу готовившего…
– А это правда, будто в ночь подписания Манифеста император держал прямо у Зимнего катер под парами?
– Правда. И покушений опасался всерьез. И имел для тех опасений все основания… Так вот, по ходу той борьбы «крепостников» с «реформаторами» – назовем их так – и вспомнили вдруг о Русской Америке. Кого-то из реформаторов (вроде бы Милютина) осенила идея: возложить проведение реформы в Америке на самих же крепостников, укомплектовав их лидерами новообразованное Министерство колоний: справятся – молодцы, нет – можно гнать со службы; в любом случае, шаловливые ручонки их на всё обозримое время будут заняты. И если бы Петербургу удалось поставить на своем, Калифорния с «восстановленной вертикалью власти» стала бы для тех ребят неплохим утешительным призом. Как известно, «Революция это прежде всего сто тысяч вакансий» – ну вот и здесь похоже…
– И что – государь тАк вот, безропотно, сдал своих компаньерос?
– Ну, сказывают, будто поначалу он был против, но апологеты идеи поставили вопрос ребром: «Выбирайте, Ваше Величество, что вам нужно: великие Америки или великая Россия?» – и тот согласился разыграть этот «гамбит с жертвой фигуры»… Они ведь у нас вообще любят всяческие «гамбиты» и концепцию «меньшего зла» (которое «меньшим» сплошь и рядом оказывается исключительно для них лично…), да и компаньерос тех сдают уже не в первый раз – при полном, впрочем, ихнем понимании.
…Николай Павлович очень удачно для себя дезертировал тогда в мир иной, откосив от необходимости самолично подписывать капитуляцию в достойно увенчавшей его правление Крымской войне и переведя стрелки на наследника. Принять поставивший точку в военных действиях австрийский ультиматум России от 2 декабря 1855 года выпало уже Александру. Понятно, что у его представителя на Парижском конгрессе, графа Орлова, козырей на руках было – шиш да кумыш, и отстаивать еще и интересы Калифорнии (которая сильно облегчила положение Метрополии, фактически выведя из войны Англию) тому было просто не с чем. Колония опять оказалась предоставлена самой себе – и опять успешно отбилась в одиночку! Французская эскадра, пришедшая на Хавайи дабы оккупировать базу Русско-Американской компании в Жемчужном, столкнулась с совершенно непредвиденными препятствиями. Оказалось, что многоопытный переговорщик Орлов сделал-таки свой подарок петроградским компаньерос, коим всегда симпатизировал, а именно: крайне хитроумно (при кажущейся простоте) сформулировал соответствующий пункт Парижских соглашений – что Российская империя «не возражает против включения Жемчужного в состав Французской Полинезии» (вместо недвусмысленного «Россия уступает Франции Жемчужное»). Кронпринц Каланихиапу уведомил тогда от лица Хавайского правительства командующего эскадрой вице-адмирала Пьера Боннэ и прибывшего с ней специального представителя Императора барона д’Ариньяка, что «Его Королевское Величество и Королевский совет крайне удивлены тем, что Российская и Французская империи находят возможным распоряжаться судьбой части хавайской территории, даже не ставя о том в известность хавайские власти»; Королевство, как известно, не принимало участия в Парижской конференции, Жемчужное было сдано в столетнюю аренду именно Русско-Американской компании, а вовсе не Российской империи, и никакая передача этой территории третьей стороне тем договором не предусмотрена. Британский же консул в Хонолулу, сэр Рой Харрод, в свой черед, уведомил д’Ариньяка, что Империя и Ост-Индская компания решили-таки присоединиться к договору о Вечном нейтралитете Хавайев, со всеми его протоколами о коллективной защите Архипелага от иноземной агрессии (противоестественный англо-французский союз не пережил спровоцировавшего его Николая); от «поспешных и необдуманных действий» предостерег барона и Сэмюэль Симпсон – от лица Соединенных Штатов, еще одного гаранта хавайского нейтралитета. Если бы то Жемчужное «плохо лежало», сами по себе все эти демарши вряд ли удержали бы адмирала Боннэ от соблазна захватить порт, следуя вековечному принципу «Beati possidentes – Что взято, то свято», и предоставить потом барону д’Ариньяку тушить дипломатический скандал. Однако калифорнийский консул Сергей Свержин и начбазы кавторанг Штубендорф доходчиво растолковали адмиралу, что тот пункт Парижских соглашений следует понимать так: Российская империя не станет препятствовать французской аннексии Жемчужного (ибо не имеет к тому реальных возможностей), однако она не возбраняет частной Русско-Американской компании защищать свою территорию – собственными силами и на собственный страх и риск. Так вот, Компания – не принимавшая, как и Хавайское королевство, участия в Парижском конгрессе и ничего там не подписывавшая – будет защищать Жемчужное «всеми имеющимися у нее средствами»: хотите еще один Елизаветинск? – вы его получите! Засим ошеломленным французам были предъявлены два броненосца-«поповки» под желто-зелеными вымпелами, закупорившие «бутылочное горлышко» входа в залив Уаймоми, и вьющиеся вокруг них «шершни», о чьих боевых качествах в Европе были вполне уже наслышаны… Позвольте, но ведь это же всё сугубо прибрежные суденышки?! Ладно «шершни» – эти крохотульки можно перевезти и на других судах, но как, как эти чертовы русские умудрились провести в самый центр Пацифики тяжелые низкобортные броненосцы, категорически не приспособленные к океанской волне?! (Задача и впрямь была нетривиальная. Создатель «поповок» инженер-майор Андрей Попов, додумавшийся тогда пригнать их небронированные корпуса своим ходом, снабдив их помимо штатной паровой машины еще и временным парусом, доставить отдельно броневые листы с пушками Кокорева и смонтировать броненосцы на совершенно, как казалось, неприспособленной для того ремонтной базе Жемчужного, получил за тот монтаж высший военный орден Колонии, «Николу с мечами» – как за выигранное сражение.) Ну, а поскольку Наполеон III успешно предъявил уже своим подданным взятый у русских реванш за дядюшкину Березину и казаков на Монмартре – в виде французского триколора над Малаховым курганом и Boulevard de Sébastopol в Париже, – а Николай ему ответил за козла по полной программе (что, собственно, и было для Императора главными побудительными мотивами влезть в ту «Восточную войну»), рисковать еще одним наступанием на калифорнийские грабли, обостряя при этом до грани войны отношения с Англией и Соединенными Штатами, адмирал с бароном не решились, и эскадра убыла восвояси. Более того, французская дипломатия принялась всячески обхаживать Петроград как возможного союзника в плане антибританской дружбы; к вящему удовлетворению Петрограда, обретавшего на том дополнительную точку опоры и свободу маневра. – …Короче говоря, – резюмировал Командор, – Калифорния вышла из Крымской войны фактически державой-победительницей; во всяком случае, калифорнийцы предметно показали всему «цивилизованному миру», что их лучше иметь в союзниках, чем во врагах. А авторы той затеи с Министерством колоний просто не представляют себе, до какой степени мы тут для них безразличны, и сколь слабый толчок требуется, чтобы они там задались естественным вопросом: «Для чего Калифорния нужна России, понятно – наше золото; а вот для чего, собственно, Россия нужна Калифорнии?»
– А как в эту картину вписываются странно умершие министры колоний?
– Петроград честно пыталась договориться с Петербургом о том самом «особом порядке» введения у них там Манифеста, что сразу пришел в голову и вам, однако представитель Компании так ни разу и не был принят компаньеро Императором. Из этого они, похоже, заключили, что министерские «работают от себя», а император бессилен их контролировать – и потому демонстративно самоустраняется от любых решений по этой части; но ведь тогда, соответственно, есть шанс добиться изменения курса путем замены персоналий! В середине года в петербургском представительстве объявился сей персонаж, – с этими словами Командор протянул ему плотный конверт, в котором обнаружился небольшой, чуть больше ладони, карандашный набросок на оберточной бумаге: шаржированный портрет сухощавого блондина с невыразительным, чуть асимметричным лицом. – По документам значится Валентином Карловичем Шелленбергом, но, скорее всего, никаких немцев у него в роду и не ночевало. По нашим данным, ни в одном из европейских представительств Компании он прежде не засветился – видимо, агент-нелегал высочайшего класса, причем с Востока, с соответствующими ухватками. Вот как раз после его появления в Петербурге на министров колоний и напал тот мор…
– А что думают на сей счет голубенькие?
– Насколько нам известно, ничего они не думают. В любом случае, делать за генерала Чувырлина его работу мы не станем – это, надеюсь, понятно?
– Так точно!
– И кстати, обращаю ваше внимание, ротмистр, вот на какое обстоятельство: те, кто сейчас убирает тех министров (ну, если всё это – не цепь случайных совпадений), пытаются таким способом приостановить отпадение Калифорнии от России – приостановить с той, с калифорнийской стороны. Впрочем, это уже по разряду столь нелюбимых вами «особенностей мозговой деятельности двуглавых птиц».
– Ясно, – пробормотал Расторопшин, возвращая конверт. – Так я, стало быть, имею шансы познакомиться с этим самым Шелленбергом?
– Надеюсь, что до этого не дойдет, – сухо усмехнулся Командор. – Очень надеюсь… Ну, вот, собственно, и всё, Павел Андреевич! Больше вам ничего знать не надо, и даже вредно. С сего момента вы – в автономном плавании: попутного ветра и семь футов под килем!
Прощальных объятий, понятно, не последовало – ограничились рукопожатием. Расторопшин хотел было съязвить напоследок насчет «пожатья командоровой десницы», но что-то удержало: «Суеверным становлюсь, однако…» Прикинул – есть ли что-нибудь, за чем следовало бы вернуться в гостиницу; по всему выходило, что нет – револьвер, понятное дело, и так при себе, а зубная щетка будет лишь разрушать образ … Конец первой части Часть вторая Санкт-Петербург – северная Атлантика (сентябрь-октябрь 1861) Хомячок Эверсмана(Allocricetulus eversmanni Brandt, 1859) – вид хомяков из отряда Грызуны. Видовое название дано в честь русского натуралиста, зоолога, врача и путешественника – Эдуарда Александровича Эверсмана. http://ru.wikipedia.org/wiki/Хомячок_Эверсмана Тем временем Эверсман-младший поступает в Дерптский Университет с целью получить диплом и навыки врача, необходимые, как ему казалось, для путешествия в дальние страны. Однокурсник Эверсмана, будущий химик профессор К. Клаус, оставил любопытные воспоминания о жизни Эверсмана в студенческой среде Дерпта, где он среди сотоварищей-«буршей» быстро завоевал уважение умением фехтовать обеими руками, прекрасными навыками кавалериста и стрельбой без промаха; в дамском обществе он стал известен как «красавец Эверсман». По-видимому, Эверсман серьезно готовился к будущему путешествию на Восток под видом восточного купца и лекаря. Помимо изучения медицины и закалки тела и духа, он учился рисовать и даже овладел навыками фокусника, считая это умение нелишним на Востоке. <…> Зная о горячем желании Эверсмана участвовать в Азиатском путешествии, оренбургский генерал-губернатор Эссен рекомендовал молодого врача-натуралиста организаторам дипломатической миссии Негри. При этом любопытно, что из положительных качеств Эверсмана было отмечено, что «если за какое дело взялся, то никакими препятствиями и затруднениями в преследовании оного не удерживается до конца», а из отрицательных – что он «несколько крутого нрава, не имеет ловкости и гибкости, свойственных светскому человеку» и «несколько занят своими знаниями и умом». <…> Под видом восточного купца и лекаря Эверсман планировал добраться с посольством Негри до Бухары, и далее через Кашгар двинуться в Тибет и Индию, а затем уже оттуда вернуться в Европу; имелся и запасной вариант – из Бухары на восток, северо-восток, в предгорья Тянь-Шаня и через Семипалатинск вернуться в Оренбург. Соколов В.Е., Шишкин В.С.. «Развитие отечественной териологии в XIX веке». – М., «Наука», 2005 Памятная медаль Лоуренса Аравийского (TheLawrenceofArabiaMemorialMedal) введена в 1935 году и присуждается Британским королевским обществом по делам Азии ( royal Society for Asian Affairs) «в знак признания выдающихся заслуг в области разведки, исследований или литературы. [...] …Для офицеров флота, армии и военно-воздушных сил, исследователей, писателей, администраторов, пионеров торговых путей, археологов и антропологов, в особенности там, где работа сопряжена с личной опасностью». http://www.rsaa.org.uk/page/awards Adventurer<иконка adventurer > Быстрый слабовооруженный юнит. Движение: три клетки, независимо от типа местности. Обзор: две клетки, независимо от типа местности. Особые свойства: единственный юнит, способный видеть стратегические ресурсы индустриальной эпохи (уголь, нефть, каучук, алюминий, уран) на нейтральной и вражеской территории Григорий Алексеевич Ветлугин, 28 лет, член-корреспондент Русского Императорского Географического общества. 18 Общеизвестно, что Архимед открыл свой Закон, погрузившись в ванну, а Лобачевский свою неевклидову геометрию – когда клеил дома обои. Так вот, последнее – неверно: на самом-то деле эти нежданно пересекающиеся как-бы-параллельные прямые и так и остающиеся при своих как-бы-сходящиеся лучи пришли мэтру в голову, когда тот блуждал по питерским улицам-переулкам ошую от Невского, тщетно пытаясь выйти к намеченной цели. Любопытно, что одесную от того же Невского геометрия, похоже, остается вполне традиционной… Впрочем, когда он поделился этой гипотезой с Петей Штакельбергом, питерским своим товарищем по предыдущей, Алтайской, экспедиции, тот немедля отыграл: – Да ладно! У вас там в Первопрестольной, на ваших Семи холмах, вообще какой-то Третий Риман творится! Ничего никогда не найти, даже с планом на бумажке.
– Ну так мы и вида не строим, будто у нас всё такое честно-прозрачно-линейное!
Он и в самом деле недолюбливал Питер – при том, что некогда пережил с этим городом бурный юношеский роман. Холодная многоопытная красавица, из мимолетного интереса одарившая тебя вниманием – и бесценным экспириенсом; она, кстати, что бы там о ней не болтали, совершенно неспособна на измену – не надо только самочинно вписывать карандашиком новые пункты в контракт о временном совместном просыпании в одной постели. …Город и вправду был исполнен всех мыслимых достоинств, кроме одного-единственного: он не был Убежищем для путника, да и никогда для того не предназначался. Дело тут, похоже, чисто в ландшафте – в Студеной Реке, пронизывающей своими рукавами каждую клеточку Города и безмолвно вымывающей из него тепло, будто кальций из костей… О да, разумеется, всё это крайне субъективно! Но никуда не денешься – все люди делятся на «питерских» и «москвичей» (вне зависимости от места своего рождения и проживания), в точности как на поклонников Бетховена и Моцарта, собачников и кошатников, преферансистов и игроков в покер.
Кстати, человек, поджидающий его сейчас в штаб-квартире Географического общества в Демидовом переулке, ошую от Невского, и был как раз таким «москвичом» из коренных питерцев. Оттого-то, видать, он и принимаем повсеместно всеми как свой – хоть столичными сановниками из сфер, хоть военными из «Топографической службы», хоть университетской публикой; равно как экспедиционными казаками, кержаками по таежным заимкам, золотоискателями из беглых и золотопромышленниками с темным прошлым – чему он сам неоднократно бывал свидетелем. – Здравствуйте, Гриша! Душевно рад вас видеть. Живым.
– А уж я-то как рад, Максим Максимович – и не пересказать!
