– Это за кого ж вы меня считаете, а?.. Ладно, к делу: могу я вам помочь?
– Можете, – тяжело вздохнул провяленный. – Если будете держаться от всего от этого как можно дальше, и не станете путаться под ногами у профессионалов.
– Ну, как знаете. Значит, придется мне – самому. Туги, стало быть…
– Ладно, – вздохнул провяленный еще горше (и с горечью этой, как сообразил позже Виктор, чуток даже переборщил). – Мы подумаем, как вас приспособить к делу – к нашему делу. А про тугов – забудьте и думать: это приказ. Вам такое слово, судя по вашей биографии, не знакомо ни в каком приближении, но если вы дорожите жизнью своего друга (да и своей собственной, между прочим, тоже) – придется выучить. Доступно?
– Вполне.
А через пару дней двоих служителей-индусов из представительства Британской Ост-Индской компании понесло за каким-то чертом прокатиться на каноэ; каноэ перевернулось, а плавать индусы, как выяснилось, не умели вовсе, такая вот печаль. Расследование – во всяком случае, официальное, полицейское – подтвердило: чистый несчастный случай. А Виктор, услыхав об утопленниках, ощутил вдруг тот же ледяной холод в желудке, как когда-то при виде развороченной 48-фунтовым ядром стенки окопа с отпечатком своего штуцера: только сейчас до него дошло как следует, что человек из разведслужбы Компании ни капельки не шутил, и даже не сгущал красок. )
– Мы тут, между прочим, – продолжал тем временем принц, – вполне даже не чужды прогресса: послали намедни в Новотобольск, бабушке с дедушкой, фотографические портреты внуков. Вот ведь до чего современная техника дошла – уму непостижимо!
– Кстати, Сэм, о фотографии, – подал голос молчавший до сих пор Штубендорф, и консул тотчас отставил недопитый стакан, сделавшись сразу очень серьезным. – Вы тут удачно сказали, что «бумага всё стерпит». Так вот, есть такая бумага, которая стерпит не всё: фотографическая. У нас есть фотоизображения поселка, до и после бомбардировки; «после» – это в виде не проявленных пока фотопластинок, но не суть важно… Так вот, если бы вы заверили своей подписью и консульской печатью эти пейзажики – ну, в дополнение к текстовому описанию причиненного ущерба, – это было бы именно то, что надо.
– Любопытно… Я никогда не слыхал, чтоб фотографические изображения принимались судом в качестве доказательства, но, возможно, мы как раз и создадим прецедент! О’кей, джентльмены, я сделаю всё, что в моих силах. Однако вы, надеюсь, не строите себе особых иллюзий: успех такого рода иска будет определяться не столько юридической безупречностью вашей позиции, сколько состоянием отношений между Соединенными Штатами и Великобританией: сейчас они, к счастью для вас, находятся близ точки замерзания, но если они вдруг потеплеют – или, наоборот, накалятся до грани настоящей войны…
– Ну, это-то понятно… Спасибо, Сэм, Компания будет вам весьма обязана.
– А можно тогда задать вам вопрос? Это, конечно, вовсе не мое дело, но… У меня сложилось впечатление, что если бы адмирала вовремя известили, что этот бережок облюбовал для своего гнездовья белоголовый орел *,
-------------------------------------
* Белоголовый орел (правильнее – белоголовый орлан, Haliaetus leucocephalus ) – государственный символ США, фигурирующий на гербе страны и в иной ее официальной атрибутике (прим. ред. ). -------------------------------------
они, скорее всего, воздержались бы от бомбардировки. А вы загнали крысу в угол: Прайсу теперь светит трибунал, и спасти его может только крупный и быстрый успех, победоносная атака на калифорнийские города… Так вот, вопрос: может, этого вы как раз и добивались, а Pearl Bay – лишь пожертвованная в этом гамбите фигура?
– Я не могу ответить на ваш вопрос, Сэм. Я действительно не знаю, но даже если б и знал…
– Спасибо, Иоганн. Собственно, вы уже и ответили.
12 Когда в бунгало с плетеным столиком дошел черед до традиционного третьего тоста: «За тех, кто в пути, за тех кто не с нами. За тех, кто в море и в сопках, на вахте и на гауптвахте!», и все, не сговариваясь, выпили стоя, лицом к востоку-северо-востоку – куда утром прорвался одинокий «Садко», от франко-британской эскадры уже виднелись на горизонте лишь верхушки мачт. По всем прикидкам Прайса, «Даву» и «Нею» давным-давно пора было возвращаться с плененным калифорнийцем, однако океан вокруг оставался первозданно пуст, и это начало не на шутку его тревожить. А когда марсовый «Абукира» разглядел чуть левее по курсу несколько крохотных точек, оказавшихся, по рассмотрении, переполненными спасательными шлюпками, адмирал понял со всей ясностью: да, похоже, сегодня – не его день… Французских моряков приняли на борт; капитан «Нея» погиб, однако капитан «Даву» с первыми лейтенантами обоих кораблей были вполне в состоянии отчитаться перед спешно собранным военным советом во главе с Прайсом с Депуантом о своей погоне за калифорнийцем. Офицеры те были храбры и опытны, коллективный отчет их вышел весьма квалифицированным и подробным, и содержал одну лишь неясную деталь: что, собственно, приключилось в час двадцать пополудни двадцатью милями северо-восточнее острова Оаху, и какая сила отправила на дно два новейших военных парохода? Вплоть до указанной минуты преследование происходило в точном соответствии с планом. Калифорниец уходил на всех парах, но оторваться так и не сумел, и часа через два оказался в пределах досягаемости носовых орудий «Даву». Французы, не открывая огня (ибо артиллерийского вооружения противник точно не имел), методично сокращали дистанцию, и около часа пополудни, зайдя чуть правее и чуть левее преследуемого, дали два согласованных носовых залпа; снаряды с идеальной кучностью легли метрах в двухстах прямо по курсу беглеца, тот немедля сбавил ход и отсемафорил запрос: что означает неспровоцированное нападение на корабль Русско-Американской компании «Садко», не входящий в состав Российского флота? Капитан «Нея» Франсуа Лежандр, не тратя времени, приказал калифорнийцу стопорить машину, спускать флаг и готовиться к приему призовой команды; русские выразили решительный протест, но подчинились. Через четверть часа спустивший желто-зеленый компанейский флаг «Садко» (имперский Андреевский не был им поднят вовсе) с машиной на холостых оборотах был «взят в коробочку» подошедшими на полсотни метров французами, также застопорившими ход. С «Даву» уже спустили шлюпки с призовой командой, и ничто не предвещало нарушения процедуры сдачи, когда русские вдруг сдернули брезент с некоего установленного на палубе оборудования, и… А вот дальше – непонятно. «Они нас обстреляли, в упор!» – «Чем обстреляли-то?» – «Да не поймешь… Точно не пушки – звуков выстрелов было не слыхать» – «Ну, значит – ракеты?» – «Да нет, вроде и не ракеты… Ракету – ее ведь в полете видать, да и дымный след за ней тянется…» – «Ну а что ж тогда – если ни то и ни другое?!?» – «Не могу знать, ваше превосходительство…» На обоих французских пароходах произошло по два чудовищной силы взрыва. «Ней» лишился надстроек и большей части орудийной палубы, а «Даву» получил такие повреждения корпуса, что почти сразу начал терять плавучесть. С вновь поднявшего флаг «Садко» просемафорили, что дают экипажам пять минут на то, чтоб перебраться в шлюпки, а затем огонь будет возобновлен – после чего капитан «Даву» Жан Бертье и принявший командование «Неем» первый лейтенант Анри Лебель отдали приказы «оставить корабль»; русские честно дали им время завершить спасательные работы, после чего неизвестным способом произвели на оставленном командой «Нее» еще один, добивший его, взрыв и отбыли в северо-восточном направлении; «Даву» к тому времени затонул сам. (…Место, кстати, оказалось поистине заколдованным: именно здесь много лет спустя, в совсем другой войне, калифорнийские «поморники» с британскими «корморанами» заклюют до смерти японского флагмана, сверхмощный линкор «Харуна» – как раз за те восемь с половиной минут, на которые он неосмотрительно высунул нос из-под зонтика своей палубной авиации, – и именно эта гирька, как сходится большинство военных историков, и перетянет в итоге драматически колеблющиеся чаши весов Хавайского сражения, а затем и всей Пацифической кампании, на сторону Союзников. ) Военный совет погрузился в тягостное недоуменное молчание. – Что это было, Бэрримор? – озадаченно обратился Прайс к своему многоопытному по части технических новшеств флаг-адъютанту. – Как полагаете?
– Я полагаю, это могла быть катапульта, сэр. Раз не пушка и не ракета – больше и быть нечему.
– Катапульта?!?
– Ну да: метательная машина, использующая, например, энергию пара – благо на пароходе с этим просто. Такая штука вполне могла бы добросить до корабля противника куда больше взрывчатки, чем помещается в пушечном снаряде – если дистанция не слишком велика, как в нашем случае.
– Ваша идея весьма остроумна, мсье, – покачал головою капитан Бертье, – но даже если бы та катапульта бросала в нас целые бочки пороха, разрушения не были бы столь велики. Sacrebleu!*
-------------------------------------
* Черт побери! (фр. ) -------------------------------------
– это было похоже на взрыв крюйт-камеры! Таких снарядов просто не бывает…
– Значит, теперь появились, – пожал плечами Бэрримор. – Возможно, русским удалось-таки «приручить» нитроглицерин – как знать?
– Ну, и что нам теперь с этим делать? – вопрос Депуанта прозвучал как слегка завуалированное «Может, вернемся?»
– Ничего особенного, – отрезал Прайс. – Эта штука явно не слишком дальнобойная – иначе они не стали бы затевать такой рискованный спектакль, как сегодня. Значит, нельзя давать русским подходить на дистанцию пистолетного выстрела, только и всего. При нашем подавляющем перевесе в артиллерии – ведь у них нет ничего серьезнее многопушечных фрегатов – это не проблема.
– Не проблема? – прищурился французский командующий. – Даже так?..
– Главное – теперь мы знаем, что такое оружие есть. Эффект внезапности они, по серьезному счету, профукали. Пароходы жалко, конечно – нет слов, но могло быть и хуже.
Засим эскадра продолжила свое движение к Елизаветинску: в Новотобольске и Новоиркутске крайне сложный фарватер, где вполне можно ожидать минных заграждений вроде тех, что русские использовали на Балтике, а Петроград слишком хорошо укреплен самой природой и имеет мощнейшие береговые батареи. Днем 30 августа эскадра вышла к намеченной точке калифорнийского побережья – примерно на полпути между Петроградом и Елизаветинском, и повернула к югу. Ночью с фрегата «Персей» были высажены три взвода стрелков из Девяносто второго батальона специального назначения под командованием лейтенантов Шарпа, Мэлори и Рэй-Ланкастера, имевших задание разрушать во вражеском тылу железнодорожные пути и линии телеграфа, и двое крайне немногословных людей в гражданском, чья задача, имена и звания были вне компетенции адмирала. Высадка прошла успешно, даже без обычных в таких случаях накладок, и десантники ушли в чапараль. Больше о них никто ничего не слышал.
(Точнее сказать – никто о них не слышал, пока не завершились боевые действия; позднее же эти ребята приобрели вполне всеевропейскую известность как «диверсанты Рэй-Ланкастера». Едва лишь было заключено перемирие и представитель Компании Александр Мартьянов вернулся в Лондон из своей полугодичной высылки на континент (его коллеги-эмиссары из Гудзоновой и Ост-Индской компаний, Лемье и Пикеринг, предпочли аналогичной высылке в Новый Гамбург или Мехико добровольный домашний арест в своих петроградских особняках), как правительство Ее Величества получило пресловутое «предложение, от которого невозможно отказаться». Итак: по ходу имевшего место конфликта калифорнийскими вооруженными силами и секретными службами были захвачены в плен британские диверсанты – лейтенант Рэй-Ланкастер с двенадцатью рядовыми и сержантами Девяносто второго батальона спецназначения (лейтенанты Шарп и Мэлори с остальными бойцами погибли) – и арестованы двое шпионов: капитан Мак-Грегор и майор Бонд. Насколько соответствует воинскому кодексу деятельность Рэй-Ланкастера и его людей, направленная на умышленное уничтожение невоенного имущества вне зоны боевых действий – вопрос открытый, «возможны варианты» (это при том, что по калифорнийским законам порча железных дорог и телеграфных линий однозначно карается смертью, вроде как в доброй старой Англии – поджог королевских верфей), но уж Бонд-то с Мак-Грегором за свой шпионаж в военное время на расстрел себе заработали по любым законам и понятиям; тем не менее, калифорнийские власти готовы отпустить всех этих людей домой – если из британских тюрем будут освобождены семеро агентов, отбывающих там, с довоенных еще времен, срока за кражи промышленных секретов.
Но тут нашла коса на камень: правительство Ее Величества заявило, что оно не торгуется с шантажистами и не намерено подрывать основы британского правосудия, отменяя вступившие в законную силу приговоры уголовным преступникам. Вскоре из Петрограда пришел убийственный (в буквальном смысле) ответ: майор Бонд и капитан Мак-Грегор расстреляны (и сей факт подтверждал потрясенный мсье Лемье) – просто чтоб напомнить Лондону, что шпионаж в военное время это не шутки… Если же правительство Ее Величества надеется, что уж с Рэй-Ланкастером-то и его солдатами ничего подобного случиться не может поскольку те находятся под защитой конвенции о военнопленных, то – увы и ах: бойцы Девяносто второго батальона попали в руки союзных Компании диких индейцев, известных своей кровожадностью; Компания, конечно же, готова приложить усилия для их освобождения, но заниматься этим она, конечно же, не обязана – с какой стати? Дальше история «Чертовой дюжины диверсантов» выплеснулась на страницы газет, причем не только английских. Общественное мнение, как водится, раскололось: одни призывали «сперва спасти англичан от страшной смерти, а всё прочее – там видно будет», другие – требовали «не поступаться принципами». Правительство, хотя и не без колебаний, склонилось ко второму варианту: таки да – «мы не поддадимся на шантаж» и «пусть рухнет мир, но свершится Правосудие». Ситуация очевидным образом зашла в тупик, и тут Мартьянов получил два частных письма. Одно письмо было от матери лейтенанта Рэй-Ланкастера, урожденной графини Эссекс. Вполне соглашаясь с тем, что Компания вовсе не обязана вызволять англичан из индейского плена, она предлагала лично профинансировать спасательную экспедицию: их семья достаточно влиятельна и богата – что скажет господин посланник о сумме в девяносто тысяч фунтов, перечисленных на счет Компании, или на иной счет по его указанию? Она проводит дни и ночи в молитвах за своего Генри, заклиная Господа не допустить хладнокровного убийства ее единственного сына – совершенно к тому же бессмысленного… Мартьянов почтительно ответил графине, что в ее печальных обстоятельствах действительно лучше положиться непосредственно на Господа, нежели на Святого Георгия с его кавалерией; что он тоже молится вместе с ней, и у него есть отчетливое предчувствие (слово «предчувствие» было подчеркнуто на письме дважды), что всё окончится хорошо; впрочем, тс-с-с! – не следует поминать о таких вещах вслух, ведь удачу так легко спугнуть… Автором второго письма был герцог Веллингтон, собственной персоной; старый полководец уже почти десять лет как удалился от дел, оставаясь, однако, непререкаемым моральным авторитетом для англичан, великодушно простивших национальному герою его не слишком удачное премьерство. Победитель Наполеона писал, что взяться за перо его побудили причины сугубо личные. Ведь это именно он создал во время Испанской кампании Девяносто второй батальон специального назначения для разведывательных и диверсионных операций во французском тылу во взаимодействии с местными герильерос, и оттого ощущает свою ответственность за случившееся сейчас с бойцами батальона. Сам он находит прекрасным исповедуемый калифорнийцами принцип «Мы своих не сдаем, никому и никогда», и восхищается их решимостью идти до конца в попытке вызволить своих людей из английских тюрем. Однако, как ему сдается, путь этот именно что уже пройден до конца, и дальше следовать той дорогой просто некуда: на Даунинг-стрит* -------------------------------------
*Даунинг-стрит – улица в Лондоне, на которой расположены резиденция премьер-министра Великобритании и Министерство иностранных дел; в переносном смысле – британское правительство (прим. ред. ). -------------------------------------
все равно уперлись вмертвую и не отступят, считая это «потерей лица», а если те индейцы и в самом деле примутся резать британских пленников, ответственность за эту бойню – как ни крути – всё равно ляжет на Петроград (при том, что сам он отлично понимает, по своему испанскому опыту, всю сложность и деликатность задач по взаимодействию со всякого рода иррегулярными союзными силами). Он не станет комментировать казнь Бонда и Мак-Грегора (хотя кое-что можно бы сказать и тут…), но уж убийство военнопленных, не запятнавших себя какими-либо преступлениями против местного населения – это крайняя подлость, идущая вразрез всем законам, божеским и человеческим. «Мне кажется, – заключал фельдмаршал, – что это тот самый случай, когда честь и рассудок говорят в один голос: вам следует просто освободить этих парней. Я уверен, что это весьма благотворно повлияло бы на британское общественное мнение и, со своей стороны, даю слово сделать всё лично от меня зависящее для облегчения участи ваших шпионов».
Мартьянов в учтивых выражениях поблагодарил полководца, выразил восхищение тем, что тот тоже «не сдает своих людей» и согласился с его оценкой ситуации: в возникшей патовой позиции настоящую силу покажет тот, кто просто уступит; по имеющимся у него сведеньям, эта точка зрения разделяется и многими в руководстве Компании. Что же касается «шпионов», продолжал его степенство, кажется, именно на родине герцога выработана чеканная формула: «Дипломат – это джентльмен, бессовестно лгущий во имя своей Родины». Так что ему как-то не очень понятна принципиальная разница между теми, кто по приказу своей Родины готовит взрыв железнодорожного моста во вражеском тылу, и теми, кто по такому же точно приказу крадет у врага военные чертежи. Видимо, тут есть какой-то нюанс, самоочевидный для аристократа, но совершенно ускользающий от купчишки вроде него…
Как бы то ни было, буквально через несколько дней после означенной переписки прибывший из Нового Гамбурга пароход привез в Амстердам благую весть, отозвавшуюся по всей Европе газетными шапками: «Диверсанты Рэй-Ланкастера вызволены из индейского плена калифорнийскими коммандос! Бойцы Девяносто второго батальона переданы Русско-Американской компанией петроградскому эмиссару Гудзоновой компании Лемье, и будут пользоваться его вынужденным гостеприимством вплоть до подписания мира. Никаких подробностей своего пленения и последующего освобождения они не сообщают – ссылаясь на данное освободителям слово».
А когда королева внезапно (и, разумеется, вне всякой связи с происшедшим!) помиловала семерых калифорнийцев, сидевших в английских тюрьмах, последовал еще один сюрприз. В и без того уже превратившийся в казарму уютный петроградский особнячок гостеприимного по-северному Лемье вселились еще двое постояльцев: так же ожидающие официального подписания мира майор Бонд и капитан Мак-Грегор – живые и невредимые… Позже начальство выразило Лемье крайнее неудовольствие той ролью, что он сыграл в истории с засЫпавшимися нелегалами, но канадец лишь плечами пожал: «Я был поставлен перед очень простым выбором: либо подтвердить, будто видел своими глазами трупы Бонда и Мак-Грегора, либо заполучить эти трупы в натуральном виде. Сообщить же об истинном положении вещей по своим секретным каналам связи я не мог, ибо от выдворения из Петрограда меня перед тем избавили исключительно под “слово британского джентльмена”. Что я сделал не так, сэр?» )
…Утром 31 августа эскадра Прайса, перестроившаяся из походного ордера в кильватерную колонну, появилась на траверзе Елизаветинска. Адмирал понимал, что треклятый «Садко» донес уже весть о начале войны до густо прошитых телеграфною проволокой калифорнийских берегов, так что флот Компании имел кучу времени, чтоб укрыться в неприступном заливе Петра Великого – и на то, чтО сейчас открылось его глазам в Елизаветинской гавани, он и надеяться не смел!
13 Калифорнийский флот (одиннадцать вымпелов, являющие собой, на опытный взгляд британского адмирала, разнородную и довольно-таки бессмысленную сборную солянку) был застигнут в закрытой гавани Дымная в северо-западном углу обращенного на юг залива Сан-Педро. Вход в гавань загораживали три выстроенные в линию нелепого облика посудины, в которых угадывались плавучие батареи; позади той линии находились два парохода (довооруженный уже как надо «Садко» и его брат-близнец) и шесть паровых фрегатов, плюс еще какая-то совсем уж вспомогательная мелочевка. Шансов против союзной эскадры у всего этого добра не было никаких, и Прайс на максимальной скорости повел возглавляемую «Абукиром» кильватерную колонну по диагонали через залив к дальней, восточной, оконечности Дымной, дабы отрезать калифорнийцам пути бегства – одновременно формируя при этом закупоривающую гавань боевую линию, готовую разить врага бортовыми залпами; Депуант с обоими французскими линкорами замыкал линию, имея приказ ни в коем случае не заходить пока в зону досягаемости батарей крепости Форт-Никола, защищающей вход в Дымную с запада. Ветер благоприятствовал Прайсу, так что к девяти тридцати утра маневр его был уже практически завершен, и лишь тогда калифорнийцы сделали первый свой ответный ход: навстречу колонне из-за края линии плавучих батарей выдвинулись несколько крохотных суденышек, которые, по отсутствию парусного оснащения, были приняты поначалу за спасательные шлюпки. Минуты спустя стало ясно, что это паровые катера, числом с полдюжины, движущиеся с колоссальной скоростью – на глаз, никак не меньше двенадцати узлов. Создатели тех катеров, инженеры Громов и Месснер из Дома Жихаревых, нарекли их «шершнями», что чрезвычайно точно отражает их назначение – атаковать неуязвимым смертоносным роем несопоставимо превосходящего по мощи врага; англичане же станут называть их «орками» – касатками: что ж, на охотничью тактику стаи китов-убийц это походит в не меньшей степени… За считанные минуты преодолев зону эффективного огня носовых орудий адмиральского флагмана – канониры Ее Величества сделали всё, что могли, но попасть ядром в такую цель, да еще и движущуюся рваным зигзагом, было разумеется, не в человеческих силах, – «шершни» подлетели к «Абукиру» на дистанцию пистолетного выстрела и стали вонзать в него свои жала. На сей раз природа нового калифорнийского оружия была, в общем-то, ясна: ракеты. Небывалые, правда, ракеты – невиданного размера и неслыханной разрушительной мощи. Тактика «шершней» была проста, как грабли: приблизиться к врагу почти вплотную, произвести два пуска, наводясь на цель всем корпусом, и улепетывать – на той же скорости и тем же зигзагом; сейчас «шершни», один за одним, заходили на «Абукир» с носа и затем стреляли ему в левый, обращенный к гавани, борт. Точность попаданий, как всегда у ракетного оружия, оставляла желать лучшего, однако в этот раз дистанция была слишком мала, а мишень – слишком велика: из шести ракет, выпущенных тремя первыми «шершнями», в цель попали четыре, приведя линкор в неремонтопригодное состояние: левый борт его с орудийными палубами практически перестал существовать. Три новых «шершня», проскользнув вдоль того разрушенного борта, атаковали два следующих за «Абукиром» линкора, каждый из которых получил в итоге по два попадания; при этом выяснилось, что катера те, преодолевая зону артиллерийского огня, могут разгоняться – на короткой дистанции, правда – до совершенно уже немыслимых скоростей: шестнадцать-семнадцать узлов! К моменту последних атак англичане, убедившиеся в полной неэффективности ядер, получили приказ «сменить стек на мухобойку» и перешли на картечь; вода вокруг катеров несколько раз вскипала от картечных залпов, но не похоже было, чтоб это причинило им хоть какой-то вред. Отстрелявшись, «шершни» отошли за линию плавучих батарей – заправиться и перезарядиться; весь налет занял какие-то 10-12 минут; остальной калифорнийский флот даже с места не шелохнулся. Да, так вот оно и было: Дерево крепче стали, Море верней земли. Всё, что вы посчитали, Мы разочли. Рыбой через пороги, Рифмой во тьму времен. С вами Святой Георгий? С нами – дракон. Воздух хрустит, как хворост, В горле сухой налёт. Скорость, огонь и скорость. Залп. Доворот. В небо летит счастливо Горькая злая взвесь. В чёрном котле залива Всё, что мы есть. Яростное круженье Моря, светил, земли. Следую на сближенье. Залп. Отошли. Кинувшиеся было вдогонку за наглыми недомерками паровые фрегаты «Бомбей» и «Корк» достигли линии плавучих батарей, получили по нескольку разрушительных попаданий из нарезных орудий Кокорева, сделали пренеприятнейшее открытие о полной неуязвимости тех лоханок для собственного ответного огня и поспешно отошли. Тяжело раненный Прайс тем временем перенес флаг с безнадежно поврежденного и потерявшего управление «Абукира» на «Трафальгар» и принял разумные, в общем-то, решения: сформировал вторую, параллельную, колонну из фрегатов, выдвинув ее вперед и чуть левее основной – с тем, чтоб те могли обстреливать ракетные катера, атакующие основную колонну, бортовыми картечными залпами: ничего другого просто не оставалось. Тут-то, в момент окончания перестроения, их и застала вторая атака «шершней». 14 Мелкие случайности зачастую оказывают огромное влияние на исход крупных баталий. В данном случае всё решило одно совпадение: на головном фрегате второй линии «Персей» оказалась в качестве морской пехоты сотня стрелков из Девяносто второго батальона спецназначения, а первый «шершень» вел лейтенант Владимир Орельяно – живое воплощение испанской отваги и испанской же недисциплинированности. Заметив адмиральский вымпел над 120-пушечным «Трафальгаром», Орельяно самочинно решил атаковать именно эту цель вместо предписанного ему планом четвертого по порядку в Прайсовой колонне 90-пушечного «Йоркшира» – ну, и рванул к тому флагману напрямки, буквально впритирку со вспомогательной линией фрегатов: «Авось, пронесет!» Скорее всего, так и пронесло бы, не прикажи командир морпехов майор Моран – безо всякого на то приказа! – открыть в угон «шершню» огонь из штуцеров. Сплошного противопульного бронирования кабины на тех ракетных катерах еще не было (его впервые создадут как раз англичане на своих «орках»), фасетки из обуховской кирасной стали вполне сносно защищали экипаж от картечной осыпи спереди, но не смогли спасти его от прицельного винтовочного огня лучших стрелков британского экспедиционного корпуса. Орельяно и оба его матроса-тлинкита были то ли убиты, то ли тяжело ранены – во всяком случае, их «шершень» потерял управление и, утратив ход, свалился в циркуляцию. Следующий «шершень» тоже отступил от плана, неведомо зачем отстрелявшись вместо линкоров по «Персею», который вскоре и затонул. В итоге до линкорной линии сумел добраться лишь третий и последний из катеров первого звена, добившись одного попадания в «Йоркшир»; «Трафальгар» не пострадал вовсе. На том атака и закончилась, ибо второе звено «шершней» еще только направлялось тем временем к замыкающим колонну линкорам Депуанта. Именно это дало Прайсу (который, что бы там ни говорили позднее про его флотоводческие таланты, был всё же храбрым и опытным капитаном) время сообразить: если русские не совершат больше таких дурацких ошибок, как в этот раз, он менее чем через час останется вовсе без линкоров (как уже остался без пароходов) – и вот тогда-то они и введут в бой свои паровые фрегаты и пароходы с катапультами (или что у них там…), в каковом бою шансов у союзников не будет вообще никаких; и отдал приказ к немедленному отступлению, бросив лишь полузатопленные и оставленные командами «Абукир» с «Персеем». Прайс умер от раны на следующее утро; принявший командование Депуант наведался еще, порядку для, в Новоиркутск, наткнулся в узостях тамошних фьордов на непроходимые минные заграждения и неуязвимую плавучую батарею (минус еще два фрегата…), потерял в налетевшем шторме все три линкора, что получили повреждения у Елизаветинска, и с некоторым даже облегчением увел остатки «Великой Армады» в Индию. Большинство военных историков отдают дань уважения французскому адмиралу, находя то его решение по-настоящему мудрым: лишь благодаря ему франко-британский поход окончился неудачей – тогда как имел все шансы завершиться полной катастрофой… Захваченный британцами в качестве трофея «шершень» Орельяно был разобран экспертами Адмиралтейства по винтику и привел их в полный восторг, несколько даже скрасивший им общее впечатление от похода (ну, а единственный орден за тот поход получил капитан фрегата «Пегас» Грегори Рурк, по собственной инициативе обеспечивший весьма сложный перехват того потерявшего управление суденышка). Катер фактически представлял собой мобильную стартовую позицию двух очень крупных ракет (плюс две запасных) – по 50 кило веса, из которых 10 приходилось на полезную нагрузку. В качестве взрывчатки использовался, как и следовало ожидать, флегматизированный сахаром нитроглицерин (Зинин к тому времени запатентовал его уже под названием «флегмит»); как начинка для артиллерийских снарядов флегмит категорически не годился – детонировал еще в стволе, однако для обеспечивающей гораздо более «мягкий» старт ракеты (или, скажем, той же паровой катапульты) он оказался – то, что надо. Самым, пожалуй, удивительным для экспертов стало профилированное ракетное сопло в виде пары соединенных концами воронок, обеспечивающее сверхзвуковую скорость истечения газовой струи; ракетчику Константинову это позволило резко увеличить размер ракеты и долю в ней полезной нагрузки, а кораблестроителям Громову с Месснером – пристроить к суденышку пару ракетных ускорителей, позволяющих разогнать его на критическом участке атаки до скорости под 20 узлов. Лежащее в основе этой технологии локальное нарушение закона Бернулли для высокоскоростной газовой струи было столь интересно в научном отношении, что эксперты совсем уж было подготовили доклад на эту тему для заседания Королевского общества, когда выяснилось: само явление исчерпывающе описано, со всеми математическими выкладками, в добравшихся наконец до английских библиотек «Ученых записках Петроградского университета» за прошлый год, а «сопло Гаузе» уже запатентовано на Континенте кораблестроительной корпорацией Zhikharev… В качестве мелкой комической детали: создание английского аналога «шершней», «орков», затормозилось почти на год из-за проблем с топливом. Паровые машины тех катеров работали не на угле (места для кочегара в суденышке, где конструкторы экономили каждый метр пространства, разумеется, не было), а на жидком топливе – на спирту. Адмиралтейство решительно заявило тогда, что сие есть «издевательство над естеством и циничное глумление над флотскими традициями»: ведь непьющего плавсостава для таких катеров, в потребном количестве хотя бы полусотни человек, не сыскать по всей Британской империи – не обращаться же за помощью к тем полоумным Russian starovers? Пришлось ждать, пока машины те адаптируют под дьявольски дорогие и капризные продукты перегонки нефти… 14-прим <Reload Game 002>Мелкие случайности зачастую оказывают огромное влияние на исход крупных баталий. В данном случае всё решило одно совпадение: на головном фрегате второй линии «Персей» оказалась в качестве морской пехоты сотня стрелков из Девяносто второго батальона спецназначения, а первый «Шершень» вел лейтенант Владимир Орельяно – живое воплощение испанской отваги и испанской же недисциплинированности. Заметив адмиральский вымпел над 120-пушечным «Трафальгаром», Орельяно самочинно решил атаковать именно эту цель вместо предписанного ему планом четвертого по порядку в Прайсовой колонне 90-пушечного «Йоркшира» – ну, и рванул к тому флагману напрямки, буквально впритирку со вспомогательной линией фрегатов: «Авось, пронесет!» Скорее всего, так и пронесло бы, не прикажи командир морпехов майор Моран – безо всякого на то приказа! – открыть в угон «шершню» огонь из штуцеров. Сплошного противопульного бронирования кабины на тех ракетных катерах еще не было (его впервые создадут как раз англичане на своих «орках»), фасетки из обуховской кирасной стали вполне сносно защищали экипаж от картечной осыпи спереди, но не смогли спасти его от прицельного винтовочного огня лучших стрелков британского экспедиционного корпуса. Орельяно, судя по всему, получил смертельное ранение, его матросы-тлинкиты погибли – однако последними отпущенными ему мгновениями он распорядился вполне героически: врубил ракетные ускорители и направил свой катер прямиком в борт вожделенного «Трафальгара». Говорили потом, будто испанская половинка умирающего лейтенанта решила разом расчесться с Владычицей морей за все накопившиеся веками обиды: и за сам тот Трафальгар, и за Армады – первую и вторую (вкупе с двумя тогдашними же унизительнейшими налетами елизаветинских «морских ястребов» на саму Кадисскую гавань), и за кровавые делишки всех ихних Дрейков, Морганов и Бладов… Что можно сказать точно – некоторое время (минимум полторы минуты) Орельяно оставался жив, и его хватило еще на сумасшедший вираж, которым он обошел столь же героически пытавшийся заслонить собою флагмана фрегат «Пегас». Затем чудовищный брандер на скорости семнадцать узлов врезался в цель; сорок кило флегмита проделали в деревянном борту линкора брешь размером с футбольные ворота – точно на уровне ватерлинии; менее чем через минуту «Трафальгар» дал невыправимый тридцатиградусный крен, а затем – перевернулся и затонул; из 570 членов экипажа и семи сотен находившихся на борту морских пехотинцев спастись удалось считанным единицам; среди погибших был и адмирал Прайс. Командование перешло к контр-адмиралу Депуанту – и вот это уже стало истинной катастрофой для Союзников, ибо сей почтенный геогрАф и колонизатор, как уже сказано, вообще не имел опыта сколь-нибудь крупных морских сражений. Последовавшая чуть погодя атака «шершней» второго звена на замыкающие колонну французские линкоры привела адмиральский «Роланд» в состояние почти столь же ужасающее, как у «Абукира», а самого адмирала – в полную растерянность, возымевшую результатом панический (а иные дожимают : предательский) приказ – «Отступать немедленно, без сохранения строя »; то есть фактически – «Спасайся кто как может!» Отступать-то, конечно, было давно пора – но только как раз строжайшим образом сохраняя строй: прикрывая выстроенной уже Прайсом фрегатной линией линкорную. Депуант же фактически бросал на произвол судьбы получившие сильные повреждения головные линкоры (обратившиеся теперь в замыкающие), неспособные уже отбиться в одиночку, без фрегатного прикрытия. Дополнительная деталька (о которой адмирал, возможно, и не задумывался) состояла в том, что большинство фрегатов эскадры были французскими, так что со стороны выходило, будто кинувшийся наутек, в первых рядах, командир-лягушатник решил использовать их как личный эскорт, наплевав на английских comrades-in-arm. Именно так, собственно, и рассудил следующий по рангу за Прайсом среди англичан капитан Фредерик Николсон – принявший на себя командование британской частью эскадры и приказавший всем фрегатам Королевского флота оставаться на месте, защищая двинувшиеся вспять головные линкоры с левого, наиболее пострадавшего от ракет, борта. Николсон верно разгадал намеренья противника, однако хороших решений «за англичан» в этой партии уже не было. Его маленькая фрегатная группа – поврежденные огнем плавучих батарей «Бомбей» и «Корк» с четырьмя парусниками, – едва лишь выйдя на исходную позицию, была буквально сметена стремительной атакой калифорнийской эскадры под командой вице-адмирала Елагина: шесть паровых фрегатов c двумя новейшими боевыми пароходами. Работа паровых катапульт, прицельно швыряющих на три сотни метров стокилограммовые бомбы с флегмитом, впечатлила экипажи всех трех остававшихся на плаву линкоров настолько, что когда калифорнийцы сумели-таки зайти слева к практически беззащитным с этого направления гигантам, они дружно спустили флаг. Предоставив британцам вести спасательные работы под приглядом неспешно допыхтевших до места боя бронированных «поповок», Елагин ринулся вдогонку за пытающейся скрыться французской половиной эскадры. Как это ни удивительно, но французы (четыре паровых и четыре парусных фрегата плюс пара изрядно поврежденных, но все же вполне боеспособных, линкоров) даже сейчас сохраняли перевес в артиллерии над калифорнийцами, не могущими более использовать сугубо прибрежные «шершни» и плавучие батареи; пушки Пексана – весьма грозное оружие, так что при внятном командовании и слаженном маневрировании можно было бы продолжить отход, навязывая врагу артиллерийскую дуэль с предельных дистанций и не подпуская его на расстояние смертельного броска из катапульты. Однако, как говаривал герой одного популярного романа о карибских пиратах: «В таких делах количество пушек – не самое главное»; ни о каком «внятном командовании и слаженном маневрировании» уже и речи не шло, и Депуант, убедившись в том, что настигшие их калифорнийцы имеют, плюс к «абсолютному оружию» ближнего боя, еще и заметное превосходство в скорости, приказал фрегатам уходить врассыпную (и два из них действительно спаслись), а поврежденным линкорам – сдаваться; после чего красиво застрелился на мостике. Такие дела. …Первым телеграфным сообщениям об итогах похода эскадры Прайса в Европе просто не поверили: уж кто-кто, а Королевский флот не может проигрывать сражения с таким разгромным счетом, а главное – всухую; этого не может быть, потому что не может быть никогда! Потом пришло подтверждение от двоих американских корреспондентов, сказочным образом оказавшихся в момент сражения в Елизаветинске: да, всё так и есть, калифорнийский флот полностью уничтожил франко-британский – превосходивший его по числу вымпелов более чем вдвое, а по числу пушек – почти впятеро! Союзники потеряли оба новейших парохода, все восемь линейных кораблей и дюжину фрегатов, паровых и парусных; погибли оба адмирала, командовавшие эскадрой, а общие потери составили 3 тысячи убитыми при 6 тысячах пленных; в качестве трофеев победителям достались 5 линкоров (правда, разбитых в хлам), а также судовая казна французской части эскадры. Калифорнийцы же потерь не понесли, считай, вовсе, ибо победа их достигнута – слушайте, слушайте! – «за счет подавляющего технического превосходства». Подробный отчет американцев (описывавший не только ужасное и загадочное оружие калифорнийцев, но и, например, образцовую организацию теми медицинской помощи раненым франко-британцам) был перепечатан всеми европейскими газетами и вызвал на Континенте всеобщее увлечение «маленьким свободолюбивым народом, умеющим за себя постоять». Горячими симпатизантами Калифорнии выказали себя, в числе прочих, Виктор Гюго с Александром Дюма: оба литератора скрывались в те дни в Брюсселе от преследований «демократического диктатора» Наполеона III и, ясное дело, рады были насолить его режиму чем только можно – так что глубокомысленные рассуждения парижского официоза о «руке Петрограда», с подозрительной щедростью оплачивающей калифорнийские переиздания «Собора Парижской Богоматери» и «Трех мушкетеров», с легкостью отсекаются бритвой компаньеро Оккама … Лондон же, понятно, пребывал в трауре и шоке – и дело тут было, разумеется, не в потере полудюжины парусных линейных кораблей предпенсионного возраста, и даже не в спущенном теми линкорами флаге; дело в той самой фразе из американского отчета, о чьем-то там (неважно чьем) «подавляющем техническом превосходстве» – и вот от этого рушились основы мироздания, а твердь Острова под ногами обращалась в нечто хлюпающе-желеобразное… В общем, Елизаветинск отравил гордым бриттам настроение до такой степени, что даже дожатый наконец об ту же пору Севастополь оказался им вроде как и не в радость. А если кто думает, будто неприятности Британской империи на этом закончились – никак нет: всё еще только начиналось… Что, крейсерская война, «о необходимости которой столько говорили…»? – о, если бы! 15 Нет, правда: а чем сейчас заняты остальные корабли и адмиралы немаленького и вполне современного калифорнийского флота? Да кто чем… В данный момент, например, эскадра контр-адмирала Александра Максудова – шесть паровых фрегатов с восемью сотнями морпехов на борту, – осторожно поднявшись на 85 миль по реке Хугли, одному из основных рукавов дельты Ганга, как раз достигла Калькутты, столицы британских владений в Индии. Город был заложен англичанами чуть более полутора веков назад как торговая фактория на месте трех деревушек – Каликата, Сутанута и Говиндпура – и защищающей ту факторию крепости Форт-Уильям. Располагающийся на самом берегу реки и окруженный с суши обширнейшим парком, форт представлял собой восьмиконечную «вобанову звезду»* -------------------------------------
*Восьмиугольник с внешними укреплениями и бастионами, напоминающими по форме звезду. Вобан, Себастьéн Ле Претр, маркиз де Воба́н (1633–1707) – выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции, признанный гений фортификации. Выстроенные им крепости объявлены Всемирным наследием человечества (прим. ред. ). -------------------------------------
с полуторакилометровым размахом лучей и служил этаким «калькуттским кремлем» – перекочевавшая сюда из Бомбея резиденция генерал-губернатора Индии, административная верхушка Ост-Индской компании, и всё такое прочее. В своих владениях Компания держала под ружьем без малого четверть миллиона человек, в том числе – 86 тысяч в составе Бенгальской армии (белых, правда, из них лишь 12 тысяч), однако в последнее время стало не хватать уже и этого: по сведеньям володихинской разведслужбы, на Субконтиненте, и в особенности на севере его, стало нехорошо, очень нехорошо – более того, ненадежны уже и сами туземные войска Компании… Понятно, что в английском по сути городе Калькутте, где каких-либо бунтов ожидать трудно и есть несокрушимая крепость европейской постройки, держать гарнизон более тысячи человек представлялось явным расточительством. Что же до возможности нападения внешнего врага, то такая запредельная наглость просто не укладывалась ни в одну британскую голову – вроде как двести лет назад не укладывался голландский флот де Ритёра, преспокойно вошедший в Темзу и спаливший там всё, что ниже Лондона. Калифорнийский фрегатный флот под командованием вице-адмирала Алексея Диего-Гарсия был отправлен в Индийский океан, когда объединившиеся эскадры Прайса и Депуанта покинули Кальяо, не оставив ни у кого ни грамма сомнения: да, это – война… Дабы избежать ненужных встреч, Диего-Гарсия повел корабли не через Малаккский пролив, мимо Сингапура, а через Макасарский и далее на запад, огибая Малайский архипелаг с юга. Миновав Суматру, флот разделился, и Максудов двинулся на север, в Бенгальский залив, достигнув 6 сентября устья Ганга. Здесь его фрегаты подняли красно-белый флаг Ост-Индской компании и прошли по Хугли до Калькутты, не вызвав ни у кого вокруг не то что подозрений, а и простого интереса. Первоначальный план взятия Форт-Уильяма предполагал массированный десант непосредственно у стен крепости; тем временем фрегаты разносят в пыль флегмитовыми зарядами двое из шести крепостных ворот – обращенные к реке Water Gate и Treasure Gate, находящиеся в зоне досягаемости корабельных паровых катапульт, – после чего начинается штурм с двух направлений. Задача первой волны атакующих, прорвавшихся в крепость через разрушенные ворота – захватить батареи обращенных к реке бастионов, обезопасив свои корабли. Фрегаты тем временем ведут интенсивный обстрел ракетами Константинова (в обеих их модификациях – фугасной и зажигательной) дальнего от реки, северо-восточного сектора форта, где располагаются казармы; по данным разведслужбы, почти две трети гарнизона составляют туземные солдаты-сипаи, которые гарантированно побегут в панике, да еще и сметая по пути сохраняющие боеспособность подразделения. Если задача захвата батарей приречных бастионов к тому времени будет решена – на этом в общем-то всё, аллес: «эндшпиль при лишней фигуре». Если нет – задача осложняется: батареи те придется вышибать корабельной артиллерией, а то и катапультами, ракетная поддержка действий авангарда снизится до минимума; впрочем, к тому времени можно будет уже присоединить к десанту заметную часть экипажей, полуторный перевес у нас будет, так что с Божьей помощью и с ракетами Константинова на переносных станках – как-нибудь уж дожмем британца! План был вроде бы и неплох, но командующий наземной операцией бригадный генерал Павел Евдокимов, прославившийся в недавнюю Никарагуанскую кампанию хитроумием и какой-то нечеловеческой везучестью, решил вдруг в последний момент его похерить (в смысле – считать запасным вариантом) и, собрав на военный совет своих офицеров-морпехов, огорошил всех очередной своей безумной идеей: «Раз мы всё равно идем под чужим флагом, компаньерос… Я полагаю – уж наглеть, так наглеть!» Офицеры выслушали новый план, подобрали отвалившиеся поначалу челюсти, и высказались (по кругу, начиная с младшего по званию – ибо морпехи это всё же флот, а не какие-нибудь вам сапоги ) в том смысле, что да – это настолько глупо, что вполне может сработать! …Всё шло донельзя буднично. Подошли, встали на рейде, освободив фарватер; чинно обменялись приветствиями со стоящим на якоре корветом Королевского флота. Первый фрегат неспешно пришвартовался к причалу № 2, что под самыми Водными воротами форта, и принялся разгружаться, второй терпеливо ждал своей очереди; тут как раз от соседнего причала № 3 отвалила какая-то шаланда типа джонки, и разгрузка пошла повеселее, в два смычка. Появилась пара портовых чиновников; у армейского офицера, командовавшего разгрузкой, похоже, не оказалось каких-то бумаг, и они поднялись с ним вместе на борт, к капитану – да так там и запропали… Обратите внимание, джентльмены: солдаты, что выгружают на причал оружейные ящики, обращаются с ними так, будто у них там веджвудский фарфор – те еще, чувствуется, лежебоки, только за смертью посылать, да и дисциплина, похоже, ни к черту: вон, уже безо всякой команды покупают у столпившихся вокруг местных ихние фрукты и прочую дрянь!.. Полковник Сеймур, командир гарнизона форта, наблюдал за новоприбывшими из тени распахнутых Водных ворот с нарастающим раздражением. Отрадно, конечно, что его рапорты насчет пополнения возымели, наконец, свое действие (не прошло и полгода…), но ведь он всю дорогу требовал, доказывал, заклинал: дайте англичан, хоть сколько, но – англичан! И вот нате вам: опять прислали ragheads-тюрбанников – что называется «в ассортименте»… Издеваются, не иначе. – Никакой дисциплины, ни-ка-кой! – с мазохистским наслаждением констатировал командующий, разглядывая приближающуюся роту с видом горничной, обнаружившей в коробке из-под кекса выводок тараканов (можно подумать, будто оружейные ящики, несомые по четверо, избавляют солдата Ее Величества от необходимости равнять строй и шагать в ногу!). – Тюрбанники, что возьмешь… Кстати, что за полк, Арчи? – оборотился он к стоящему оплечь заместителю, майору Рингвуду. – Что-то я не узнаю мундиры – удивительно мерзкий цвет, то ли прелое сено, то ли горчица…
– Я тоже не припоминаю, сэр, – заместитель стоически сохранял вежливую неподвижность лица под ударами накатывающихся от полковника волн застарелого перегара. Разумеется, дельта Ганга – место крайне нездоровое: набор разнообразных лихорадок с то тлеющей, то вспыхивающей холерой, так что стерилизующая ежедневная порция джина тут – дело святое, condicio sine qua non*,
-------------------------------------
* Необходимое условие (лат. ) (прим. ред. ). -------------------------------------
однако недавно прибывший из Метрополии командующий чересчур увлекся именно этой стороной медицинского обеспечения вверенного ему личного состава, а офицерское собрание превратил просто-таки в палату интенсивной терапии. Вот и сегодня, чувствуется, приступил уже к лечебным процедурам с утра пораньше – да еще и на старые дрожжи… – Любопытно: народность тоже тАк вот, на глаз, не опознается, хотя одно могу вам сказать точно: это не тюрбанники, сэр, это – солдаты, вроде гуркхов… Да, и еще: насчет ихней хромающей дисциплины, – тут майор снова покосился на начальство и постарался упаковать свое злорадство так, чтоб наружу ничего особо не вытарчивало. – Если меня не обманывает глаз, манера двигаться выдает в них бойцов специального назначения. А у этих с шагистикой всегда проблемы, ну, вы понимаете, о чем я говорю, сэр! – О, Господи, только не это! – страдальчески закатил глаза полковник; до чего ж он ненавидел и всю эту публику, не умеющую и не желающую как следует тянуть носок, и высшее начальство, отчего-то регулярно встающее на их сторону: «Оставьте их в покое, сэр – у них другие задачи!» Это просто какой-то заговор против него!..
Направляющийся к ним офицер, между тем, подтверждал наихудшие предчувствия командира гарнизона: даже не соизволил перестроить солдат своей остановившейся тем часом у ворот колонны – скажите, дескать, спасибо, что хоть по стойке смирно их поставил! Полевой мундир с тремя нашивками за ранения вполне позволял ожидать от его хозяина сентенций типа: «Чистить до блеска надо оружие, а пуговицы – если время позволит», а апельсиновой рыжинЫ кудряшки и наглые васильковые зенки (смерть девкам!..) не оставляли сомнений в его национальной принадлежности:
– Майор О’Хара, к вашим услугам, сэр! Второй Тлинкитский – морская пехота, батальон спецназначения.
– Полковник Сеймур, командир гарнизона. Скажите, майор, – полковник являл собою олицетворение оскорбленного аристократизма, – вы, часом, не из сержантов выслужились?
– Так точно, сэр! Моя семья не имела денег купить мне офицерский чин.
– И за какие же заслуги? – цвет лица полковника отчетливо взывал о пиявках или даже об отворяющем кровь ланцете.
– За специальные операции, сэр. Боюсь, вам придется обратиться в канцелярию военного министра – без их разрешения я не могу ответить на ваш вопрос. Мне очень жаль, сэр.
Рингвуд решил уж было вмешаться – а ну как и впрямь любимое начальство хватит удар? – но майор-спецназовец и сам уже перешел к делу:
– Прошу извинить, сэр, но мы не станем долго докучать вам своим присутствием. Мы уйдем почти сразу – нас ждут предгорья, только вот оставим у вас кой-какое оборудование, – (кивок в сторону ящиков), – оно под печатями разведотдела Штаба, так что трогать его руками не следует, пускай просто полежит себе в холодке, о’кей? Вот сведенья о нашей операции – ну, то что вам здесь следует о ней знать, – и с этими словами ирландец вручил полковнику извлеченный из-за обшлага пакет, одновременно небрежно махнув левой рукой своим солдатам, которые вновь («По четверо – разберись!») подняли ящики и неспешно двинулись внутрь крепости.
А в мозгах у Рингвуда внезапно сложился пазл из проскочившего у спецназовца американизма «о’кей», непривычного облика тех смуглых солдат-монголоидов и их странного оружия ближнего боя (не солдатские тесаки, как у англичан, не гуркхские мечи-кукри с заточкой по вогнутой грани лезвия, не сикхские дисковидные метательные ножи-чакра, а небольшие топорики, чье название всплыло вдруг из каких-то непонятных глубин памяти – «томагауки »), и оттого вопрос, уже повисший у него на кончике языка: «Простите, я недослышал – как, еще раз, называется ваш полк?» так и остался незаданным – ввиду абсолютной уже ненужности ответа на него… Пелена усыпляющей обыденности происходящего расползлась в клочья, открыв таившийся под личиной говорливого старичка-попутчика оскал нацелившегося на твое горло волка-оборотня: ведь солдаты – и те, что по-хозяйски затаскивают свою поклажу в крепость, и те, что следом приблизились, с такой же поклажей, на полсотни метров к воротам, и те, что неспешно строятся в колонну по четыре на двух ближних причалах – это солдаты другой Компании, не Ост-Индской; а два десятка индейцев в мундирах цвета хаки, застывших за спиною О’Хары со штуцерами «на караул» – это ни что иное, как расстрельный взвод, который приведет приговор в исполнение в тот же миг, как они с полковником прекратят играть отведенные им роли в этой антрепризе… Майору оставалось до пенсии чуть больше года, девонширские яблони в цвету регулярно возникали перед ним уже не то что во снах, а стоит чуточку прикрыть глаза, и умирать не хотелось – нет слов как, но что ж тут поделаешь, коли так карта легла! Он зажмурился, вздохнув – просто попрощаться («Эх, к сидру-то не поспеть!..»), выхватил револьвер – подать тревогу невидимому для него сейчас взводу сипаев из Седьмого Хайдарабадского полка, что должен нести дежурство на крепостной стене над воротами, а при удаче еще и прихватить с собой на тот свет обведшего их вокруг пальца ирландца, – но чертов Пэдди и тут оказался проворнее: левой рукой мгновенно перехватил его сжимающую оружие кисть, рванул ее на себя, одновременно уходя с линии выстрела разворотом вправо и, с дистанции клинча, довернул корпус в сокрушительном ударе правым локтем по виску – выключил напрочь, чудо, что не убил… Вряд ли кто из дальних зрителей, если таковые и были, сумел вникнуть в смысл этого молниеносного па-де-де – раз уж это не удалось стоявшему в двух шагах полковнику Сеймуру, который таращился сейчас в извлеченный из пакета «приказ», тщетно силясь постичь его смысл; а еще через мгновение спецназовец неведомо как оказался стоящим с ним плечом к плечу – вроде как давая разъяснения по тексту, а на самом деле – уперев в его правый бок револьвер, выдернутый из пальцев Рингвуда: – Обратите внимание, полковник: дуло как раз на уровне вашей сожранной алкоголем печени, а пуля в печень – это безусловно смертельно и при этом крайне мучительно. Кстати, когда стреляют вот так, совсем в упор – получается очень негромко, никто вокруг и не спохватится. Хотите героически умереть за королеву – вот прямо сейчас?.. Да или нет? – не слышу ответа!
Полковник не хотел… – Отлично. Мы сейчас вместе пойдем в крепость, мило беседуя – я на полшага позади вас. Револьвер будет у меня в опущенной руке, прикрытый пакетом – дайте-ка его, кстати, сюда. Надеюсь, вы не сомневаетесь, что я при любых раскладах успею вас пристрелить?
Полковник не сомневался. – Кстати… – (это уже по ту сторону ворот) – Подзовите-ка во-он тот патруль и распорядитесь прибрать майора в лазарет. Упомяните вскользь диагноз – «отравление несвежим джином».
Подозвал и распорядился, упомянув. Поухмылялись. Нагнали колонну тлинкитов с ящиками (у этих, похоже, нервы отсутствуют как таковые), шагающую по направлению к арсеналу под слегка удивленными взглядами англичан – так что присутствие начальника гарнизона, обсуждающего что-то на ходу с командиром новоприбывших, было весьма кстати. В конце концов, мундиры в калифорнийской армии – так уж исторически сложилось – были английского покроя (это, собственно, и навело Евдокимова на соответствующую мысль), а что цвет непривычный – ну, непривычный… Достигли арсенала. Здесь уже совсем другой коленкор: охрана – чисто британская (да и странно, если б иначе – в свете повсеместного запаха гари от начавших уже тихонько тлеть национально-религиозных торфяников покоренного Субконтинента), дело свое знает вполне и бдительна – без дураков. – Сейчас мы с вами двинемся к посту…
– Но Устав караульной службы запрещает приближаться…
– Не оборачиваться! Спокойно идите себе вперед, я рядом… А теперь скажите им что-нибудь.
Полковник молчал. Не от героизма, а от полного мозгового паралича. – Ну скажите же им хоть что-нибудь, сэр! Ну хотя бы: «Прощайте ребята!»
– Прощайте, ребята!
Дистанция была – больше не сократишь, увы: часовые прокричали уже всё положенное насчет «Стой, кто идет?» – так что О’Хара просто сместился на шаг вправо, оказавшись точно за спиной полковника и, прикрываясь им как щитом, открыл по караулу огонь из двух револьверов, своего и трофейного. Со стрельбой у спецназовца дело обстояло не хуже, чем с рукопашным боем, так что «Прощайте, ребята!» оказалось вполне к месту. Не хуже обращались с оружием и его бойцы-тлинкиты, мгновенно очистившие из «калашниковых» площадь перед арсеналом от двух примерно десятков случившихся на ней англичан, по большей части даже и не вооруженных; не ушел никто. Лишь один из захваченных врасплох караульных успел перед смертью сделать ответный выстрел; пуля та угодила точнехонько в сердце полковника Сеймура, что было сейчас для него (и уж тем более для всего его аристократического семейства) как бы не наилучшим выходом из довольно-таки паскудной ситуации: «погиб в бою» – и дело с концом…
Выстрелы на арсенальной площади немедля отозвались винтовочным залпом у Водных ворот (оставленные там О’Харой два десятка спецназовцев – лучшие снайперы, из тех, что попадают навскидку в подброшенный камень – сняли всех, кто в этот момент маячил на стенах ближних бастионов) и беглым огнем внутри форта (это вторая колонна, под командой майора Злотникова, начала продвижение к главному офису Ост-Индской компании, методично зачищая всех, кто попался на глаза). Пока англичане приходили в себя и пытались разобраться, что к чему – а даже такой дисциплинированной армии, как британская, нужно на это некоторое время, – оба ключевых здания были захвачены: ворота арсенала аккуратно взорвали флегмитом, а вход в офис разворотили напрочь ракетой Константинова, пущенной в упор, метров с двадцати, с переносного станка, который спецназовцы смонтировали за считанные минуты под беспорядочным револьверным огнем из офисных окон (ракеты со станками и составляли содержимое тех загадочных ящиков). Отсутствие пушечной стрельбы ясно говорило о том, что батареи приречных бастионов если еще и не захвачены, то во всяком случае всецело заняты боем с атакующей их с тыла калифорнийской морской пехотой, так что Максудов приступил к ракетному обстрелу форта (по квадратам, не ожидая целеуказания со стен), одновременно начав частичную высадку экипажей – прежде всего канониров для захваченных орудий. Словом, все цели первого этапа штурма, прописанные в первоначальном плане, были вроде как уже достигнуты, и наличествовал уже тот самый «эндшпиль при лишней фигуре» (а то и двух)… Только вот война – это не совсем шахматы. В шахматах вы не рискуете, например, обнаружить, что у противника на доске вдвое больше фигур, чем было на предыдущем записанном ходу, в том числе – три ладьи… А именно это и случилось в то сентябрьское утро с генералом Евдокимовым: водрузив над главным офисом Ост-Индской компании Андреевский флаг, он вдруг осознал себя тем самым мужиком из сказки, что успешно «поймал медведя». По собственным его словам, «Предпринятый нами захват крепости Форт-Уильям оказалась на поверку не авантюрой, как полагали многие, а – совершенным безумием. И вот как Бог свят: знай я правду о составе тамошнего гарнизона, количественном и качественном, я в тот же миг свернул бы операцию и скомандовал отход – на любой стадии, хоть бы и с самого уже Калькуттского рейда!» – а такое признание постфактум из уст «Генерала-берсерка» дорогого стоит… (Кстати, то прилипшее к Евдокимову прозвище имеет не местное, а импортное происхождение: его пустила в ход, описывая Калькуттское сражение, одна из парижских газет: «Какой чин следует в армии Русской Америки за генерал-майором? – Генерал-берсерк!») Евдокимов пишет далее, что когда он осознал – во чтО они вляпались (численность гарнизона оказалась едва ли не вдвое больше, а доля англичан в нем – почти вдвое выше, чем значилось в предвоенной разведсводке), первой пришедшей ему в голову мыслью было: британская разведка просто-напросто заманила их в ловушку, подкинув через службу Володихиных дезу о слабой защищенности Калькутты – после чего добавляет пару-тройку крепких солдатских выражений по адресу компанейских разведслужб… Справедливость требует, однако, признать, что в этих своих претензиях калькуттский герой неправ: разведка Володихиных работала вполне качественно – просто ситуация в Бенгалии менялась слишком быстро (опасность мятежа стремительно росла – откуда и усиление столичного гарнизона), а собранные разведданные – как обычно, увы – доходили до адресата с опозданием. На принятие решения генералу были отпущены минуты. Можно было, пользуясь ошеломлением противника, немедля уносить ноги – сделав вид, будто тот Андреевский флаг над Калькуттой и есть достигнутая цель похода; при посадке на корабли наверняка начался бы нарастающий бардак с мясорубкой, пришлось бы отрядить невозвратимый заслон, прикрывающий отход основных сил, etcetera – но бОльшую часть десанта, вероятно, все же удалось бы спасти. Или – опять же, пользуясь ошеломлением противника – блефовать: продолжать наступать, не давая британцам ни минуты передышки и не позволяя им осознать толком, насколько, в сущности, слабы атакующие; Евдокимов выбрал второе – и попал в итоге как образец для подражания на страницы сочинений об искусстве войны и в курсы военных академий. Заметим, что амплуа, в коем Евдокимов фигурирует в тех сочинениях и курсах, вряд ли пришлось бы по вкусу ему самому. Он действительно был атакующий, агрессивный генерал, стремительный в решениях и действиях – но главной, фирменной, чертой боевого почерка этого несравненного мастера маневренной войны была общеизвестная его неприязнь к лобовым атакам. В войсках всем была памятна история времен Никарагуанской кампании, когда некий юный лейтенант проявил инициативу и героически захватил важную высоту, невзирая на собственное ранение и потерю бОльшей части личного состава, и услыхал вместо благодарности: «В следующий раз за такой штурм я вас расстреляю за сараем. Зарубите себе на носу, лейтенант: пехоту нельзя гнать в лоб, без артподдержки, на укрепленные позиции – она от этого портится!» В Калькуттском же сражении генерал, будучи лишен свободы маневра (как в переносном, так и в прямом смысле) принужден был добывать победу именно в непрерывных фронтальных атаках со столь ненавистными ему разменами фигур. Тот умиляющий публику эпизод, когда в критический момент сражения Евдокимов лично водил своих морпехов в штыковые (не получив при этом ни единой царапины – что, впрочем, неудивительно, ведь берсерков не берет железо …) сам он оценивает совершенно иначе: «Не генеральское это дело – в чужих солдат штыком тыкать! Профнепригодность, вообще-то…» Главные события развернулись вокруг захваченного спецназом здания арсенала. Принявший командование гарнизоном майор Хейтон приказал «отбить арсенал немедля, любой ценой» – и приказ этот, похоже, стал для англичан роковым: начатый второпях, без должной подготовки, безрезультатный штурм, в котором полегло почти две сотни солдат и полтора десятка офицеров, подорвал общий боевой дух настолько, что идти на повторный приступ отказались не только сипаи Компании, но и Йоркширский полк Королевских вооруженных сил. Пытаясь вдохнуть в йоркширцев утраченную отвагу, Хейтон сам пошел в атаку в первых рядах – и был буквально разорван на куски одной из флегмитовых ручных гранат, которыми щедро осыпали врага обороняющиеся. (В ближнем бою гранаты те оказались поистине ужасающим оружием. То же можно сказать и о револьверах – ими у калифорнийцев, в отличие от англичан, был вооружен не только офицерский, но и рядовой состав: пятизарядные «калашниковы» со съемным барабаном и 220-миллиметровым стволом обеспечивали на пятидесятиметровой дистанции небывалую интенсивность огня при вполне приемлемой точности – а бОльшая дальность в уличном бою и не требуется…) Именно в этот момент и последовала отчаянная контратака прорвавшихся на выручку к спецназовцам О’Хары морпехов под командой самогО Евдокимова; не выдержав штыковой, лишившиеся командира британцы дрогнули и начали беспорядочный отход в направлении казарм. Тщетно пытаясь прикрыть то отступление, возглавивший оборону (да-да, именно – оборону!..) капитан Кроуфорд выложил на стол свой туз-из-рукава: батальон гуркхов. Маленькие неустрашимые горцы пошли вперед со своим кличем «Jai Mahakali, Ayo Gorkhali!» («Слава Великой Кали, гуркхи идут!») – но путь им заступил тлинкитский батальон капитана Риттельмейера. Бог его знает, каким нюхом они почуяли друг друга, но что почуяли – факт. Огнестрельным оружием не воспользовались ни те ни другие (вроде как – неспортивно …), и сразу сошлись в рукопашной. Европейского образца мундиры никого не могли тут ввести в заблуждение: это бой между древними племенами, по правилам вполне палеолитическим, когда войны велись на уничтожение – и никак иначе… Гуркхи полегли там все до единого, не отступив ни на шаг; тлинкитов уцелела горстка – они сейчас громкими криками «Gwi! Gwi!» благодарили за дарованную победу своего божественного прародителя, Ворона Йэла. Почему-то именно поражение гуркхов в том поединке психологически добило англичан. Плюс к тому – из-за потери арсенала начал уже сказываться вполне реальный недостаток боеприпасов, а продолжающие падать на расположение бриттов ракеты, запускаемые с переносных станков, тоже не добавляли бодрости. Когда же блефующий напропалую Евдокимов бросил в бой последний-распоследний свой резерв (три десятка выклянченных у Максудова морячков, которые, просочившись вдоль крепостной стены, обозначили атаку на дальние от реки, находящиеся в тылу у англичан, ворота Святого Георга), и кто-то там, как водится в таких случаях, в панике заорал «Отрезали!! Окружают!!!», у Кроуфорда вдруг сдали нервы и он отдал вполне абсурдный приказ: идти на прорыв, пробиваясь из крепости – «этой мышеловки» – наружу. Сие и было им успешно исполнено – ибо никому, конечно, и в голову не пришло ему в том препятствовать… А если кто скажет «бегство с поля боя» – никак нет: это действительно был «прорыв из окружения»! Во всяком случае, британский трибунал, разбиравшийся позже в причинах того калькуттского позорища, конкретно Кроуфорда счел именно дураком, а не трусом или изменником – и, надо думать, имел к тому основания. 16 «Тогда считать мы стали раны» – а посчитать там было чего… Евдокимов лишь зубами скрипнул, получив сводку: полегла треть десанта – 167 убитых, 312 раненых, почти сотня из них безнадежны; то, что англичане, даже обороняясь, умудрились потерять почти вдвое больше, служило довольно слабым утешением. Ни в одной из прошлых своих операций (и, добавим, ни в одной из будущих) он и близко не допускал такого процента потерь личного состава; если бы ему сейчас сказали, что вот, «По достоверной информации, извлеченной из хрустального шара, в войсках его отныне станут величать исключительно “Калькуттским мясником” » – воспринял бы как должное. Всё-таки партизанские командиры и офицеры коммандос (как он начинал в Никарагуа – таким по сути и остался) органически не способны относиться к своим бойцам как к расходному материалу – и это, при любых их талантах, напрочь закрывает им путь к вершинам военной карьеры… Генерал находился сейчас в здании арсенала, где на ложе из сдвинутых оружейных ящиков умирал его любимец Шон О’Хара. Удержавший арсенал Второй Тлинкитский понес чудовищные потери (младший комсостав был выбит практически весь), но майор оставался невредим почти до самого конца сражения, когда его нашла-таки пуля английского снайпера – вошла под правую ключицу, вышла из-под лопатки. Ирландец был в сознании и даже пытался шутить («Вы, никак, опять остались без нашивки за ранение, мой генерал? Экая незадача…»), но доктор Вернер в ответ на немой вопрос Евдокимова весьма выразительно показал глазами ввысь. А тут еще объявился сержант-тлинкит Вушкитаан, бесцеремонно влекущий за собой печального человечка в сутане и широкополой шляпе: он, вишь ты, сумел отыскать среди пленных настоящего католического шамана, Патер-Брауна – чтобы тот должным образом проводил великого воина Шона в Страну песчаных холмов; индеец был до того горд своей находкой, что у Евдокимова не хватило духа его выбранить… Генерал саморучно прикрепил к окровавленному мундиру О’Хары «Николу с мечами» – свой собственный, со свежей вмятиной от пули – и осторожно передвинул руку умирающего так, чтобы тот смог сам ощутить под пальцами колкий металл орденской звезды: «Спасибо тебе, Шон! Кабы не ты, нас бы тут точно всех прикопали…» – «Это… хорошая смерть… мой генерал… правильная…» Всю эту мужественную скорбь вполголоса разом развеял победительно-бестактный майор Злотников – шкафчик семь-на-восемь, помавающий трофейной бутылкой темного стекла: «Глянь, чего я в ихней конторе надыбал, Шон! Ты не гляди, что початая – зато из личных запасов вице-короля Индии, или как его там!» – и, воспользовавшись общим замешательством, склонился над умирающим и дал тому отхлебнуть, снисходительно пояснив: «Единственное, что может спасти смертельно раненого ирландца – это хар-роший глоток вискаря!» Доктор дернулся было вмешаться, но лишь рукой махнул – а, чего там, хуже уже не будет… По прошествии же пары секунд О’Хара с чувством выдохнул: «Божественно!», сделал попытку приподняться на локте и, обведя взглядом скорбящих, постановил: «Вы чего, решили – я так и отчалю, не допивши Это? Не дождетесь!» Последовала немая сцена. Патер Браун со свойственной ему проницательностью заметил, что его услуги тут, похоже, пока не требуются, и молиться следует не за упокой, а за здравие. Генерал вновь вопросительно глянул на доктора, тот вновь возвел очи горе и глубокомысленно заключил, что «мобилизация сил организма дает иногда удивительные результаты», а вообще всё в руце Господней… «Что-то я в толк не возьму, – раздраженно наморщился Евдокимов, – вы, доктор, что – сан принимать собрались, и тренируетесь?.. А коли нет – так оставьте “руку Господню” профессионалам, – (кивок в сторону патера), – а сами извольте заниматься своим прямым делом! А не стоять перед раненым, разглядывая потолок – вам на том потолке, что ль, Господь пишет послания: безнадежен, нет?» Тут как раз генерала кликнули наружу по делу, не терпящему отлагательства: среди клерков, захваченных в здании штаб-квартиры Ост-Индской компании, обнаружился Джеймс Рамсей, маркиз Далхаузи – генерал-губернатор Индии, собственной персоной… Маркиз, похоже, надеялся сойти за рядового столоначальника, но был узнан людьми из разведслужбы, потрошащими сейчас тот офис. – …И как результаты?
– Превзошли самые смелые ожидания, компаньеро командующий! Мы, вообще-то, искали документы Ост-Индской разведки – она у них именуется «Этнологическая экспедиция», – а наткнулись на архивы Компании за много-много лет, в том числе – на ее подлинную, не липовую, бухгалтерию. И понятно, почему хранить такое на Острове им боязно – только здесь, где они сами себе хозяева: я не большой знаток британских законов, но думаю, что по обнародовании этих бумаг за решетку отправилась бы треть Парламента и половина правительства Ее Величества!
– Вы хотите сказать…
– Именно! К будущим переговорам о мире мы получили прикуп с джокером!
– Ладно. А что там с ихним казначейством?
– Порядок. Клерки поначалу не желали говорить, на какой «Сезам» открываются та пещера Али-Бабы; думали уж – придется рвать флегмитом, но тут подоспел капитан Ортега. «Слушайте сюда, ребята, – говорит он и озирает лаймов*
-------------------------------------
*Лайм (Limey) – старое, часто уничижительное прозвище англичан, первоначально относилось к морякам: сок лайма в британском флоте использовался для профилактики цинги (прим. ред. ). -------------------------------------
нехорошим взглядом. – Было у меня два прадедушки. Один служил инквизитором в Севилье, и славился тем, что через пару часов общения с ним даже самый упертый еретик вставал на путь исправления и начинал сотрудничать со следствием, давая признательные показания: что люди ходят на руках и люди ходят на боках. Другой был алькальдом маленького городка на Мэйне*;
-------------------------------------
* Мэйн (Main), сокр. от Mainland (материк) – принятое в Британской Вест-Индии, в т.ч. среди пиратов, наименование южноамериканского побережья, принадлежавшего Испании (прим. ред. ). -------------------------------------
английские пираты, захватив городок, стали поджаривать его над угольями, желая дознаться – где золото? Печаль в том, что золота у них там не было и в помине, но командовавший теми пиратами сэр Генри Морган был человеком недоверчивым, и прадедушке пришлось умереть. И вот теперь оба они нашептывают мне, на два голоса, всякие полезные советы – как именно следует обходиться с английскими собаками… А тут еще вокруг слоняются, принюхиваясь к добыче, наши индейцы – этих хлебом не корми, а дай поставить пленника к столбу пыток; чуть охрана зазевалась, недоглядевши за вами – и скальп уже тю-тю…» В общем, обошлось в итоге без флегмита.
– Это правда, что ль? – ну, насчет ортегиных дедушек…
– Про мэйнского – правда; а про севильского – ну сами подумайте, откуда у инквизитора, при целибате-то, законные дети? Но лаймы вот тоже повелись…
– Да, забавно. Так сколько там в итоге взяли?
– Не знаю, пока не сосчитали.
– То есть как это? – изумился генерал.
– Ну, ясно только, что сумма астрономическая: годовой бюджет средних размеров европейской страны. Мы сразу же, в присутствии тех клерков, всё заперли обратно, опечатали и приставили охрану. С учетом стоящей перед нами задачи…
