Повесть о двух городах - английский и русский параллельные тексты

By slow degrees the weight broke away the earth upon it, and came to the surface.	Наконец этот тяжелый груз пробил державшую его землю и вылез наверх.
Young Jerry very well knew what it would be; but, when he saw it, and saw his honoured parent about to wrench it open, he was so frightened, being new to the sight, that he made off again, and never stopped until he had run a mile or more.	Юный Джерри давно догадался, что это такое; но когда он увидел это своими глазами и когда на его глазах почтенный родитель принялся отдирать крышку, его охватил ужас - ведь он первый раз в жизни видел такое зрелище, - и он опять бросился бежать, и, должно быть, милю с лишним бежал не останавливаясь.
He would not have stopped then, for anything less necessary than breath, it being a spectral sort of race that he ran, and one highly desirable to get to the endof.	Не перехвати у него дыхание, он бы так и бежал без оглядки, потому что это был бег не на жизнь, а на смерть, - он спасался от призрака.
He had a strong idea that the coffin he had seen was running after him; and, pictured as hopping on behind him, bolt upright, upon its narrow end, always on the point of overtaking him and hopping on at his side-perhaps taking his arm-it was a pursuer to shun.	Ему казалось, что гроб, который он только что видел, гонится за ним; он чуть ли не слышал, как, став стоймя, он скачет за ним по пятам и вот-вот нагонит, запрыгает рядом и, того гляди, схватит за руку. Только бы успеть добежать, спастись от этой погони! А он такой неуловимый и вездесущий, этот адский призрак!
It was an inconsistent and ubiquitous fiend too, for, while it was making the whole night behind him dreadful, he darted out into the roadway to avoid dark alleys, fearful of its coming hopping out of them like a dropsical boy's Kite without tail and wings. It hid in doorways too, rubbing its horrible shoulders against doors, and drawing them up to its ears, as if it were laughing. It got into shadows on the road, and lay cunningly on its back to trip him up.	Он и там, за его спиной, в этой необъятной тьме, и вот здесь, в одном из этих темных переулков, -Джерри кидался на самую середину дороги - вот он сейчас бросится на него из-за угла, подскакивая, точно разбухший бумажный змей без крыльев и без хвоста; он прятался в темных подъездах, высовывался из дверей и смотрел на него оскалившись, подрагивая страшными плечами, словно давясь от хохота; он забирался в любую тень, протянувшуюся через дорогу, и, распластавшись, поджидал, что Джерри о него споткнется.
All this time it was incessantly hopping on behind and gaining on him, so that when the boy got to his own door he had reason for being half dead. And even then it would not leave him, but followed him upstairs with a bump on every stair, scrambled into bed with him, and bumped down, dead and heavy, on his breast when he fell asleep.	Ив то же время он неотступно гнался за ним вприпрыжку, скакал за ним по пятам, - и вот уже совсем настигал его, так что не удивительно, что Джерри примчался домой еле живой, и даже тут он не отстал от него, а гнался за ним по лестнице, стукая по каждой ступеньке, и только Джерри юркнул в постель, как он навалился ему на грудь, мертвый, тяжелый, - а дальше Джерри уже ничего не помнил, потому что тут же заснул.
From his oppressed slumber, Young Jerry in his closet was awakened after daybreak and before sunrise, by the presence of his father in the family room.	Солнце еще не взошло, но уже начало светать, когда Джерри-младший проснулся у себя в чуланчике от тяжкого сна, разбуженный голосом отца и какой-то возней в комнате.
Something had gone wrong with him; at least, so Young Jerry inferred, from the circumstance of his holding Mrs. Cruncher by the ears, and knocking the back of her head against the head-board of the bed.	По-видимому, у него опять что-то сорвалось, так по крайней мере заключил юный Джерри, когда увидел, как отец, схватив за уши мать, колотит ее головой о стенку кровати.
"I told you I would," said Mr. Cruncher, "and I did."	- Я тебя предупреждал, предупреждал! Ну, вот и получай, - приговаривал мистер Кранчер.

"Jerry, Jerry, Jerry!" his wife implored.	- Джерри, Джерри, Джерри! - всхлипывая, умоляла его миссис Кранчер.
"You oppose yourself to the profit of the business," said Jerry, "and me and my partners suffer.	- Ты мне вредишь, срываешь все дело, - говорил мистер Кранчер, - и я и мои компаньоны терпим убыток.
You was to honour and obey; why the devil don't you?"	Твой долг почитать меня и слушаться, а ты, черт тебя возьми, что делаешь?
"I try to be a good wife, Jerry," the poor woman protested, with tears.	- Я стараюсь быть тебе хорошей женой, Джерри, -всхлипывая, говорила бедная миссис Кранчер.
"Is it being a good wife to oppose your husband's business?	- Вредить мужу - это называется быть хорошей женой?
Is it honouring your husband to dishonour his business?	Какая жена, почитающая мужа, станет порочить его честный промысел?
Is it obeying your husband to disobey him on the wital subject of his business?"	Или это, по-твоему, значит слушаться мужа -постоянно перечить ему в самом главном и не давать ему заработать на хлеб?
"You hadn't taken to the dreadful business then, Jerry."	- Ты ведь раньше не занимался этим ужасным промыслом, Джерри.
"It's enough for you," retorted Mr. Cruncher, "to be the wife of a honest tradesman, and not to occupy your female mind with calculations when he took to his trade or when he didn't.	- С тебя довольно знать, что ты жена честного труженика, - огрызнулся мистер Кранчер, - и не твоего бабьего ума дело какие-то там счеты вести, с каких пор, чем, да когда он промышляет.
A honouring and obeying wife would let his trade alone altogether.	Почтительная, послушная жена не станет совать нос в дела своего мужа.
Call yourself a religious woman?	А еще святошу из себя корчишь!
If you're a religious woman, give me a irreligious one!	Знал бы я, что они такие, святоши, лучше бы я себе нечестивицу взял, Где у тебя понятие о долге?
You have no more nat'ral sense of duty than the bed of this here Thames river has of a pile, and similarly it must be knocked into you."	Все надо в тебя силком вбивать, все равно как вон ту сваю в дно Темзы.
The altercation was conducted in a low tone of voice, and terminated in the honest tradesman's kicking off his clay-soiled boots, and lying down at his length on the floor.	Это семейное объяснение велось вполголоса и кончилось тем, что честный труженик стащил с ног свои облепленные глиной сапоги, швырнул их в угол, а сам растянулся на полу.
After taking a timid peep at him lying on his back, with his rusty hands under his head for a pillow, his son lay down too, and fell asleep again.	Робко высунув голову из чуланчика и убедившись, что отец спит, подложив под голову вместо подушки бурые от ржавчины руки, Джерри-младший тоже улегся и заснул.
There was no fish for breakfast, and not much of anything else.	Никакой рыбы к завтраку не было - завтрак был более чем скромный.
Mr. Cruncher was out of spirits, and out of temper, and kept an iron pot-lid by him as a projectile for the correction of Mrs. Cruncher, in case he should observe any symptoms of her saying Grace.	Мистер Кранчер, мрачный, недовольный, сидел насупившись, положив около себя на столе крышку от кастрюли в качестве метательного снаряда для вразумления миссис Кранчер и для пресечения ее попыток прочесть молитву перед едой.

He was brushed and washed at the usual hour, and set off with his son to pursue his ostensible calling.	К положенному часу он привел себя в порядок, умылся, почистился и отправился вместе с сыном на свою дневную работу.
Young Jerry, walking with the stool under his arm at his father's side along sunny and crowded Fleet-street, was a very different Young Jerry from him of the previous night, running home through darkness and solitude from his grim pursuer.	Джерри-младший, со складным табуретом под мышкой, шагал рядом с отцом по солнечной многолюдной Флит-стрит, и был совсем непохож на того Джерри, который, не помня себя от страха, бежал сломя голову ночью по темным пустым улицам, спасаясь от страшной погоня.
His cunning was fresh with the day, and his qualms were gone with the night-in which particulars it is not improbable that he had compeers in Fleet-street and the City of London, that fine morning.	Едва наступил день, присущее ему озорство снова проснулось в нем и вместе с ночной темнотой рассеялись все его страхи. Вполне возможно, что в это погожее утро со многими из прохожих, сновавших по Флит-стрит, произошла подобная же счастливая перемена.
"Father," said Young Jerry, as they walked along: taking care to keep at arm's length and to have the stool well between them: "what's a Resurrection-Man?"	- Папенька, - сказал Джерри-младший, поспевая за отцом, но стараясь держаться от него на расстоянии вытянутой руки и на всякий случай прикрываясь табуретом, - папенька, что такое гробозор?
Mr. Cruncher came to a stop on the pavement before he answered,	Мистер Кранчер даже остановился от неожиданности.
"How should I know?"	- Почем я знаю? - буркнул он, помолчав.
"I thought you knowed everything, father," said the artless boy.	- Я думал, вы все знаете, папенька, - промолвил простодушный сынок.
"Hem! Well," returned Mr. Cruncher, going on again, and lifting off his hat to give his spikes free play, "he's a tradesman."	- Хм... - хмыкнул мистер Кранчер и, приподняв с головы шляпу, чтобы освежить свой частокол, зашагал дальше. - Это человек, который поставляет товар.
"What's his goods, father?" asked the brisk Young Jerry.	- А какой у него товар, папенька? - не отставал любознательный Джерри.
"His goods," said Mr. Cruncher, after turning it over in his mind, "is a branch of Scientific goods."	- У него товар по ученой части, - подумав, отвечал мистер Кранчер.
"Persons' bodies, ain't it, father?" asked the lively boy.	- Мертвые тела, папенька? - подсказал смышленый мальчик.
"I believe it is something of that sort," said Mr. Cruncher.	- Да, что-то в этом роде.
"Oh, father, I should so like to be a Resurrection-Man when I'm quite growed up!"	- Ах, папенька, как бы я хотел стать таким поставщиком, когда вырасту большой!
Mr. Cruncher was soothed, but shook his head in a dubious and moral way.	Мистер Кранчер заметно смягчился, но, приняв наставительный вид, с сомнением покачал головой.
"It depends upon how you dewelop your talents.	- Для этого надо в себе способности развивать.

Be careful to dewelop your talents, and never to say no more than you can help to nobody, and there's no telling at the present time what you may not come to be fit for."	Вот старайся, развивай в себе способность, научись держать язык за зубами так, чтобы никогда слова лишнего не сказать, - и кто знает, может, из тебя что и выйдет, может, ты еще далеко пойдешь.
As Young Jerry, thus encouraged, went on a few yards in advance, to plant the stool in the shadow of the Bar, Mr. Cruncher added to himself:	А когда поощренный этим наставлением Джерри побежал вперед, чтобы поставить табурет в тени у Тэмплских ворот, мистер Кранчер промолвил, обращаясь к самому себе:
"Jerry, you honest tradesman, there's hopes wot that boy will yet be a blessing to you, and a recompense to you for his mother!"	"Похоже, брат Джерри, честный труженик, что сын твой будет тебе опорой и утешеньем в награду за то, что приходится терпеть от его матери".
XV. Knitting	Глава XV Она вязала
There had been earlier drinking than usual in the wine-shop of Monsieur Defarge.	В этот день с раннего утра, много раньше обычного, в погребке мосье Дефаржа было полно посетителей.
As early as six o'clock in the morning, sallow faces peeping through its barred windows had descried other faces within, bending over measures of wine.	Чуть ли не с шести часов изможденные лица, заглядывавшие сквозь прутья решетки, уже видели внутри, за столиками, такие же изможденные лица, склонившиеся над стопками вина.
Monsieur Defarge sold a very thin wine at the best of times, but it would seem to have been an unusually thin wine that he sold at this time. A sour wine, moreover, or a souring, for its influence on the mood of those who drank it was to make them gloomy.	Мосье Дефарж и в самые лучшие времена держал только дешевое вино; но вино, которое он отпускал сегодня, горчило и хмель от него был тяжелый, судя по тому, что посетители, пившие его, только мрачнели.
No vivacious Bacchanalian flame leaped out of the pressed grape of Monsieur Defarge: but, a smouldering fire that burnt in the dark, lay hidden in the dregs of it.	Вино мосье Дефаржа не искрилось буйной вакхической радостью: оно жгло каким-то скрытым огнем, тлеющим в его осадке.
This had been the third morning in succession, on which there had been early drinking at the wine-shop of Monsieur Defarge.	Уже третье утро в погребке мосье Дефаржа люди сходились пить спозаранку.
It had begun on Monday, and here was Wednesday come.	Это началось с понедельника, а сегодня была среда.
There had been more of early brooding than drinking; for, many men had listened and whispered and slunk about there from the time of the opening of the door, who could not have laid a piece of money on the counter to save their souls.	Пили, впрочем, не так много, больше сидели и помалкивали, потому что среди этих ранних посетителей немало было таких, у которых гроша не было за душой, и, однако, они забрались сюда, едва только стали пускать, и с тех пор так и сидели здесь, слушали, перешептывались.
These were to the full as interested in the place, however, as if they could have commanded whole barrels of wine; and they glided from seat to seat, and from corner to corner, swallowing talk in lieu of drink, with greedy looks.	И, по-видимому, они чувствовали себя здесь вполне на месте, как если бы могли заказать по меньшей мере бочку вина; они сновали от стола к столу, присаживались то там, то тут, и с горящим взором жадно упивались не вином, а тем, что им рассказывали.

Notwithstanding an unusual flow of company, the master of the wine-shop was not visible.	Несмотря на такой наплыв посетителей, хозяина не было видно в погребке.
He was not missed; for, nobody who crossed the threshold looked for him, nobody asked for him, nobody wondered to see only Madame Defarge in her seat, presiding over the distribution of wine, with a bowl of battered small coins before her, as much defaced and beaten out of their original impress as the small coinage of humanity from whose ragged pockets they had come.	Его отсутствия не замечали; никто из переступавших порог не искал его глазами, не спрашивал о нем, никто не удивлялся, видя за стойкой одну только мадам Дефарж, которая отпускала вино и бросала в стоящее перед ней глубокое блюдце мелкие монетки, стертые, потемневшие, захватанные и совершенно утратившие свой первоначальный вид, так же, должно быть, как и та человеческая мелочь, которая извлекала их из своих оборванных карманов.
A suspended interest and a prevalent absence of mind, were perhaps observed by the spies who looked in at the wine-shop, as they looked in at every place, high and low, from the king's palace to the criminal's gaol.	Какое-то сдержанное любопытство и рассеянность владели собравшимися здесь людьми, и, должно быть, это замечали и королевские шпионы, снующие здесь так же, как и в других местах, начиная с королевского дворца и кончая темницей.
Games at cards languished, players at dominoes musingly built towers with them, drinkers drew figures on the tables with spilt drops of wine, Madame Defarge herself picked out the pattern on her sleeve with her toothpick, and saw and heard something inaudible and invisible a long way off.	Карточная игра шла вяло; люди, игравшие в домино, надолго задумывались и, машинально перебирая костяшки, складывали из них домики и башни; те, что сидели за стаканом вина, рассеянно чертили какие-то фигуры, размазывая оставшиеся на столе капли и лужицы: даже сама мадам Дефарж, рассеянно обводя зубочисткой узор на своем рукаве, вглядывалась во что-то незримое и прислушивалась к чему-то надвигавшемуся издалека, чего еще не было слышно.
Thus, Saint Antoine in this vinous feature of his, until midday.	Так обитатели Сент-Антуанского предместья, собравшиеся в этот день в погребке, сидели до полудня.
It was high noontide, when two dusty men passed through his streets and under his swinging lamps: of whom, one was Monsieur Defarge: the other a mender of roads in a blue cap.	В двенадцать часов дня по улице Сент-Антуанского предместья под длинным рядом висячих фонарей прошли два человека, покрытые с ног до головы пылью, - один из них был мосье Дефарж, другой - знакомый нам каменщик в синем картузе.
All adust and athirst, the two entered the wine-shop.	Усталые, наглотавшиеся пыли, истомившиеся от жажды, они вдвоем вошли в погребок.
Their arrival had lighted a kind of fire in the breast of Saint Antoine, fast spreading as they came along, which stirred and flickered in flames of faces at most doors and windows.	С их появлением словно пожар охватил Сент-Антуанское предместье, и огонь побежал, перекидываясь из дома в дом, вспыхивая багровыми отсветами на лицах людей, толпившихся у каждых ворот, выглядывавших из каждого окна.
Yet, no one had followed them, and no man spoke when they entered the wine-shop, though the eyes of every man there were turned upon them.	Но никто не последовал за ними, когда они вошли в погребок, никто не проронил ни слова, только глаза всех присутствующих устремились на этих двоих.

"Good day, gentlemen!" said Monsieur Defarge.	- Добрый день, друзья! - приветствовал собравшихся мосье Дефарж.
It may have been a signal for loosening the general tongue. It elicited an answering chorus of	И, точно это было условным знаком, все языки развязались и все ответили хором:
"Good day!"	"Добрый день!"
"It is bad weather, gentlemen," said Defarge, shaking his head.	- Скверная погода, господа, - сказал мосье Дефарж и покачал головой.
Upon which, every man looked at his neighbour, and then all cast down their eyes and sat silent.	Все переглянулись и молча опустили глаза.
Except one man, who got up and went out.	Все, кроме одного, - тот поднялся и вышел.
"My wife," said Defarge aloud, addressing Madame Defarge: "I have travelled certain leagues with this good mender of roads, called Jacques.	- Женушка, - громко сказал Дефарж, повернувшись к жене, - мы отшагали несколько миль с этим добрым каменщиком, он чинит дорогу, а зовут его Жак.
I met him-by accident-a day and halfs journey out of Paris.	Мы встретились с ним случайно - в полутора днях ходьбы от Парижа.
He is a good child, this mender of roads, called Jacques.	Он добрый малый, этот Жак.
Give him to drink, my wife!"	Налей-ка ему выпить, жена!
A second man got up and went out.	Еще один человек поднялся и вышел.
Madame Defarge set wine before the mender of roads called Jacques, who doffed his blue cap to the company, and drank.	Мадам Дефарж поставила вино перед каменщиком Жаком, а тот, сняв свой синий картуз, поклонился честной компании и отхлебнул глоток.
In the breast of his blouse he carried some coarse dark bread; he ate of this between whiles, and sat munching and drinking near Madame Defarge's counter.	За пазухой у него был припрятан кусок черствого темного хлеба; он уселся возле стойки мадам Дефарж и, прихлебывая вино, закусывал хлебом, пил и жевал.
A third man got up and went out.	Третий человек поднялся и вышел.
Defarge refreshed himself with a draught of wine-but, he took less than was given to the stranger, as being himself a man to whom it was no rarity-and stood waiting until the countryman had made his breakfast.	Дефарж тоже выпил стаканчик вина, только значительно меньше того, что налили этому чужому - для него ведь это не было чем-то таким редкостным, - и теперь он стоял и ждал, когда малый кончит закусывать.
He looked at no one present, and no one now looked at him; not even Madame Defarge, who had taken up her knitting, and was at work.	Он не смотрел ни на кого из присутствующих, и на него тоже никто не смотрел, даже мадам Дефарж, которая опять взялась за свое вязанье и углубилась в работу.
"Have you finished your repast, friend?" he asked, in due season.	- Ну, как, друг, подкрепился? - спросил он немного погодя.
"Yes, thank you."	- Да, спасибо.
"Come, then!	- Ну, тогда идем!
You shall see the apartment that I told you you could occupy.	Я тебя провожу на квартиру, как обещал.

It will suit you to a marvel."	Там тебе хорошо будет, отлично устроишься.
Out of the wine-shop into the street, out of the street into a courtyard, out of the courtyard up a steep staircase, out of the staircase into a garret-formerly the garret where a white-haired man sat on a low bench, stooping forward and very busy, making shoes.	Они вышли на улицу, свернули во двор, поднялись по крутой лестнице на верхнюю площадку и прошли на чердак - тот самый чердак, где когда-то на низенькой скамейке сидел согнувшись седовласый человек и прилежно тачал башмаки.
No white-haired man was there now; but, the three men were there who had gone out of the wine-shop singly.	Теперь здесь уже не было седовласого человека -а были те трое, которые один за другим поодиночке покинули погребок.
And between them and the white-haired man afar off, was the one small link, that they had once looked in at him through the chinks in the wall.	Между ними и тем седовласым человеком, который был далеко отсюда, только и была та неощутимая связь, что они когда-то приходили сюда смотреть на него украдкой через щель в стене.
Defarge closed the door carefully, and spoke in a subdued voice:	Дефарж осторожно закрыл дверь.
"Jacques One, Jacques Two, Jacques Three!	- Жак Первый, Жак Второй, Жак Третий! - тихо промолвил он.
This is the witness encountered by appointment, by me, Jacques Four.	- Вот свидетель, с которым я, Жак Четвертый, встретился, как было уговорено.
He will tell you all.	Он вам сейчас все расскажет.
Speak, Jacques Five!"	Говори, Жак Пятый!
The mender of roads, blue cap in hand, wiped his swarthy forehead with it, and said,	Каменщик, который стоял, вертя в руках свой синий картуз, вытер им свой загорелый лоб и спросил:
"Where shall I commence, monsieur?"	- А с чего мне начать?
"Commence," was Monsieur Defarge's not unreasonable reply, "at the commencement."	На что Дефарж рассудительно ответил ему: -Начинай с начала.
"I saw him then, messieurs," began the mender of roads, "a year ago this running summer, underneath the carriage of the Marquis, hanging by the chain.	- Так вот, значит, нынче летом год будет, как я его тогда увидел под каретой маркиза, на тормозной цепи.
Behold the manner of it. I leaving my work on the road, the sun going to bed, the carriage of the Marquis slowly ascending the hill, he hanging by the chain-like this."	Стало быть, дело так было: кончил я свою работу, собрался уходить, вижу - солнце уже садится, а тут карета маркиза едет, медленно подымается в гору, а он сзади под ней - повис на цепи - вот так...
Again the mender of roads went through the whole performance; in which he ought to have been perfect by that time, seeing that it had been the infallible resource and indispensable entertainment of his village during a whole year.	И он тут же очень живо изобразил всю эту сцену; вот уже почти год он с неизменным успехом занимал этим представлением всю деревню и, должно быть, весьма усовершенствовался в этом.
Jacques One struck in, and asked if he had ever seen the man before?	Его перебил Жак Первый, который спросил, видел ли он когда-нибудь раньше этого человека.
"Never," answered the mender of roads, recovering his perpendicular.	- Нет, никогда, - отвечал каменщик, возвращаясь в исходное положение.

Jacques Three demanded how he afterwards recognised him then?	Жак Третий поинтересовался, как же он тогда узнал его.
"By his tall figure," said the mender of roads, softly, and with his finger at his nose.	- А он такой долговязый был, потому вот я и узнал, - тихо отвечал каменщик, приложив палец к носу.
"When Monsieur the Marquis demands that evening,	- Когда господин маркиз спросил меня в тот вечер:
' Say, what is he like?' I make response,	"А какой же он из себя?" - я ему так и сказал:
' Tall as a spectre.'"	"Длинный, как привиденье".
"You should have said, short as a dwarf," returned Jacques Two.	- Что бы тебе ответить - низенький, сущий карлик? - вмешался Жак Второй.
"But what did I know?	- Да почем же я знал?
The deed was not then accomplished, neither did he confide in me.	Ведь тогда еще ничего не произошло, коли бы он мне хоть слово сказал!
Observe! Under those circumstances even, I do not offer my testimony.	Вы поймите, как оно все получилось, разве я сам вылез показывать на него?
Monsieur the Marquis indicates me with his finger, standing near our little fountain, and says,	Господин маркиз остановил карету у водоема и прямо на меня пальцем тычет и говорит:
' To me!	"А ну сюда!
Bring that rascal!'	Приведите ко мне этого олуха!"
My faith, messieurs, I offer nothing."	Вот вам крест, господа честные, ведь не сам я вызвался!
"He is right there, Jacques," murmured Defarge, to him who had interrupted.	- Он прав, Жак, - шепнул Дефарж тому, Второму Жаку.
"Go on!"	- Рассказывай дальше!
"Good!" said the mender of roads, with an air of mystery. "The tall man is lost, and he is sought-how many months? Nine, ten, eleven?"	- Так вот, значит, - с таинственным видом продолжал каменщик, - этот долговязый пропал. Искали его, уж не знаю сколько месяцев, девять, не то десять или одиннадцать.
"No matter, the number," said Defarge.	- Неважно, - сказал Дефарж.
"He is well hidden, but at last he is unluckily found.	- Он хорошо прятался, да вот по несчастью попался.
Go on!"	Рассказывай дальше!
"I am again at work upon the hill-side, and the sun is again about to go to bed. I am collecting my tools to descend to my cottage down in the village below, where it is already dark, when I raise my eyes, and see coming over the hill six soldiers. In the midst of them is a tall man with his arms bound-tied to his sides-like this!"	- Работаю я опять там на горе. Гляжу - день уже к концу идет, солнце садится; я стал домой собираться, - дом-то у меня внизу, в деревне, а там уже темнеть начало. Только я глаза поднял, гляжу - конвой идет - шесть солдат, а посередке между ними рослый человек, и руки у него к бокам прикручены, вот так!
With the aid of his indispensable cap, he represented a man with his elbows bound fast at his hips, with cords that were knotted behind him.	И он с помощью своего незаменимого картуза туг же изобразил связанного по рукам человека.

"I stand aside, messieurs, by my heap of stones, to see the soldiers and their prisoner pass (for it is a solitary road, that, where any spectacle is well worth looking at), and at first, as they approach, I see no more than that they are six soldiers with a tall man bound, and that they are almost black to my sight-except on the side of the sun going to bed, where they have a red edge, messieurs.	- Ну, я, конечно, стал у своей кучи щебня и смотрю, как солдаты арестанта ведут, - наши места глухие, редко когда кто пройдет или проедет, как же на такое не поглядеть? И пока они еще не подошли, вижу только: идут шесть солдат, посреди высокий связанный по рукам человек, и в сумерках только и видно, что черные фигуры движутся, а с той стороны, где солнце садится, красные лучи их будто каймой обвели.
Also, I see that their long shadows are on the hollow ridge on the opposite side of the road, and are on the hill above it, and are like the shadows of giants.	И тени от них такие длинные через дорогу ползут, и по ту сторону обочины тянутся, и дальше по склону холма, громадные, черные, ну прямо как тени великанов.
Also, I see that they are covered with dust, and that the dust moves with them as they come, tramp, tramp!	И еще я вижу - пыль над ними облаком висит, и так за ними это облако и движется, и уже слышно, как они шагают - трамп, трамп!
But when they advance quite near to me, I recognise the tall man, and he recognises me.	И когда они уж почти поравнялись со мной, я смотрю - а это он самый долговязый, и он тоже узнал меня.
Ah, but he would be well content to precipitate himself over the hill-side once again, as on the evening when he and I first encountered, close to the same spot!"	Эх, и рад бы он был теперь прыгнуть головой вниз прямо с горы в овраг, как в тот вечер, когда мы с ним в первый раз встретились, да чуть ли не на этом же самом месте.
He described it as if he were there, and it was evident that he saw it vividly; perhaps he had not seen much in his life.	Он рассказывал так, точно сам участвовал в видно было, что все это и сейчас стоит у него перед глазами; должно быть, ему не так много пришлось видеть на своем веку.
"I do not show the soldiers that I recognise the tall man; he does not show the soldiers that he recognises me; we do it, and we know it, with our eyes.	- Я, конечно, и виду не подал солдатам, что узнал долговязого, и он тоже не подает виду, что узнал меня, мы только глазами говорим друг другу, что узнали.
'Come on!' says the chief of that company, pointing to the village, 'bring him fast to his tomb!' and they bring him faster.	"А ну прибавь шагу, - командует начальник конвоя и показывает вниз на деревню. - Живей пошевеливайтесь, скорей бы уж сдать его в могилу!" И они прибавляют шагу.
I follow.	А я иду за ними следом.
His arms are swelled because of being bound so tight, his wooden shoes are large and clumsy, and he is lame. Because he is lame, and consequently slow, they drive him with their guns-like this!"	Руки у него распухли, так туго затянуты веревки, на ногах огромные деревянные башмаки, нескладные, еле держатся, и он не может идти быстро, потому как он хромой, спотыкается, а они его мушкетами подгоняют - вот так!
He imitated the action of a man's being impelled forward by the butt-ends of muskets.	И он изобразил человека, который идет спотыкаясь, а его сзади ружьями подталкивают.
"As they descend the hill like madmen running a race, he falls.	- Стали они с горы спускаться, бегут как очумелые, и он у них упал.
They laugh and pick him up again.	Они к нему, тычут его прикладами, хохочут, поставили на ноги.

His face is bleeding and covered with dust, but he cannot touch it; thereupon they laugh again.	Лицо у него все в крови, грязное, и утереться нельзя, а они прямо от хохоту надрываются.
They bring him into the village; all the village runs to look; they take him past the mill, and up to the prison; all the village sees the prison gate open in the darkness of the night, and swallow him-like this!"	Ведут его в деревню, вся деревня высыпала смотреть, ведут дальше, мимо мельницы, туда на гору, в тюрьму; вся деревня видит, как уж совсем в темноте ворота тюрьмы распахнулись и проглотили его, вот так!
He opened his mouth as wide as he could, and shut it with a sounding snap of his teeth.	И он широко раскрыл рот и тут же захлопнул его, громко лязгнув зубами.
Observant of his unwillingness to mar the effect by opening it again, Defarge said, "Go on, Jacques."	- Ну, что же ты, продолжай, Жак! - сказал Дефарж, видя, что он так и не разжимает рта, дабы продлить впечатление.
"All the village," pursued the mender of roads, on tiptoe and in a low voice, "withdraws; all the village whispers by the fountain; all the village sleeps; all the village dreams of that unhappy one, within the locks and bars of the prison on the crag, and never to come out of it, except to perish.	Рассказчик, привстав на цыпочки, продолжал шепотом: - Вся деревня собирается у водоема, стоят кучками, шепчутся, потом все уходят к себе спать, и всей деревне снится этот несчастный за решеткой, за железными засовами, в темнице, откуда ему уж не выйти до тех пор, пока его не поведут на смерть.
In the morning, with my tools upon my shoulder, eating my morsel of black bread as I go, I make a circuit by the prison, on my way to my work. There I see him, high up, behind the bars of a lofty iron cage, bloody and dusty as last night, looking through.	Утром я, как всегда, взвалил инструмент на плечо, иду на работу, жую по дороге кусок черного хлеба, только иду не прямой дорогой, а кругом, так, чтобы мимо тюрьмы пройти, и вижу его высоко-высоко за решеткой, все такой же окровавленный, грязный, смотрит он сквозь прутья своей железной клетки, а руки
He has no hand free, to wave to me; I dare not call to him; he regards me like a dead man."	у него, верно, закованы, помахать не может. Я не смею его окликнуть, а он смотрит на меня, будто уж и не живой человек.
Defarge and the three glanced darkly at one another.	Дефарж и те трое мрачно переглядываются.
The looks of all of them were dark, repressed, and revengeful, as they listened to the countryman's story; the manner of all of them, while it was secret, was authoritative too.	Они слушают с угрюмыми, замкнутыми и зловеще-непримиримыми лицами. И держатся они как-то отчужденно и вместе с тем необыкновенно властно.
They had the air of a rough tribunal; Jacques One and Two sitting on the old pallet-bed, each with his chin resting on his hand, and his eyes intent on the road-mender; Jacques Three, equally intent, on one knee behind them, with his agitated hand always gliding over the network of fine nerves about his mouth and nose; Defarge standing between them and the narrator, whom he had stationed in the light of the window, by turns looking from him to them, and from them to him.	Точно суровый трибунал, собравшийся судить преступника. Жак Первый и Жак Второй сидят на соломенном матраце, подперев голову рукой, и не сводят глаз с каменщика. Жак Третий, опустившись на одно колено, присел позади них и тоже глядит на него не отрываясь, беспрестанно поднося руку к лицу и поглаживая сеть тонких прожилок возле рта и носа: Дефарж стоит посредине между этими тремя и рассказчиком, которого он нарочно поставил против окна, чтобы на него падал свет, и то и дело переводит взгляд с него на них, с них на него.
"Go on, Jacques," said Defarge.	- Ну, что же ты замолчал? Продолжай, Жак, -говорит Дефарж.
"He remains up there in his iron cage some days.	- Вот, так, значит, идут дни, а он все сидит в своей железной клетке.

The village looks at him by stealth, for it is afraid.	Вся деревня ходит смотреть на него, только тайком, потому что боятся.
But it always looks up, from a distance, at the prison on the crag; and in the evening, when the work of the day is achieved and it assembles to gossip at the fountain, all faces are turned towards the prison.	А уж издали все нет-нет да и поглядывают на тот утес, на тюрьму: и вечером, как сойдутся у водоема, так и стоят, обернувшись в ту сторону, на тюрьму смотрят.
Formerly, they were turned towards the posting-house; now, they are turned towards the prison.	Прежде, бывало, все на постоялый двор оборачивались, а теперь - нет, все на тюрьму смотрят.
They whisper at the fountain, that although condemned to death he will not be executed; they say that petitions have been presented in Paris, showing that he was enraged and made mad by the death of his child; they say that a petition has been presented to the King himself.	Ну, конечно, промеж себя шепчутся; прошел слух, будто он хоть и осужден, а казнить его не будут; будто кто-то прошение подал в Париже и свидетели есть, что он с горя ума решился, потому что ребенка его задавили; будто самому королю прошение подано.
What do I know?	Оно, конечно, возможно.
It is possible. Perhaps yes, perhaps no."	Может статься и так, а может и нет.
"Listen then, Jacques," Number One of that name sternly interposed.	- Слушай, Жак, - сурово прервал его тезка номер первый.
"Know that a petition was presented to the King and Queen.	- Знай, что такое прошение действительно было подано королю и королеве.
All here, yourself excepted, saw the King take it, in his carriage in the street, sitting beside the Queen.	И все, кто здесь есть, кроме тебя, все мы своими глазами видели, как король ехал с королевой и ему подали в коляску прошение.
It is Defarge whom you see here, who, at the hazard of his life, darted out before the horses, with the petition in his hand."	И это не кто иной, как Дефарж, которого ты видишь здесь, бросился, рискуя жизнью, под ноги лошадей с прошением в руке.
"And once again listen, Jacques!" said the kneeling Number Three: his fingers ever wandering over and over those fine nerves, with a strikingly greedy air, as if he hungered for something-that was neither food nor drink; "the guard, horse and foot, surrounded the petitioner, and struck him blows.	- И вот что еще выслушай, Жак, - сказал сидевший на корточках Жак Третий, судорожно проводя пальцами возле рта с таким алчным видом, как будто его томила не жажда, не голод, но что-то такое, чего он не мог утолить, - сейчас же к просителю ринулась стража, конная, пешая, все бросились бить его.
You hear?"	Слышишь?
"I hear, messieurs."	- Слышу, сударь.
"Go on then," said Defarge.	- Рассказывай дальше, - сказал Дефарж.
"Again; on the other hand, they whisper at the fountain," resumed the countryman, "that he is brought down into our country to be executed on the spot, and that he will very certainly be executed.	- Потом прошел другой слух, опять же у нас там, у водоема, - продолжал каменщик, - будто его затем в наши края и привезли, чтобы тут же на месте казнить, и конечно казнят.
They even whisper that because he has slain Monseigneur, and because Monseigneur was the father of his tenants-serfs-what you will-he will be executed as a parricide.	И говорили даже, будто его за это убийство -потому как господин маркиз своим крестьянам отец родной - лютой казнью казнят, как отцеубийцу.

One old man says at the fountain, that his right hand, armed with the knife, will be burnt off before his face; that, into wounds which will be made in his arms, his breast, and his legs, there will be poured boiling oil, melted lead, hot resin, wax, and sulphur; finally, that he will be torn limb from limb by four strong horses.	Один у нас старик говорил, что ему в правую руку нож вложат и сожгут ему руку у него на глазах, а потом рассекут ему плечи, грудь, ноги и нальют в раны кипящее масло, потом расплавленный свинец, горячую смолу, воск и серу, а под конец привяжут к четырем сильным коням и те разорвут его на части.
That old man says, all this was actually done to a prisoner who made an attempt on the life of the late King, Louis Fifteen.	Старик наш говорил, будто с одним осужденным, который на жизнь покойного короля покушался, все точь-в-точь так и проделали.
But how do I know if he lies?	Ну, а может, он все это и наврал, откуда мне знать.
I am not a scholar."	Я человек темный.
"Listen once again then, Jacques!" said the man with the restless hand and the craving air.	- Слушай, Жак! - сказал опять тот же человек с алчным лицом и беспокойно двигающимися пальцами.
"The name of that prisoner was Damiens, and it was all done in open day, in the open streets of this city of Paris; and nothing was more noticed in the vast concourse that saw it done, than the crowd of ladies of quality and fashion, who were full of eager attention to the last-to the last, Jacques, prolonged until nightfall, when he had lost two legs and an arm, and still breathed!	- Имя того осужденного Дамьен[39], и все это проделали над ним среди бела дня, на виду у всех, на людной площади города Парижа! И в толпе, что собралась смотреть на эту казнь, особенно выделялись нарядные знатные дамы, которым так понравилось это зрелище, что они не отрываясь следили за ним до самого конца - до конца, Жак! -а оно затянулось до темноты, и к этому времени несчастному оторвали обе ноги и руку, а он все еще дышал.
And it was done-why, how old are you?"	И все это происходило... постой-ка, сколько тебе лет?
"Thirty-five," said the mender of roads, who looked sixty.	- Тридцать пять, - сказал каменщик, а на вид ему можно было дать все шестьдесят.
"It was done when you were more than ten years old; you might have seen it."	- Выходит, тебе тогда было уже больше десяти. Ты мог бы увидеть это.
"Enough!" said Defarge, with grim impatience.	- Довольно! - нетерпеливо и мрачно перебил Дефарж.
"Long live the Devil!	- А ну их к дьяволу!
Go on."	Продолжай, Жак!
"Well! Some whisper this, some whisper that; they speak of nothing else; even the fountain appears to fall to that tune.	- Ну, вот, значит, шепчутся у нас там у водоема, один так говорит, другой этак, но только ни о чем другом больше не говорят, другой раз кажется, даже вода в водоеме только про то и журчит.
At length, on Sunday night when all the village is asleep, come soldiers, winding down from the prison, and their guns ring on the stones of the little street.	И вот, стало быть, в ночь под воскресенье, когда все уже спали, вдруг, слышу я, у нас на улице мушкетами стучат, - сверху, оттуда, из тюрьмы солдаты пришли, рабочих пригнали; принялись те что-то копать, молотками дубасят, а солдаты песни орут, хохочут.

Workmen dig, workmen hammer, soldiers laugh and sing; in the morning, by the fountain, there is raised a gallows forty feet high, poisoning the water."	А утром, глядим, у водоема высоченная виселица стоит, футов сорок вышиной, прямо у водоема торчит, воду поганит.
The mender of roads looked through rather than at the low ceiling, and pointed as if he saw the gallows somewhere in the sky.	Запрокинув голову и показывая рукой вверх, каменщик глядит куда-то, словно проникая взглядом через потолок, как будто где-то там, высоко в небе, торчит эта громадная виселица.
"All work is stopped, all assemble there, nobody leads the cows out, the cows are there with the rest.	- Вся работа в деревне стала, все дела побросали и скотину в поле не гонят, толпится народ у водоема, и коровы тут же.
At midday, the roll of drums.	В полдень забили в барабаны.
Soldiers have marched into the prison in the night, and he is in the midst of many soldiers.	Ночью в тюрьму пригнали много солдат, и вот они теперь его и привели, целым отрядом.
He is bound as before, and in his mouth there is a gag-tied so, with a tight string, making him look almost as if he laughed."	Руки у него, как и тогда, связаны, а во рту кляп, и так у него этим кляпом рот растянуло, что кажется, будто он смеется.
He suggested it, by creasing his face with his two thumbs, from the corners of his mouth to his ears.	- И каменщик тут же изобразил это, оттянув большими пальцами углы губ до самых ушей.
"On the top of the gallows is fixed the knife, blade upwards, with its point in the air.	На виселице, на перекладине, нож всажен, острием вверх.
He is hanged there forty feet high-and is left hanging, poisoning the water."	Под тем ножом его и вздернули - высоко, сорок футов от земли, так он там и посейчас висит; воду поганит.
They looked at one another, as he used his blue cap to wipe his face, on which the perspiration had started afresh while he recalled the spectacle.	Все четверо переглядываются, а каменщик, которого от этих воспоминаний снова бросило в пот, скомкав свой синий картуз, старательно вытирает лицо.
"It is frightful, messieurs.	- Страшное дело, люди добрые, ведь только подумать!
How can the women and the children draw water!	Как же теперь детям да женщинам за водой ходить!
Who can gossip of an evening, under that shadow!	И вечером ни постоять, ни поговорить под этой черной тенью.
Under it, have I said?	И какая тень-то!
When I left the village, Monday evening as the sun was going to bed, and looked back from the hill, the shadow struck across the church, across the mill, across the prison-seemed to strike across the earth, messieurs, to where the sky rests upon it!"	Вот уже в понедельник под вечер, солнце садилось, когда я из дому пошел; поднялся я на гору, оглянулся назад на деревню, смотрю, а тень эта через всю деревню легла и дальше туда перекинулась, - через церковь, через мельницу, через тюрьму, словно по всей земле протянулась, до самого того края, где небо с землей сходится.
The hungry man gnawed one of his fingers as he looked at the other three, and his finger quivered with the craving that was on him.	Человек с алчным лицом переглянулся с остальными троими, провел дрожащей рукой по губам и стал кусать палец, словно не в силах побороть снедавший его голод.
"That's all, messieurs.	- Ну, вот, я вам все рассказал, как было.

I left at sunset (as I had been warned to do), and I walked on, that night and half next day, until I met (as I was warned I should) this comrade.	Вышел я из деревни под вечер (как мне было велено), шел ночь и еще полдня, покуда не повстречался вот с ним, как оно и было уговорено.
With him, I came on, now riding and now walking, through the rest of yesterday and through last night.	Мы с ним еще полдня и ночь отшагали, правда, кой-где нас и подвезли.
And here you see me!"	Ну вот, значит, он меня сюда и привел.
After a gloomy silence, the first Jacques said,	Наступило мрачное молчание.
"Good!	- Хорошо! - промолвил, наконец, Жак Первый.
You have acted and recounted faithfully.	- Ты поступил правильно, все рассказал, как было.
Will you wait for us a little, outside the door?"	Подожди нас немножко вон там, за дверью.
"Very willingly," said the mender of roads.	- Что ж, подожду, - сказал каменщик.
Whom Defarge escorted to the top of the stairs, and, leaving seated there, returned.	Дефарж проводил его на площадку и велел ему посидеть на ступеньке, а сам вернулся.
The three had risen, and their heads were together when he came back to the garret.	Когда он вошел, те трое стояли и, нагнувшись друг к Другу, о чем-то разговаривали шепотом.
"How say you, Jacques?" demanded Number One.	- Ну что ты скажешь, Жак? - спросил номер первый.
"To be registered?"	- Занесем в список?
"To be registered, as doomed to destruction," returned Defarge.	- Занести в список осужденных на истребление, -отвечал Дефарж.
"Magnificent!" croaked the man with the craving.	- Отлично! - прохрипел Жак ненасытный.
"The chateau, and all the race?" inquired the first.	- Замок и весь род? - спросил первый.
"The chateau and all the race," returned Defarge.	- Замок и весь род, - подтвердил Дефарж.
"Extermination."	- Уничтожить.
The hungry man repeated, in a rapturous croak, "Magnificent!" and began gnawing another finger.	- Отлично! - повторил ненасытный и стал судорожно грызть другой палец.
"Are you sure," asked Jacques Two, of Defarge, "that no embarrassment can arise from our manner of keeping the register?	- А уверен ли ты, - спросил, наклоняясь к Дефаржу, Жак Второй, - что способ, каким мы ведем эти списки, не доставит нам никаких затруднений?
Without doubt it is safe, for no one beyond ourselves can decipher it; but shall we always be able to decipher it-or, I ought to say, will she?"	Оно, конечно, надежно, никто, кроме нас, не разберет, но сами-то мы сможем их разобрать? Или, вернее, она потом сможет разобрать?
"Jacques," returned Defarge, drawing himself up, "if madame my wife undertook to keep the register in her memory alone, she would not lose a word of it-not a syllable of it.	- Знаешь, Жак, - подняв голову и выпрямившись, отвечал Дефарж, - если бы жена моя взялась составлять эти списки просто у себя в памяти, она и тогда не сбилась бы, не упустила бы ни одного слова, ни одной буквы.
Knitted, in her own stitches and her own symbols, it will always be as plain to her as the sun.	Но она вяжет их, и вяжет особыми петлями, и каждая петля для нее знак, который ей ничего не стоит прочесть.
Confide in Madame Defarge.	Ты можешь вполне положиться на мадам Дефарж.

It would be easier for the weakest poltroon that lives, to erase himself from existence, than to erase one letter of his name or crimes from the knitted register of Madame Defarge."	Легче самому жалкому трусу вычеркнуть себя из списка живых, чем вычеркнуть хотя бы одну букву его имени или его преступлений из вязаного списка моей жены.
There was a murmur of confidence and approval, and then the man who hungered, asked:	В ответ послышался одобрительный шепот, все закивали; потом Жак ненасытный спросил:
"Is this rustic to be sent back soon?	- А этого, деревенщину, мы скоро отправим?
I hope so.	Надо бы поскорей.
He is very simple; is he not a little dangerous?"	Уж очень он прост. Не вышло бы с ним чего!
"He knows nothing," said Defarge; "at least nothing more than would easily elevate himself to a gallows of the same height.	- Он ничего не знает, - ответил Дефарж. - Ничего, кроме того, за что и сам может угодить на такую же высокую виселицу.
I charge myself with him; let him remain with me; I will take care of him, and set him on his road.	Я за ним пригляжу, он у меня поживет. А потом я его отправлю.
He wishes to see the fine world-the King, the Queen, and Court; let him see them on Sunday."	Ему хочется на знатных людей посмотреть, короля, королеву со всей их придворной свитой увидеть. Пусть поглядит, полюбуется на них в воскресенье.
"What?" exclaimed the hungry man, staring.	- Как? - с изумлением уставившись на него, воскликнул Жак ненасытный.
"Is it a good sign, that he wishes to see Royalty and Nobility?"	- Чего же тут хорошего, что ему хочется поглазеть на короля да на придворных?
"Jacques," said Defarge; "judiciously show a cat milk, if you wish her to thirst for it.	- Жак, - сказал Дефарж, - чтобы приохотить кошку к молоку, надо показать ей молоко.
Judiciously show a dog his natural prey, if you wish him to bring it down one day."	Чтобы научить собаку хватать дичь, надо показать ей дичь.
Nothing more was said, and the mender of roads, being found already dozing on the topmost stair, was advised to lay himself down on the pallet-bed and take some rest.	На этом разговор кончился; они позвали каменщика, который уже задремал, сидя на ступеньке, и посоветовали ему лечь спать.
He needed no persuasion, and was soon asleep.	Разумеется, тот не заставил себя просить, тут же растянулся на соломенной подстилке и заснул.
Worse quarters than Defarge's wine-shop, could easily have been found in Paris for a provincial slave of that degree.	Погребок Дефаржа был неплохим пристанищем для простака-крестьянина, попавшего в Париж из деревни.
Saving for a mysterious dread of madame by which he was constantly haunted, his life was very new and agreeable.	Все для него здесь было ново и интересно, и он чувствовал бы себя как нельзя лучше, если бы не постоянный страх, который ему внушала мадам Дефарж.
But, madame sat all day at her counter, so expressly unconscious of him, and so particularly determined not to perceive that his being there had any connection with anything below the surface, that he shook in his wooden shoes whenever his eye lighted on her.	Мадам сидела целый день за стойкой и так упорно не замечала его, так явно давала ему понять, что она раз навсегда решила про себя считать его пустым местом, что ему всякий раз хотелось сквозь землю провалиться при виде ее.

For, he contended with himself that it was impossible to foresee what that lady might pretend next; and he felt assured that if she should take it into her brightly ornamented head to pretend that she had seen him do a murder and afterwards flay the victim, she would infallibly go through with it until the play was played out.	Ему казалось, что от нее можно всего ждать, мало ли что ей еще взбредет на ум; он был твердо уверен, что, если ей, например, втемяшится в голову, будто он убил человека, а потом содрал с него кожу, она так и будет стоять на своем и добьется, что все ей поверят.
Therefore, when Sunday came, the mender of roads was not enchanted (though he said he was) to find that madame was to accompany monsieur and himself to Versailles.	Поэтому, в воскресенье, каменщик (хоть он и не подал виду) отнюдь не обрадовался, узнав, что мадам поедет с ними в Версаль[40].
It was additionally disconcerting to have madame knitting all the way there, in a public conveyance; it was additionally disconcerting yet, to have madame in the crowd in the afternoon, still with her knitting in her hands as the crowd waited to see the carriage of the King and Queen.	Они ехали в дилижансе, и ему было как-то не по себе оттого, что она всю дорогу вязала, и еще больше не по себе потом, когда они стояли в толпе, дожидаясь кареты с королем и королевой, и мадам все так же старательно вязала.
"You work hard, madame," said a man near her.	- Усердно вы работаете, мадам, - заметил какой-то человек, стоящий рядом.
"Yes," answered Madame Defarge; "I have a good deal to do."	- Да, - сказала мадам Дефарж, - работы много скопилось.
"What do you make, madame?"	- А что вы такое делаете, мадам?
"Many things."	- Да разные вещи.
"For instance-"	- Ну, например?
"For instance," returned Madame Defarge, composedly, "shrouds."	- Например, саваны, - невозмутимо ответила мадам Дефарж.
The man moved a little further away, as soon as he could, and the mender of roads fanned himself with his blue cap: feeling it mightily close and oppressive.	Человек попятился и, как только ему удалось протиснуться, отодвинулся от нее подальше, а каменщик, которому вдруг стало как-то душно и тяжко, начал обмахиваться синим картузом.
If he needed a King and Queen to restore him, he was fortunate in having his remedy at hand; for, soon the large-faced King and the fair-faced Queen came in their golden coach, attended by the shining Bull's Eye of their Court, a glittering multitude of laughing ladies and fine lords; and in jewels and silks and powder and splendour and elegantly spurning figures and handsomely disdainful faces of both sexes, the mender of roads bathed himself, so much to his temporary intoxication, that he cried Long live the King, Long live the Queen, Long live everybody and everything! as if he had never heard of ubiquitous Jacques in his time.	Но тут, к счастью, оказалось под рукой средство, которое сразу подействовало на него освежающе,- король с королевой, - они ехали в золотой карете, толстолицый король и красавица королева, а за ними следовала блестящая свита, - роскошно одетые дамы и кавалеры, веселые, смеющиеся; и все это сверкающее великолепие, золото, шелка, драгоценности, пудреные парики, прекрасные надменные лица, презрительно улыбающиеся толпе, вся эта невиданная роскошь так ошеломила бедного каменщика, что он, опьянев от избытка переполнявших его чувств, кричал, захлебываясь от восторга: "Да здравствует король! Да здравствует королева! Да здравствуют все и вся!"- как будто он никогда и не слыхал о вездесущем Жаке[41].

Then, there were gardens, courtyards, terraces, fountains, green banks, more King and Queen, more Bull's Eye, more lords and ladies, more Long live they all! until he absolutely wept with sentiment.	Потом толпа двинулась в парк, и перед ним открылись террасы садов, аллеи, фонтаны, зеленые лужайки, острова, и здесь он опять увидел короля и королеву и всю их блистательную свиту дам и кавалеров, и опять он кричал вместе с толпой: "Да здравствуют все и вся!" - и слезы текли по его лицу, слезы умиления.
During the whole of this scene, which lasted some three hours, he had plenty of shouting and weeping and sentimental company, and throughout Defarge held him by the collar, as if to restrain him from flying at the objects of his brief devotion and tearing them to pieces.	В течение всего этого парада, длившегося по меньшей мере часа три, все время, пока он, не помня себя, вопил и умилялся вместе с толпой, Дефарж не отходил от него ни на шаг и крепко держал его за ворот рубахи, словно опасаясь, как бы он в пылу восторга не бросился на привороживших его нарядных куколок и не растерзал их на части.
"Bravo!" said Defarge, clapping him on the back when it was over, like a patron; "you are a good boy!"	- Браво! - сказал ему Дефарж, покровительственно похлопывая его по спине, когда вся эта феерия окончилась. - Хороший ты малый.
The mender of roads was now coming to himself, and was mistrustful of having made a mistake in his late demonstrations; but no.	Каменщик уже несколько пришел в себя и с беспокойством подумывал, не было ли с его стороны неосторожно предаваться таким неумеренным восторгам; но нет.
"You are the fellow we want," said Defarge, in his ear; "you make these fools believe that it will last for ever.	- Нам вот как раз таких и надо, - наклонившись к нему, говорил Дефарж, - благодаря тебе эти глупцы думают, что как оно идет, так всегда и будет идти.
Then, they are the more insolent, and it is the nearer ended."	И от этого они еще больше головы задирают, а чем больше они себе воли дают, тем скорее конец настанет.
"Hey!" cried the mender of roads, reflectively; "that's true."	- Ха! - подумав, отозвался каменщик.
"These fools know nothing.	- А ведь правда.
While they despise your breath, and would stop it for ever and ever, in you or in a hundred like you rather than in one of their own horses or dogs, they only know what your breath tells them. Let it deceive them, then, a little longer; it cannot deceive them too much."	- Эти глупцы ничего не понимают, они просто не замечают, что мы существуем; они могут передавить сотни таких, как ты, и без всякой жалости. Собаку или лошадь они скорее пожалеют, а нас... Они видят только, что мы им "ура" кричим да в ноги кланяемся... Что ж, пусть себе до поры до времени обманываются, недолго им осталось тешиться!
Madame Defarge looked superciliously at the client, and nodded in confirmation.	Мадам Дефарж окинула своего постояльца уничтожающим взглядом и одобрительно кивнула.
"As to you," said she, "you would shout and shed tears for anything, if it made a show and a noise.	- А вы и рады кричать! - сказала она. - Вам бы только было на что глазеть да шуму побольше, и вы будете плакать от восторга и кричать "ура".
Say! Would you not?"	Правду я говорю?
"Truly, madame, I think so.	- Правду, сударыня.

For the moment."	Так оно сейчас будто само собой получилось.
"If you were shown a great heap of dolls, and were set upon them to pluck them to pieces and despoil them for your own advantage, you would pick out the richest and gayest.	- А вот если бы, например, вам показали роскошных кукол и вы могли бы обобрать их, разломать на части, вы наверно выбрали бы самых богатых и нарядных?
Say! Would you not?"	Не правда ли?
"Truly yes, madame."	- Правда, сударыня.
"Yes.	- Так.
And if you were shown a flock of birds, unable to fly, and were set upon them to strip them of their feathers for your own advantage, you would set upon the birds of the finest feathers; would you not?"	Ну, а если бы вас привели в птичник и вы увидели бы множество красивых птиц, не умеющих летать, и вам позволили бы ощипать их и взять себе перья, вы наверно начали бы с самых красивых, ведь правда?
"It is true, madame."	- Правда, сударыня.
"You have seen both dolls and birds to-day," said Madame Defarge, with a wave of her hand towards the place where they had last been apparent; "now, go home!"	- Ну, так вот, вы сегодня видели и этих кукол и этих птиц, - сказала мадам Дефарж, махнув рукой туда, где они только что любовались пышным зрелищем, - а теперь можете отправляться домой!
XVI. Still Knitting	Глава XVI Она все еще вяжет
Madame Defarge and monsieur her husband returned amicably to the bosom of Saint Antoine, while a speck in a blue cap toiled through the darkness, and through the dust, and down the weary miles of avenue by the wayside, slowly tending towards that point of the compass where the chateau of Monsieur the Marquis, now in his grave, listened to the whispering trees.	Мадам Дефарж с супругом мирно возвращались к себе домой в лоно Сент-Антуанского предместья, а ничтожество в синем картузе брело в темноте по пыльной дороге, по проселкам, миля за милей, медленно приближаясь к тем краям, где замок господина маркиза, ныне покоящегося в могиле, прислушивался к шепоту деревьев.
Such ample leisure had the stone faces, now, for listening to the trees and to the fountain, that the few village scarecrows who, in their quest for herbs to eat and fragments of dead stick to burn, strayed within sight of the great stone courtyard and terrace staircase, had it borne in upon their starved fancy that the expression of the faces was altered.	И днем и ночью каменные лица на стенах замка могли теперь без помехи, в полной тишине внимать шепоту деревьев и фонтана. Редко кто из деревенских забредал сюда в поисках травы, годной в пищу, или валежника для топки, и тем из них, кто отваживался заглянуть через ограду на широкий каменный двор и каменную лестницу с балюстрадой, мерещилось с голоду, что каменные лица глядят теперь не так, как прежде.
A rumour just lived in the village-had a faint and bare existence there, as its people had-that when the knife struck home, the faces changed, from faces of pride to faces of anger and pain; also, that when that dangling figure was hauled up forty feet above the fountain, they changed again, and bore a cruel look of being avenged, which they would henceforth bear for ever.	В деревне пошли слухи - пищи для этих слухов было, пожалуй, не больше, чем ее было у жителей деревни, - говорили, что едва только нож вонзился в сердце маркиза, каменные лица, смотревшие с величавой гордостью, мгновенно исказились гневом и болью; а потом, когда того несчастного вздернули на виселицу и он повис на высоте сорока футов над водоемом, они опять изменились, и с тех пор так и глядят, зловещие, с лютым злорадством.

In the stone face over the great window of the bed-chamber where the murder was done, two fine dints were pointed out in the sculptured nose, which everybody recognised, and which nobody had seen of old; and on the scarce occasions when two or three ragged peasants emerged from the crowd to take a hurried peep at Monsieur the Marquis petrified, a skinny finger would not have pointed to it for a minute, before they all started away among the moss and leaves, like the more fortunate hares who could find a living there.	А на том каменном лице, что глядит со стены над высоким окном спальни маркиза, где совершилось убийство, все стали замечать четко проступившие на крыльях тонкого носа знакомые впадинки, которых на нем прежде никто не видел. И в тех редких случаях, когда кто-нибудь из кучки оборванных бедняков, забредавших сюда, отваживался показать костлявым пальцем на окаменевшего господина маркиза, стоило им только взглянуть на него, они тут же бросались прочь и, припадая к земле, прятались среди мха и листьев, точно зайцы, которые были много счастливее их, ибо они всегда находили себе пропитание.
Chateau and hut, stone face and dangling figure, the red stain on the stone floor, and the pure water in the village well-thousands of acres of land-a whole province of France-all France itself-lay under the night sky, concentrated into a faint hair-breadth line.	Замок и хижины, каменное лицо и тело, качающееся на виселице, кровавое пятно каменном полу и прозрачная вода в деревенском водоеме - тысячи акров господской земли - и вся округа - и вся Франция, - все укрылось под ночным сводом, который сошелся с землей еле видной черточкой горизонта.
So does a whole world, with all its greatnesses and littlenesses, lie in a twinkling star.	Так и весь наш мир, со всем, что в нем есть великого и малого, умещается на одной мерцающей звезде.
And as mere human knowledge can split a ray of light and analyse the manner of its composition, so, sublimer intelligences may read in the feeble shining of this earth of ours, every thought and act, every vice and virtue, of every responsible creature on it.	И как жалкий человеческий разум способен расщепить световой луч и постичь тайну его строения, так в слабом мерцанье нашей планеты высший разум читает каждую мысль и поступок, прегрешение и добродетель каждого из земных созданий, отвечающих за свои дела.
The Defarges, husband and wife, came lumbering under the starlight, in their public vehicle, to that gate of Paris whereunto their journey naturally tended.	Под небом, усеянным звездами, супруги Дефарж ехали из Версаля в дилижансе, медленно двигавшемся к парижской заставе.
There was the usual stoppage at the barrier guardhouse, and the usual lanterns came glancing forth for the usual examination and inquiry.	У заставы, как полагалось, остановились, и караульные с фонарями стали, как обычно, проверять документы проезжих.
Monsieur Defarge alighted; knowing one or two of the soldiery there, and one of the police.	Мосье Дефарж вышел; у него здесь были знакомые - полицейский и кто-то из караульных.
The latter he was intimate with, and affectionately embraced.	Полицейский был его приятель, и они дружески облобызались.
When Saint Antoine had again enfolded the Defarges in his dusky wings, and they, having finally alighted near the Saint's boundaries, were picking their way on foot through the black mud and offal of his streets, Madame Defarge spoke to her husband:	Когда, наконец, Сент-Антуанское предместье снова укрыло супругов своими темными крылами и они сошли у церкви св. Антуана и пошли пешком по грязным, заваленным отбросами переулкам, мадам Дефарж спросила мужа:
"Say then, my friend; what did Jacques of the police tell thee?"	- А что же, мой друг, сказал тебе Жак полицейский?
"Very little to-night, but all he knows.	- Да ничего особенного, сообщил только, что ему известно.

There is another spy commissioned for our quarter.	Еще одного фискала приставили к нашему кварталу.
There may be many more, for all that he can say, but he knows of one."	Может, и не одного, конечно, но он знает про одного.
"Eh well!" said Madame Defarge, raising her eyebrows with a cool business air. "It is necessary to register him.	- Так, хорошо, - деловито сдвинув брови, спокойно протянула мадам Дефарж, - надо будет его занести в список.
How do they call that man?"	Как его зовут, этого человека?
"He is English."	- Он англичанин.
"So much the better.	- Тем лучше.
His name?"	Фамилия?
"Barsad," said Defarge, making it French by pronunciation. But, he had been so careful to get it accurately, that he then spelt it with perfect correctness.	- Барсед, - сказал Дефарж, произнося фамилию на французский лад с ударением на конце, но так как ему было важно, чтобы она запомнила правильно, он тут же назвал ее по буквам.
"Barsad," repeated madame.	- Барсед, - повторила мадам.
"Good.	- Хорошо.
Christian name?"	А имя?
"John."	- Джон.
"John Barsad," repeated madame, after murmuring it once to herself. "Good.	- Джон Барсед, - повторила она сначала про себя, а потом еще раз вслух.
His appearance; is it known?"	- А внешность? Известна?
"Age, about forty years; height, about five feet nine; black hair; complexion dark; generally, rather handsome visage; eyes dark, face thin, long, and sallow; nose aquiline, but not straight, having a peculiar inclination towards the left cheek; expression, therefore, sinister."	- Возраст около сорока; рост - примерно пять футов девять дюймов, волосы черные, цвет лица смуглый, недурен собой, глаза темные, лицо худощавое, длинное, болезненное, нос с горбинкой, не совсем прямой, слегка перекошен влево; это придает ему зловещий вид.
"Eh my faith. It is a portrait!" said madame, laughing.	- Портрет такой, что не ошибешься, - смеясь, сказала мадам.
"He shall be registered to-morrow."	- Завтра же занесу его в список.
They turned into the wine-shop, which was closed (for it was midnight), and where Madame Defarge immediately took her post at her desk, counted the small moneys that had been taken during her absence, examined the stock, went through the entries in the book, made other entries of her own, checked the serving man in every possible way, and finally dismissed him to bed.	Они вошли к себе в погребок, который уже был закрыт (время было за полночь), и мадам Дефарж немедленно уселась на свое обычное место и принялась пересчитывать мелочь, вырученную в ее отсутствие, потом проверила товар, просмотрела записи в приходной книге, тут же занесла в нее что-то еще, отчитала своего сидельца за то, за се и, наконец, отослала его спать.
Then she turned out the contents of the bowl of money for the second time, and began knotting them up in her handkerchief, in a chain of separate knots, for safe keeping through the night.	После этого она снова высыпала из блюдца всю мелочь и принялась завязывать ее узелками в носовой платок, чтобы свернуть его жгутом и спрятать на ночь.

All this while, Defarge, with his pipe in his mouth, walked up and down, complacently admiring, but never interfering; in which condition, indeed, as to the business and his domestic affairs, he walked up and down through life.	Дефарж между тем расхаживал с трубкой в зубах, одобрительно поглядывая на жену и ни во что не вмешиваясь; во всем, что касалось его торгового заведения и домашнего хозяйства, он всегда полагался на жену и ни во что не вмешивался.
The night was hot, and the shop, close shut and surrounded by so foul a neighbourhood, was ill-smelling.	Ночь была душная, и в наглухо закрытом подвале, который со всех сторон теснили грязные домишки, воздух был тяжелый, спертый.
Monsieur Defarge's olfactory sense was by no means delicate, but the stock of wine smelt much stronger than it ever tasted, and so did the stock of rum and brandy and aniseed.	Мосье Дефарж отнюдь не отличался излишней тонкостью обоняния, но винный дух здесь был крепче, чем само вино, и запах рома, коньяка и анисовки ударял в голову.
He whiffed the compound of scents away, as he put down his smoked-out pipe.	Дефарж выпустил клуб дыма, словно стараясь разогнать винные пары, и отложил докуренную трубку.
"You are fatigued," said madame, raising her glance as she knotted the money.	- Ты устал, - сказала мадам, взглянув на него, но продолжая завязывать узелки, - пахнет, как всегда, ничего особенного.
"There are only the usual odours."	- Да, немножко устал, - подтвердил супруг.
"I am a little tired," her husband acknowledged.	- И приуныл, - добавила мадам.
"You are a little depressed, too," said madame, whose quick eyes had never been so intent on the accounts, but they had had a ray or two for him.	Глаза у нее были быстрые, зоркие, и, какие бы сложные расчеты ей ни приходилось вести, достаточно ей было бросить беглый взгляд на мужа, она замечала все.
"Oh, the men, the men!"	- Ох, уж эта мне мужчины!
"But my dear!" began Defarge.	- Но, дорогая моя... - начал было Дефарж.
"But my dear!" repeated madame, nodding firmly; "but my dear!	- Но, дорогая моя! - передразнила мадам, энергично кивая головой. - Что "дорогая моя"?
You are faint of heart to-night, my dear!"	Просто ты сегодня хандришь, дорогой мой!
"Well, then," said Defarge, as if a thought were wrung out of his breast, "it is a long time."	- Да, правда, - вздохнув, сказал Дефарж, как будто из него силком вырвали признанье. - Как все это медленно идет!
"It is a long time," repeated his wife; "and when is it not a long time?	- Медленно, - повторила жена. - А что не медленно?
Vengeance and retribution require a long time; it is the rule."	Возмездие и кара ждут своего часа. Такой уж закон.
"It does not take a long time to strike a man with Lightning," said Defarge.	- Молния не медлит, сразу убивает человека, -возразил Дефарж.
"How long," demanded madame, composedly, "does it take to make and store the lightning?	- А сколько пройдет времени, пока соберутся тучи, из которых ударит молния? - спокойно спросила мадам.
Tell me."	- Ну-ка, скажи мне!
Defarge raised his head thoughtfully, as if there were something in that too.	Дефарж задумчиво посмотрел на жену, словно признавая справедливость ее слов.

"It does not take a long time," said madame, "for an earthquake to swallow a town.	- Вот и землетрясение тоже за один миг может поглотить целый город, - продолжала мадам.
Eh well! Tell me how long it takes to prepare the earthquake?"	- А как долго что-то готовится в недрах земли, прежде чем произойдет землетрясение?
"A long time, I suppose," said Defarge.	- Долго, должно быть, - промолвил Дефарж.
"But when it is ready, it takes place, and grinds to pieces everything before it. In the meantime, it is always preparing, though it is not seen or heard.	- Но вот когда уже там совсем назрело, земля разверзается и сокрушает все до основания, А назревает оно медленно, и покуда там идет брожение, мы его не замечаем и не слышим.
That is your consolation.	Вот чем надо утешаться.
Keep it."	Помни об этом!
She tied a knot with flashing eyes, as if it throttled a foe.	И она, сверкнув глазами, затянула узел с таким остервенением, точно душила врага.
"I tell thee," said madame, extending her right hand, for emphasis, "that although it is a long time on the road, it is on the road and coming.	- Я тебе говорю, - внушительно потрясая рукой, продолжала мадам, - как ни медленно вое идет, -оно приближается.
I tell thee it never retreats, and never stops.	Движется неуклонно, безостановочно.
I tell thee it is always advancing.	Надвигается все ближе.
Look around and consider the lives of all the world that we know, consider the faces of all the world that we know, consider the rage and discontent to which the Jacquerie addresses itself with more and more of certainty every hour.	Погляди кругом, как живут все, кого мы знаем, погляди, с какими лицами они ходят, какое возмущение, какое бешенство кипит в этих людях, к которым Жакерия обращается с каждым днем все смелее и увереннее.
Can such things last?	По-твоему, это может долго продолжаться?
Bah!	Ха!
I mock you."	Ты смешон!
"My brave wife," returned Defarge, standing before her with his head a little bent, and his hands clasped at his back, like a docile and attentive pupil before his catechist,	- Ты у меня мужественная, женушка! - промолвил Дефарж; он стоял перед ней, опустив голову и заложив руки за спину, точно послушный ученик, внимательно слушающий наставления своего учителя.
"I do not question all this.	- Все это так, бесспорно, да разве я в этом сомневаюсь?
But it has lasted a long time, and it is possible-you know well, my wife, it is possible-that it may not come, during our lives."	Но ведь это так долго тянется, и, может быть, ты сама понимаешь, может статься, мы с тобой этого и не дождемся.
"Eh well! How then?" demanded madame, tying another knot, as if there were another enemy strangled.	- Ну и что же? - возразила мадам и опять рванула узел, словно расправлялась еще с одним врагом.
"Well!" said Defarge, with a half complaining and half apologetic shrug. "We shall not see the triumph."	- Да то, что мы с тобой не увидим победы, - сказал Дефарж, с огорчением и в то же время будто оправдываясь, пожал плечами.
"We shall have helped it," returned madame, with her extended hand in strong action.	- Победа придет не без нашей помощи, -показывая рукой на него и на себя, воскликнула мадам.

"Nothing that we do, is done in vain.	- То, что мы делаем, не пропадет даром.
I believe, with all my soul, that we shall see the triumph.	Я верю, верю всей душой, что мы с тобой дождемся победы.
But even if not, even if I knew certainly not, show me the neck of an aristocrat and tyrant, and still I would-"	Но если даже и нет, если бы я даже наверняка знала, что этого не будет, я все равно не задумалась бы, и прикажи мне вот хоть сейчас задушить любого аристократа или тирана, я своими руками...
Then madame, with her teeth set, tied a very terrible knot indeed.	И мадам, стиснув зубы, со страшной яростью затянула последний узел.
"Hold!" cried Defarge, reddening a little as if he felt charged with cowardice;	- Постой! - вскричал Дефарж, вспыхнув, точно его упрекнули в трусости.
"I too, my dear, will stop at nothing."	- Я, милая моя, тоже ни перед чем не остановлюсь.
"Yes! But it is your weakness that you sometimes need to see your victim and your opportunity, to sustain you.	- Да, но твоя слабость в том, что тебе время от времени для поддержки мужества требуется столкнуться с твоей жертвой и проверить свои силы. Это помогает тебе держаться.
Sustain yourself without that.	А надо быть стойким и без того.
When the time comes, let loose a tiger and a devil; but wait for the time with the tiger and the devil chained-not shown-yet always ready."	Придет время, - дай волю своему возмущению, своей ярости, а до тех пор не показывай их никому, держи в узде, но всегда наготове.
Madame enforced the conclusion of this piece of advice by striking her little counter with her chain of money as if she knocked its brains out, and then gathering the heavy handkerchief under her arm in a serene manner, and observing that it was time to go to bed.	И в подкрепление этого совета мадам изо всех сил стукнула набитым жгутом о прилавок, точно вышибая из него мозги, а потом с самым невозмутимым видом, сунув скрученный платок под мышку, спокойно заметила, что пора спать.
Next noontide saw the admirable woman in her usual place in the wine-shop, knitting away assiduously.	На другой день около полудня эта замечательная особа сидела на своем месте за стойкой и прилежно вязала.
A rose lay beside her, and if she now and then glanced at the flower, it was with no infraction of her usual preoccupied air.	Около нее на прилавке лежала роза, и, если она нет-нет да и поглядывала на нее, на лице ее сохранялось все то же деловито-озабоченное выражение.
There were a few customers, drinking or not drinking, standing or seated, sprinkled about.	Народу в зальце было немного, несколько человек сидели за столиками, пили, другие стояли, разговаривали.
The day was very hot, and heaps of flies, who were extending their inquisitive and adventurous perquisitions into all the glutinous little glasses near madame, fell dead at the bottom.	День был очень жаркий; мухи тучами носились в воздухе и с присущей им предприимчивостью лезли всюду, забирались в маленькие липкие от вина стаканчики и тут же, платясь жизнью за свою любознательность, увязали на дне.

Their decease made no impression on the other flies out promenading, who looked at them in the coolest manner (as if they themselves were elephants, or something as far removed), until they met the same fate.	Их кончина не производила впечатления на других мух, разгуливавших тут же, они смотрели на них с полной невозмутимостью (точно сами они были не мухи, а слоны, или нечто столь же отличное от мух) и в конце концов подвергались той же участи.
Curious to consider how heedless flies are!-perhaps they thought as much at Court that sunny summer day.	Удивительно все же, до чего неосторожны мухи! -вот так же, должно быть, в этот ясный летний день думали и при дворе.
A figure entering at the door threw a shadow on Madame Defarge which she felt to be a new one.	В лавку вошел человек, тень его упала на мадам Дефарж, и она почувствовала, что это чужой.
She laid down her knitting, and began to pin her rose in her head-dress, before she looked at the figure.	Отложив свое вязанье, она взяла розу, лежавшую возле нее, и, не взглянув на пришельца, стала прикалывать ее к своему тюрбану.
It was curious.	Удивительное дело!
The moment Madame Defarge took up the rose, the customers ceased talking, and began gradually to drop out of the wine-shop.	Едва только мадам Дефарж подняла розу, все разговоры в зальце прекратились и посетители один за другим стали уходить.
"Good day, madame," said the new-comer.	- Добрый день! - поздоровался пришелец.
"Good day, monsieur."	- Добрый день, мосье.
She said it aloud, but added to herself, as she resumed her knitting:	Она произнесла это громко, а про себя прибавила, снова берясь за вязанье:
"Hah!	"Ага!
Good day, age about forty, height about five feet nine, black hair, generally rather handsome visage, complexion dark, eyes dark, thin, long and sallow face, aquiline nose but not straight, having a peculiar inclination towards the left cheek which imparts a sinister expression!	Добро пожаловать, возраст около сорока, рост примерно пять футов девять дюймов, волосы черные, недурен собой, цвет лица смуглый, глаза темные, лицо худощавое, длинное, болезненное, нос с горбинкой, не совсем прямой, слегка перекошен влево, и от Этого зловещий вид.
Good day, one and all!"	Все приметы налицо. Добро пожаловать!"
"Have the goodness to give me a little glass of old cognac, and a mouthful of cool fresh water, madame."	- Будьте так добры, мадам, стаканчик старого коньяку и глоток холодной воды.
Madame complied with a polite air.	Мадам с любезным видом поставила перед ним то и другое.
"Marvellous cognac this, madame!"	- Превосходный у вас коньяк, мадам!
It was the first time it had ever been so complimented, and Madame Defarge knew enough of its antecedents to know better.	Впервые этот коньяк удостоился такой похвалы, и мадам Дефарж оценила ее, как должно, - ей ли было не знать происхождение своего коньяка!
She said, however, that the cognac was flattered, and took up her knitting.	Тем не менее она сказала, что ей приятно это слышать, и снова принялась за свое вязанье.
The visitor watched her fingers for a few moments, and took the opportunity of observing the place in general.	Посетитель некоторое время следил за ее пальцами и в то же время украдкой поглядывал по сторонам.
"You knit with great skill, madame."	- Вы так искусно вяжете, мадам.
"I am accustomed to it."	- Привычка.

"A pretty pattern too!"	- И какой прелестный узор!
"You think so?" said madame, looking at him with a smile.	- Вам нравится? - улыбнувшись, спросила мадам, подняв на него глаза.
"Decidedly.	- Да, очень.
May one ask what it is for?"	Разрешите полюбопытствовать, для чего это предназначается?
"Pastime," said madame, still looking at him with a smile while her fingers moved nimbly.	- Да просто чтобы не сидеть сложа руки, -отвечала мадам, все так же глядя на него с улыбкой и проворно перебирая спицами.
"Not for use?"	- А не то чтобы для пользования?
"That depends.	- Там видно будет.
I may find a use for it one day.	Может быть, когда-нибудь и пригодится.
If I do-Well," said madame, drawing a breath and nodding her head with a stern kind of coquetry, "I'll use it!"	Если у меня хорошо выйдет, - вздохнув, сказала мадам и с каким-то мрачным кокетством покачала головой, - наверно пригодится.
It was remarkable; but, the taste of Saint Antoine seemed to be decidedly opposed to a rose on the head-dress of Madame Defarge.	Но, право же, это было поразительно: похоже, что в Сент-Антуанском предместье терпеть не могли этой розы на тюрбане мадам Дефарж.
Two men had entered separately, and had been about to order drink, when, catching sight of that novelty, they faltered, made a pretence of looking about as if for some friend who was not there, and went away.	Два посетителя порознь вошли в погребок и только было направились к стойке спросить вина, как вдруг, заметив это новшество, стали топтаться на месте, оглядываться по сторонам, и, сделав вид, что разыскивают приятеля, которого здесь не оказалось, тут же повернулись и ушли.
Nor, of those who had been there when this visitor entered, was there one left. They had all dropped off.	А из тех, кто был в зале, когда вошел незнакомец, тоже никого не осталось, все разошлись.
The spy had kept his eyes open, but had been able to detect no sign.	Но как ни зорко следил шпион, он ничего не обнаружил, никакого условного знака.
They had lounged away in a poverty-stricken, purposeless, accidental manner, quite natural and unimpeachable.	Каждый уходил не спеша, и у всех был такой жалкий, забитый, пришибленный вид горемычных бедняков, которые заглянули сюда просто от нечего делать, - что их ни в чем нельзя было заподозрить.
"John," thought madame, checking off her work as her fingers knitted, and her eyes looked at the stranger.	"Джон, - говорила себе мадам, не сводя глаз с незнакомца и мысленно считая петли, в то время как пальцы ее проворно двигали спицами.
"Stay long enough, and I shall knit 'BARSAD' before you go."	- Постой здесь еще, и не успеешь ты оглянуться, как у меня будет связан и Барсед".
"You have a husband, madame?"	- Вы замужем, мадам?
"I have."	- Да
"Children?"	- И детки есть?
"No children."	- Нет.
"Business seems bad?"	- Торговля, видно, не очень хорошо идет?

"Business is very bad; the people are so poor."	- Плохо торгуем. Народ здесь уж очень бедный.
"Ah, the unfortunate, miserable people!	- Ах, несчастный народ!
So oppressed, too-as you say."	Так бедствует и в таком угнетении, как правильно вы говорите.
"As you say," madame retorted, correcting him, and deftly knitting an extra something into his name that boded him no good.	- Как вы говорите, - поправила мадам и быстро ввязала в его имя какие-то лишние петельки, не предвещавшие ему ничего доброго.
"Pardon me; certainly it was I who said so, but you naturally think so. Of course."	- Ах, простите, разумеется, это я сказал, но вы же не станете спорить. Я уверен, что вы и сами так думаете.
"I think?" returned madame, in a high voice.	- Я думаю! - громко воскликнула мадам.
"I and my husband have enough to do to keep this wine-shop open, without thinking.	- Нам с мужем думать некогда, только бы концы с концами свести.
All we think, here, is how to live. That is the subject we think of, and it gives us, from morning to night, enough to think about, without embarrassing our heads concerning others.	Мы только и думаем, как бы нам не прогореть, и над этим нам с утра до ночи приходится голову ломать. Хватит с нас своих забот, где уж нам о других думать!
I think for others? No, no."	Нет, нет! Стану я о ком-то еще думать!
The spy, who was there to pick up any crumbs he could find or make, did not allow his baffled state to express itself in his sinister face; but, stood with an air of gossiping gallantry, leaning his elbow on Madame Defarge's little counter, and occasionally sipping his cognac.	Шпион, который явился сюда, чтобы собрать или состряпать годные для доноса сведения, ничем не выдал своего замешательства, и на его зловещем лице не видно было ни смущения, ни досады. Он стоял, облокотившись на стойку, и не спеша потягивал коньяк - вежливый, любезный посетитель, который не прочь поболтать.
"A bad business this, madame, of Gaspard's execution.	- А какая ужасная история с этой казнью Г аспара, мадам!
Ah! the poor Gaspard!" With a sigh of great compassion.	- Он сочувственно вздохнул. - Ах, бедняга Гаспар!
"My faith!" returned madame, coolly and lightly, "if people use knives for such purposes, they have to pay for it.	- Ну, знаете, - спокойно и холодно возразила мадам, - если люди идут на такие дела, да ножи в ход пускают, они должны за это расплачиваться.
He knew beforehand what the price of his luxury was; he has paid the price."	Он ведь знал, на что идет, и что ему это удовольствие дорого станет. Вот и получил.
"I believe," said the spy, dropping his soft voice to a tone that invited confidence, and expressing an injured revolutionary susceptibility in every muscle of his wicked face: "I believe there is much compassion and anger in this neighbourhood, touching the poor fellow?	- Мне кажется, - вкрадчиво сказал шпион, доверительно понижая голос и всеми чертами своего порочного лица пытаясь изобразить совестливого революционера, оскорбленного в своих лучших чувствах, - мне кажется, здесь в округе многие возмущаются этой казнью и жалеют беднягу.
Between ourselves."	Но это, конечно, между нами!
"Is there?" asked madame, vacantly.	- Разве? - рассеянно спросила мадам.
"Is there not?"	- А разве нет?
"-Here is my husband!" said Madame Defarge.	- Вот и мой муж, - сказала мадам Дефарж.

As the keeper of the wine-shop entered at the door, the spy saluted him by touching his hat, and saying, with an engaging smile,	Едва хозяин погребка переступил порог, фискал повернулся к нему и, приподняв шляпу, сказал с приветливой улыбкой:
"Good day, Jacques!"	- Добрый день, Жак!
Defarge stopped short, and stared at him.	Дефарж остановился, с изумлением вытаращив глаза.
"Good day, Jacques!" the spy repeated; with not quite so much confidence, or quite so easy a smile under the stare.	- Добрый день, Жак! - повторил фискал далеко не так уверенно и с трудом выдавил улыбку под этим немигающим взглядом.
"You deceive yourself, monsieur," returned the keeper of the wine-shop.	- Вы ошибаетесь, мосье, - сказал хозяин погребка.
"You mistake me for another. That is not my name. I am Ernest Defarge."	- Вы принимаете меня за кого-то другого. Меня зовут Эрнест Дефарж.
"It is all the same," said the spy, airily, but discomfited too: "good day!"	- Ну, все равно, - с деланной беспечностью, но явно сконфуженный, пробормотал шпион, -добрый день!
"Good day!" answered Defarge, drily.	- Добрый день, - сухо ответил Дефарж.
"I was saying to madame, with whom I had the pleasure of chatting when you entered, that they tell me there is-and no wonder!-much sympathy and anger in Saint Antoine, touching the unhappy fate of poor Gaspard."	- Я только что говорил мадам, с которой я имел удовольствие беседовать, когда вы вошли, -говорят, здесь у вас в Сент-Антуанском предместье (да оно и не удивительно!) все очень жалеют беднягу Гаспара и возмущены, что его постигла такая участь.
"No one has told me so," said Defarge, shaking his head. "I know nothing of it."	- Мне никто ничего не говорил, - отвечал Дефарж, отрицательно покачав головой, - ничего не знаю.
Having said it, he passed behind the little counter, and stood with his hand on the back of his wife's chair, looking over that barrier at the person to whom they were both opposed, and whom either of them would have shot with the greatest satisfaction.	С этими словами он прошел за стойку и стал позади жены, положив руку на спинку ее стула и глядя через этот барьер на врага, который стоял перед ними по ту сторону стойки и которого каждый из них с радостью пристрелил бы тут же на месте.
The spy, well used to his business, did not change his unconscious attitude, but drained his little glass of cognac, took a sip of fresh water, and asked for another glass of cognac.	Шпион, человек бывалый, хорошо знающий свое дело, с полной невозмутимостью осушил свой стаканчик, запил коньяк глотком холодной воды и спросил еще порцию коньяка.
Madame Defarge poured it out for him, took to her knitting again, and hummed a little song over it.	Мадам Дефарж налила ему стаканчик и, тихонько напевая себе под нос, снова принялась за свое вязанье.
"You seem to know this quarter well; that is to say, better than I do?" observed Defarge.	- А вы, видно, хорошо знаете этот квартал? Я думаю, даже лучше, чем я? - заметил Дефарж.
"Not at all, but I hope to know it better. I am so profoundly interested in its miserable inhabitants."	- Да нет, что вы, но я надеюсь познакомиться с ним поближе, я глубоко сочувствую здешним несчастным жителям.
"Hah!" muttered Defarge.	- Гм, - хмыкнул Дефарж.

"The pleasure of conversing with you, Monsieur Defarge, recalls to me," pursued the spy, "that I have the honour of cherishing some interesting associations with your name."	- Мне так приятно беседовать с вами, мосье Дефарж, - продолжал шпион, - у меня с вашим именем связаны кой-какие любопытные воспоминания.
"Indeed!" said Defarge, with much indifference.	- Вот как, - равнодушно буркнул Дефарж.
"Yes, indeed.	- В самом деле, уверяю вас.
When Doctor Manette was released, you, his old domestic, had the charge of him, I know.	Ведь когда доктора Манетта выпустили из тюрьмы, вы, бывший его слуга, взяли его на свое попечение.
He was delivered to you.	Вам его, так сказать, препоручили.
You see I am informed of the circumstances?"	Как видите, я хорошо осведомлен об этом обстоятельстве.
"Such is the fact, certainly," said Defarge.	- Да, было такое дело, - подтвердил Дефарж.
He had had it conveyed to him, in an accidental touch of his wife's elbow as she knitted and warbled, that he would do best to answer, but always with brevity.	Он сказал это по наущению жены, которая, не переставая вязать, незаметно подтолкнула его локтем и, тихонько напевая себе под нос, намекнула ему, чтобы он не отмалчивался, а отвечал, только покороче.
"It was to you," said the spy, "that his daughter came; and it was from your care that his daughter took him, accompanied by a neat brown monsieur; how is he called?-in a little wig-Lorry-of the bank of Tellson and Company-over to England."	- К вам потом приехала его дочь, - продолжал шпион, - чтобы взять отца, а с ней еще пожилой господин, чистенький такой, весь в коричневом -как его звали-то? - на нем еще паричок такой гладкий, - Лорри кажется, из банкирского дома Теллсона и Ко. Они его с собой в Англию увезли.
"Such is the fact," repeated Defarge.	- Да, так оно и было, - повторил Дефарж.
"Very interesting remembrances!" said the spy.	- Очень любопытные воспоминания! - промолвил шпион.
"I have known Doctor Manette and his daughter, in England."	- А ведь я потом встречался с доктором Манеттом и с его дочкой в Англии.
"Yes?" said Defarge.	- Да? - удивился Дефарж.
"You don't hear much about them now?" said the spy.	- Вы от них последнее время ничего не получали?- поинтересовался шпион.
"No," said Defarge.	- Нет, - ответил Дефарж.
"In effect," madame struck in, looking up from her work and her little song, "we never hear about them.	- Мы о них ровно ничего не знаем, - вмешалась мадам, поднимая глаза от вязанья.
We received the news of their safe arrival, and perhaps another letter, or perhaps two; but, since then, they have gradually taken their road in life-we, ours-and we have held no correspondence."	- Известили они нас, что благополучно доехали, потом, кажется, еще раз или два написали, а с тех пор мы так ничего больше о них и не слышали, - у них своя дорога в жизни, у нас своя.
"Perfectly so, madame," replied the spy.	- Совершенно верно, мадам, - подтвердил шпион.
"She is going to be married."	- А дочка его замуж выходит.
"Going?" echoed madame.	- Не вышла еще? - подхватила мадам.
"She was pretty enough to have been married long ago.	- Такая красотка, я думала, она уж давно замужем.

You English are cold, it seems to me."	Холодный вы народ, англичане.
"Oh! You know I am English."	- А откуда вы знаете, что я англичанин?
"I perceive your tongue is," returned madame; "and what the tongue is, I suppose the man is."	- Выговор у вас, как у англичанина, ну вот я, значит, и решила - англичанин.
He did not take the identification as a compliment; but he made the best of it, and turned it off with a laugh.	Вряд ли шпион был польщен этим объяснением, но он не подал виду и отделался какой-то шуткой.
After sipping his cognac to the end, he added:	Осушив второй стаканчик, он сказал, отставляя его:
"Yes, Miss Manette is going to be married.	- Да, мисс Манетт выходит замуж.
But not to an Englishman; to one who, like herself, is French by birth.	Но не за англичанина; он так же, как и она, родом из Франции.
And speaking of Gaspard (ah, poor Gaspard! It was cruel, cruel!), it is a curious thing that she is going to marry the nephew of Monsieur the Marquis, for whom Gaspard was exalted to that height of so many feet; in other words, the present Marquis.	Вот мы тут говорили о Гаспаре (ах, бедняга Гаспар! жестоко, жестоко с ним расправились!), так вот что любопытно: она выходит за племянника того самого маркиза, из-за которого беднягу Гаспара вздернули на такую страшную высоту, словом, за теперешнего маркиза.
But he lives unknown in England, he is no Marquis there; he is Mr. Charles Darnay. D'Aulnais is the name of his mother's family."	Только в Англии про это никто не знает, он там никакой не маркиз, просто Чарльз Дарней -девичья фамилия его матери Д'Онэ.
Madame Defarge knitted steadily, but the intelligence had a palpable effect upon her husband.	Мадам Дефарж продолжала невозмутимо вязать, но мужа ее явно взволновало это известие.
Do what he would, behind the little counter, as to the striking of a light and the lighting of his pipe, he was troubled, and his hand was not trustworthy.	Нагнувшись над стойкой, он стал набивать трубку, высек огонь, закурил, но как ни старался, не мог скрыть своего волнения, - руки у него сильно дрожали, и видно было, что он потрясен.
The spy would have been no spy if he had failed to see it, or to record it in his mind.	Шпион не был бы шпионом, если бы он этого не заметил и не постарался запомнить.
Having made, at least, this one hit, whatever it might prove to be worth, and no customers coming in to help him to any other, Mr. Barsad paid for what he had drunk, and took his leave: taking occasion to say, in a genteel manner, before he departed, that he looked forward to the pleasure of seeing Monsieur and Madame Defarge again.	Убедившись, что здесь он по крайней мере напал на какой-то след, но будет ли ему от этого какая-либо польза - сказать трудно, и что сейчас за отсутствием посетителей ему больше рассчитывать не на что, мосье Барсед расплатился за выпивку и собрался уходить; прощаясь с хозяевами, он очень любезно сказал, что он и впредь надеется иметь удовольствие не раз встретиться с мосье и мадам Дефарж.
For some minutes after he had emerged into the outer presence of Saint Antoine, the husband and wife remained exactly as he had left them, lest he should come back.	После того как он скрылся за дверью, муж и жена несколько минут выжидали, не двигаясь с места, на тот случай, если он вздумает вернуться.
"Can it be true," said Defarge, in a low voice, looking down at his wife as he stood smoking with his hand on the back of her chair: "what he has said of Ma'amselle Manette?"	- Неужели это правда, - тихо промолвил Дефарж, наклонившись к жене; он все так же стоял позади нее, попыхивая трубкой и опершись одной рукой на спинку ее стула, - вот то, что он про мадемуазель Манетт сказал?

"As he has said it," returned madame, lifting her eyebrows a little, "it is probably false.	- Раз это говорит он, то, по всей вероятности, вранье, - чуть-чуть приподнимая брови, ответила мадам Дефарж.
But it may be true."	- Но может статься, что и правда.
"If it is-" Defarge began, and stopped.	- А если это так... - начал было Дефарж и замолчал.
"If it is?" repeated his wife.	- Ну и что же, если это так? - спросила жена.
"-And if it does come, while we live to see it triumph-I hope, for her sake, Destiny will keep her husband out of France."	- Если то, что мы ждем, свершится и мы дождемся победы, я надеюсь, судьба пощадит его дочь и не приведет ее мужа во Францию.
"Her husband's destiny," said Madame Defarge, with her usual composure, "will take him where he is to go, and will lead him to the end that is to end him. That is all I know."	- Судьба ее мужа, - возразила мадам со своею обычной невозмутимостью, - поведет его туда, куда следует, и не даст ему уйти от того, чего он заслуживает.
"But it is very strange-now, at least, is it not very strange"-said Defarge, rather pleading with his wife to induce her to admit it, "that, after all our sympathy for Monsieur her father, and herself, her husband's name should be proscribed under your hand at this moment, by the side of that infernal dog's who has just left us?"	- Но как это странно, нет, в самом деле, разве не странно, - настаивал Дефарж, словно пытался убедить жену, склонить ее на свою сторону, -после того, как мы принимали такое участие в ее отце и в ней самой, ты своей рукой заносишь имя ее мужа в список осужденных, рядом с именем этого гнусного негодяя, который здесь только что был.
"Stranger things than that will happen when it does come," answered madame.	- Многое нам тогда покажется странным, -отвечала мадам.
"I have them both here, of a certainty; and they are both here for their merits; that is enough."	- И не такие еще странности мы увидим. Оба они у меня занесены в список; обоим им здесь и надлежит быть по заслугам, но довольно об этом.
She rolled up her knitting when she had said those words, and presently took the rose out of the handkerchief that was wound about her head.	И она прекратила разговор и, сложив работу, стала откалывать розу, пришпиленную к тюрбану на голове.
Either Saint Antoine had an instinctive sense that the objectionable decoration was gone, or Saint Antoine was on the watch for its disappearance; howbeit, the Saint took courage to lounge in, very shortly afterwards, and the wine-shop recovered its habitual aspect.	То ли в Сент-Антуанском предместье чутьем угадали, что ненавистное им украшение исчезло, то ли кто-то следил за этим, только мало-помалу обитатели его снова стали осторожно заглядывать в дверь, и очень скоро погребок принял свой обычный вид.
In the evening, at which season of all others Saint Antoine turned himself inside out, and sat on door-steps and window-ledges, and came to the corners of vile streets and courts, for a breath of air, Madame Defarge with her work in her hand was accustomed to pass from place to place and from group to group: a Missionary-there were many like her-such as the world will do well never to breed again.	В сумерках, когда Сент-Антуанское предместье, вывернувшись наизнанку, вытряхивало из своего нутра всех обитателей и они высыпали на улицу подышать воздухом, сидели на крылечках и подоконниках, толпились на перекрестках грязных улиц или собирались кучками у ворот, мадам Дефарж имела обыкновение прохаживаться с работой в руках от крыльца к крыльцу, от одной кучки к другой и проповедовать - много их было таких проповедников, лучше бы их не водилось на свете, избави нас боже от этой породы!
All the women knitted.	Все женщины вязали.

They knitted worthless things; but, the mechanical work was a mechanical substitute for eating and drinking; the hands moved for the jaws and the digestive apparatus: if the bony fingers had been still, the stomachs would have been more famine-pinched.	Вязали что придется. Механическая работа притупляла голод - можно было не есть, не пить, руки двигались, работая вместо челюстей и желудков, а едва только костлявые пальцы переставали двигаться, - желудок тотчас же заявлял о себе.
But, as the fingers went, the eyes went, and the thoughts.	В работе пальцев участвовали и глаза и мысли.
And as Madame Defarge moved on from group to group, all three went quicker and fiercer among every little knot of women that she had spoken with, and left behind.	И по мере того как мадам Дефарж переходила от одной кучки женщин к другой, в каждой из этих кучек после беседы с ней пальцы, и глаза, и мысли лихорадочно оживлялись, двигались стремительней, яростней.
Her husband smoked at his door, looking after her with admiration.	Муж ее, стоя на крыльце и попыхивая трубкой, следил за ней восхищенным взглядом.
"A great woman," said he, "a strong woman, a grand woman, a frightfully grand woman!"	- Замечательная женщина! - говорил он. -Стойкая, мужественная! Поистине замечательная женщина!
Darkness closed around, and then came the ringing of church bells and the distant beating of the military drums in the Palace Courtyard, as the women sat knitting, knitting. Darkness encompassed them.	Сумрак надвигался. Над городом плыл вечерний благовест, издали доносился барабанный бой -смена дворцового караула, но женщины все так же сидели и вязали.
Another darkness was closing in as surely, when the church bells, then ringing pleasantly in many an airy steeple over France, should be melted into thundering cannon; when the military drums should be beating to drown a wretched voice, that night all potent as the voice of Power and Plenty, Freedom and Life.	А следом надвигалась другая тьма, когда эти мирные колокола, перекликающиеся сейчас с бесчисленных колоколен по всей Франции, превратятся в грохочущие пушки и гром барабанов заглушит жалкий голос, сейчас еще знаменующий Власть, Изобилие, Свободу и Жизнь.
So much was closing in about the women who sat knitting, knitting, that they their very selves were closing in around a structure yet unbuilt, where they were to sit knitting, knitting, counting dropping heads.	И все это уже надвигалось, смыкаясь вокруг сидящих женщин, которые вязали, вязали не переставая, и казалось - сами они смыкаются тесным кругом, обступая некий, пока еще не возведенный помост, на который они скоро будут жадно глядеть, не переставая вязать, вязать и считать падающие и корзину головы.
XVII. One Night	Глава XVII Однажды вечером
Never did the sun go down with a brighter glory on the quiet corner in Soho, than one memorable evening when the Doctor and his daughter sat under the plane-tree together.	Никогда еще в мирном тупичке в Сохо закат не сиял такими чудесными красками, как в тот памятный вечер, когда доктор с дочерью сидели вдвоем под платаном.
Never did the moon rise with a milder radiance over great London, than on that night when it found them still seated under the tree, and shone upon their faces through its leaves.	Никогда еще луна не сияла таким мягким светом над громадным Лондоном, как в тот вечер, когда, заглянув сквозь листву платана, под которым они все еще сидели вдвоем, она озарила их лица своим серебристым сияньем.
Lucie was to be married to-morrow.	Свадьба Люси была назначена на завтра.
She had reserved this last evening for her father, and they sat alone under the plane-tree.	И этот вечер ей хотелось побыть наедине с отцом.

"You are happy, my dear father?"	- Вам хорошо, папа, милый?
"Quite, my child."	- Да, дитя мое.
They had said little, though they had been there a long time.	Они разговаривали мало, хотя уже довольно долго сидели здесь совсем одни.
When it was yet light enough to work and read, she had neither engaged herself in her usual work, nor had she read to him.	И даже когда еще было совсем светло и можно было читать или рукодельничать, Люси не открыла книги, чтобы почитать отцу вслух, и не притронулась к своему рукоделью.
She had employed herself in both ways, at his side under the tree, many and many a time; but, this time was not quite like any other, and nothing could make it so.	Раньше она, бывало, часто сидела здесь около него с работой или читала ему, но сегодня был совсем особенный вечер, не такой, как все.
"And I am very happy to-night, dear father. I am deeply happy in the love that Heaven has so blessed-my love for Charles, and Charles's love for me.	- Я так счастлива папа, я благодарю провиденье за это великое счастье, за то, что оно послало мне Чарльза, а Чарльзу меня.
But, if my life were not to be still consecrated to you, or if my marriage were so arranged as that it would part us, even by the length of a few of these streets, I should be more unhappy and self-reproachful now than I can tell you.	Но если бы я не могла по-прежнему жить рядом с вами и для вас, если бы мне после свадьбы пришлось жить врозь с вами, хотя бы вот через эту улицу, я чувствовала бы себя несчастной, без конца упрекала бы себя, мне было бы так тяжко, что и сказать не могу.
Even as it is-"	Даже вот и сейчас...
Even as it was, she could not command her voice.	Даже вот и сейчас голос ее прервался.
In the sad moonlight, she clasped him by the neck, and laid her face upon his breast.	В призрачном свете луны она крепко обняла отца за шею и прижалась головкой к его груди.
In the moonlight which is always sad, as the light of the sun itself is-as the light called human life is-at its coming and its going.	Лунный свет всегда призрачен, так же как и свет солнца, так же как и тот свет, что зовется человеческой жизнью - все, что приходит и уходит.
"Dearest dear!	- Милый мой, любимый, родной!
Can you tell me, this last time, that you feel quite, quite sure, no new affections of mine, and no new duties of mine, will ever interpose between us?	Можете ли вы еще в последний раз сказать мне, что никакие мои новые привязанности, ни новые заботы и ничто на свете никогда не станет между нами?
I know it well, but do you know it?	Я-то это хорошо знаю, а вы?
In your own heart, do you feel quite certain?"	Скажите мне, вы уверены в этом?
Her father answered, with a cheerful firmness of conviction he could scarcely have assumed, "Quite sure, my darling!	- Совершенно уверен, милочка, - отвечал отец таким убежденным тоном и с такой подкупающей искренностью, с какой можно говорить только от чистого сердца.
More than that," he added, as he tenderly kissed her: "my future is far brighter, Lucie, seen through your marriage, than it could have been-nay, than it ever was-without it."	- Больше того, - прибавил он, нежно целуя ее, -мне будет радостней жить, видя тебя рядом с любящим мужем, чем если бы мне... чем если бы этого не было.
"If I could hope that, my father!-"	- Ах, если бы я могла надеяться, что так и будет!

"Believe it, love! Indeed it is so.	- Поверь мне, милочка, это чистая правда.
Consider how natural and how plain it is, my dear, that it should be so.	Подумай сама, дорогая, ведь это так просто и естественно, иначе и быть не может.
You, devoted and young, cannot fully appreciate the anxiety I have felt that your life should not be wasted-"	Я знаю, ты предана мне, но ведь ты еще дитя; ты даже не представляешь себе, как я огорчался, глядя на тебя, как меня угнетала мысль, что жизнь твоя пропадает зря...
She moved her hand towards his lips, but he took it in his, and repeated the word.	Она попыталась было зажать ему рот, но он удержал ее руку в своей и повторил:
"-wasted, my child-should not be wasted, struck aside from the natural order of things-for my sake.	- ...да, зря, дитя мое, потому что жизнь должна идти своим естественным путем, и я боялся, как бы ты не уклонилась от него из-за меня.
Your unselfishness cannot entirely comprehend how much my mind has gone on this; but, only ask yourself, how could my happiness be perfect, while yours was incomplete?"	Ты со своей самоотверженностью не можешь понять, как меня всегда преследовали эти мысли; но ты сама спроси себя, мог ли я быть вполне счастлив, зная, что тебе не дано изведать счастья в жизни?
"If I had never seen Charles, my father, I should have been quite happy with you."	- Если бы я не встретилась с Чарльзом, папа, я была бы вполне счастлива с вами.
He smiled at her unconscious admission that she would have been unhappy without Charles, having seen him; and replied:	Он улыбнулся на это невольное признанье, что после встречи с Чарльзом она чувствовала бы себя несчастной без него.
"My child, you did see him, and it is Charles.	- Дитя мое, ты встретила его, и это Чарльз.
If it had not been Charles, it would have been another.	А не будь Чарльза, был бы кто-нибудь другой.
Or, if it had been no other, I should have been the cause, and then the dark part of my life would have cast its shadow beyond myself, and would have fallen on you."	А если бы не было, то только из-за меня, и тогда мрак, в котором прошла часть моей жизни, отбросил бы свою тень и на тебя.
It was the first time, except at the trial, of her ever hearing him refer to the period of his suffering.	Первый раз, если не считать суда, он говорил при ней о своем заточении.
It gave her a strange and new sensation while his words were in her ears; and she remembered it long afterwards.	Она слушала его с каким-то странным чувством и потом не раз вспоминала об этом.
"See!" said the Doctor of Beauvais, raising his hand towards the moon.	- Посмотри, - сказал доктор из Бове, показывая рукой на луну.
"I have looked at her from my prison-window, when I could not bear her light.	- Я смотрел на нее из окна моей тюрьмы, когда свет ее был невыносим для меня; я смотрел на нее и думал:
I have looked at her when it has been such torture to me to think of her shining upon what I had lost, that I have beaten my head against my prison-walls.	"Вот так же она светит сейчас на все то, что утрачено для меня навсегда", и это была такая нестерпимая мука, что я сходил с ума и бился головой об стену.

I have looked at her, in a state so dull and lethargic, that I have thought of nothing but the number of horizontal lines I could draw across her at the full, and the number of perpendicular lines with which I could intersect them."	Я смотрел на нее, когда, уже отупев от отчаяния, я доходил до состояния такого полного безразличия, что не думал ни о чем, а только считал, сколько линий можно провести поперек нее горизонтально, когда она полная, и сколько линий можно провести, чтобы пересечь их по вертикали.
He added in his inward and pondering manner, as he looked at the moon,	Он задумался на секунду, глядя на луну, и, сосредоточенно сдвинув брови, прошептал, словно обращаясь к самому себе:
"It was twenty either way, I remember, and the twentieth was difficult to squeeze in."	- Помнится, так и так получалось двадцать, только двадцатая еле-еле умещалась.
The strange thrill with which she heard him go back to that time, deepened as he dwelt upon it; but, there was nothing to shock her in the manner of his reference. He only seemed to contrast his present cheerfulness and felicity with the dire endurance that was over.	Странное чувство, с каким она слушала эти воспоминания, не покидало ее, а напротив, усиливалось; но это вовсе не было чувство страха за него - он говорил спокойно, словно сопоставляя мысленно свою теперешнюю счастливую мирную жизнь с теми, оставшимися позади, годами страшных мучений.
"I have looked at her, speculating thousands of times upon the unborn child from whom I had been rent.	- Сколько раз, глядя на нее, я думал о своем ребенке, от которого меня оторвали прежде, чем он появился на свет.
Whether it was alive.	Жив ли он?
Whether it had been born alive, or the poor mother's shock had killed it.	Родился ли он живой, или удар, нанесенный несчастной матери, погубил его?
Whether it was a son who would some day avenge his father. (There was a time in my imprisonment, when my desire for vengeance was unbearable.) Whether it was a son who would never know his father's story; who might even live to weigh the possibility of his father's having disappeared of his own will and act.	Может быть, это сын, который когда-нибудь отомстит за отца. (Одно время меня в заточении преследовала жажда мести.) А может быть, сын ничего не будет знать об отце. Может быть, он, когда вырастет, будет спрашивать себя, не скрылся ли его отец, бросив семью, сам, по доброй воле.
Whether it was a daughter who would grow to be a woman."	А может быть, это дочь, которая вырастет, превратится в замужнюю женщину.
She drew closer to him, and kissed his cheek and his hand.	Она прижалась к нему теснее и поцеловала его в щеку, потом прильнула губами к его руке.
"I have pictured my daughter, to myself, as perfectly forgetful of me-rather, altogether ignorant of me, and unconscious of me.	- Я представлял себе, что моя дочь совсем забыла- да нет, просто не знает, не подозревает о моем существовании.
I have cast up the years of her age, year after year.	Я отсчитывал год за годом и следил, как она подрастает.
I have seen her married to a man who knew nothing of my fate.	Видел ее замужем за человеком, который никогда ничего не слышал обо мне.
I have altogether perished from the remembrance of the living, and in the next generation my place was a blank."	Я уже давно исчез из памяти живых, а для следующего поколения я и вовсе не существовал.

"My father! Even to hear that you had such thoughts of a daughter who never existed, strikes to my heart as if I had been that child."	- Папочка, дорогой, у меня просто сердце разрывается, что вы могли представлять себе такой свою дочь, как будто я и есть эта дочь.
"You, Lucie?	- Ты, Люси?
It is out of the Consolation and restoration you have brought to me, that these remembrances arise, and pass between us and the moon on this last night.-What did I say just now?"	Ты меня воскресила, только благодаря тебе я ожил и могу спокойно предаваться воспоминаниям, которые встают передо мной в этот наш последний вечер, когда я смотрю на луну и чувствую, что ты здесь рядом.
"She knew nothing of you.	О чем я сейчас говорил?
She cared nothing for you."	- Она ничего о вас не знала. Не думала о вас.
"So!	- Да, да!
But on other moonlight nights, when the sadness and the silence have touched me in a different way-have affected me with something as like a sorrowful sense of peace, as any emotion that had pain for its foundations could-I have imagined her as coming to me in my cell, and leading me out into the freedom beyond the fortress.	Но бывали лунные ночи, когда эта печальная тишина действовала на меня как-то иначе, и я словно погружался в какое-то забытье, которое приходит на смену любому мучительному переживанию, - я представлял себе, как она приходит в мою темницу и выводит меня на волю из этих стен.
I have seen her image in the moonlight often, as I now see you; except that I never held her in my arms; it stood between the little grated window and the door.	Я часто видел ее, как живую, в лунном свете, так же, как сейчас вижу тебя; только я никогда не держал ее в своих объятиях, она всегда стояла между моим заделанным решеткой оконцем и дверью.
But, you understand that that was not the child I am speaking of?"	Но, ты понимаешь, это была не та дочь, о которой я сейчас говорил.
"The figure was not; the-the-image; the fancy?"	- Образ не тот? Виденье? Фантазия?
"No. That was another thing.	- Да, нечто совсем другое.
It stood before my disturbed sense of sight, but it never moved.	Она стояла перед моим расстроенным зрением, стояла, не двигаясь.
The phantom that my mind pursued, was another and more real child.	Та, что жила в моем воображении, была моей плотью, моей родной дочерью.
Of her outward appearance I know no more than that she was like her mother.	Я не знаю, какая она была, знаю только, что она была похожа на мать.
The other had that likeness too-as you have-but was not the same.	И эта тоже напоминала ее - так же, как ты, - но это была не она.
Can you follow me, Lucie?	Ты понимаешь меня, Люси?
Hardly, I think?	Нет, наверно?
I doubt you must have been a solitary prisoner to understand these perplexed distinctions."	Я думаю, только тот, кто побывал в одиночном заключении, может различать такие тонкости.
His collected and calm manner could not prevent her blood from running cold, as he thus tried to anatomise his old condition.	Он говорил спокойно, рассудительно, а у нее холод пробегал по спине, оттого что он так углублялся в свои давние переживания, точно пытаясь вскрыть каждое движение души.

"In that more peaceful state, I have imagined her, in the moonlight, coming to me and taking me out to show me that the home of her married life was full of her loving remembrance of her lost father.	- И вот, когда на меня находило такое забытье, я видел, как она вдруг появляется в лунном свете и выводит меня отсюда и ведет к себе домой, где она живет с мужем и где бережно хранится память о пропавшем отце.
My picture was in her room, and I was in her prayers.	В комнате ее висит мой портрет, она шепчет мое имя в своих молитвах.
Her life was active, cheerful, useful; but my poor history pervaded it all."	Она живет полной, деятельной, полезной жизнью, но память о моей печальной судьбе присутствует во всем.
"I was that child, my father, I was not half so good, but in my love that was I."	- Я эта дочь, папа; конечно, не такая хорошая, но по тому, как я вас люблю, это была я.
"And she showed me her children," said the Doctor of Beauvais, "and they had heard of me, and had been taught to pity me.	- И она показывала мне своих детей, - продолжал доктор, - она часто говорила с ними обо мне, и они жалели меня.
When they passed a prison of the State, they kept far from its frowning walls, and looked up at its bars, and spoke in whispers.	Когда они проходили мимо тюрьмы, они старались держаться подальше от ее мрачных стен и, поглядывая вверх на толстые прутья решеток, говорили шепотом.
She could never deliver me; I imagined that she always brought me back after showing me such things.	Но она не могла вернуть мне свободу. Воображенье всегда рисовало мне, как она ведет меня к себе домой, показывает все это и потом приводит обратно.
But then, blessed with the relief of tears, I fell upon my knees, and blessed her."	Но я после этого обретал способность плакать и, обливаясь слезами, падал на колени и благословлял ее.
"I am that child, I hope, my father.	- Это была я, папочка! О мой дорогой, мой любимый!
O my dear, my dear, will you bless me as fervently to-morrow?"	Можете ли вы обещать мне, что вы вот так же от всего сердца благословите меня завтра?
"Lucie, I recall these old troubles in the reason that I have to-night for loving you better than words can tell, and thanking God for my great happiness.	- Милая Люси, я вспоминаю сегодня эти прежние муки, потому что сегодня я особенно сильно почувствовал и не нахожу слов выразить, как ты дорога мне и как я благодарю бога за свое великое счастье.
My thoughts, when they were wildest, never rose near the happiness that I have known with you, and that we have before us."	Никогда я и мечтать не мог о таком счастье, какое узнал с тобой, ни о том, какое нас ждет в будущем.
He embraced her, solemnly commended her to Heaven, and humbly thanked Heaven for having bestowed her on him.	Он обнял ее и с глубоким волнением благословил, смиренно благодаря небо за то, что оно ниспослало ему такое утешение.
By-and-bye, they went into the house.	Немного погодя они вернулись домой.
There was no one bidden to the marriage but Mr. Lorry; there was even to be no bridesmaid but the gaunt Miss Pross.	На свадьбу никого не приглашали, кроме мистера Лорри, никаких подружек невесты, кроме невзрачной мисс Просс.

The marriage was to make no change in their place of residence; they had been able to extend it, by taking to themselves the upper rooms formerly belonging to the apocryphal invisible lodger, and they desired nothing more.	Молодым не надо было никуда перебираться после свадьбы; на их счастье, оказалось возможным занять комнаты в верхнем этаже, принадлежавшие ранее какому-то мифическому жильцу; это было очень удобно, больше им ничего и не требовалось.
Doctor Manette was very cheerful at the little supper.	За ужином доктор Манетт был в приподнятом настроении.
They were only three at table, and Miss Pross made the third.	Они ужинали втроем, третья была мисс Просс.
He regretted that Charles was not there; was more than half disposed to object to the loving little plot that kept him away; and drank to him affectionately.	Доктор пожалел, что Чарльза нет с ними; он даже пытался было протестовать против этого заговора, устроенного из любви к нему, и с чувством выпил за его здоровье.
So, the time came for him to bid Lucie good night, and they separated.	Наконец пора было ложиться спать, он поцеловал Люси, пожелал ей спокойной ночи, и они разошлись.
But, in the stillness of the third hour of the morning, Lucie came downstairs again, and stole into his room; not free from unshaped fears, beforehand.	А ночью, часа в три, когда все уже спали, Люси опять сошла вниз и тихонько проскользнула к нему в комнату; какая-то смутная тревога одолевала ее.
All things, however, were in their places; all was quiet; and he lay asleep, his white hair picturesque on the untroubled pillow, and his hands lying quiet on the coverlet.	Но все было спокойно, все на своем месте; он спал; седая голова живописно выделялась на несмятой подушке, и руки спокойно лежали поверх одеяла.
She put her needless candle in the shadow at a distance, crept up to his bed, and put her lips to his; then, leaned over him, and looked at him.	Она поставила свечу подальше и загородила свет, на цыпочках подошла к постели, нагнулась и поцеловала его, потом немножко постояла, вглядываясь в его лицо.
Into his handsome face, the bitter waters of captivity had worn; but, he covered up their tracks with a determination so strong, that he held the mastery of them even in his sleep.	Тяжкие муки заточенья оставили скорбные следы на этом красивом лице; но он так владел собой, что даже и сейчас, когда он спал, следов этих почти не было видно.
A more remarkable face in its quiet, resolute, and guarded struggle with an unseen assailant, was not to be beheld in all the wide dominions of sleep, that night.	Это было поистине замечательное лицо, - твердое, исполненное решимости, свидетельствующей о скрытой непрестанной борьбе с незримым противником, - таким она увидела его в ту ночь, и вряд ли среди бесчисленных спящих можно было найти другое такое лицо.
She timidly laid her hand on his dear breast, and put up a prayer that she might ever be as true to him as her love aspired to be, and as his sorrows deserved.	Она осторожно положила руку ему на грудь, моля бога, чтобы ей было дано на всю жизнь остаться его верным другом, чтобы он всегда находил в ней то, что он заслужил своими страданиями и что она так жаждала дать ему своею любовью.
Then, she withdrew her hand, and kissed his lips once more, and went away.	Тихонько убрав руку, она еще раз поцеловала его и ушла.

So, the sunrise came, and the shadows of the leaves of the plane-tree moved upon his face, as softly as her lips had moved in praying for him.	Вскоре взошло солнце, и тень от листвы платана, пронизанной солнечным светом, мягко затрепетала на его лице, скользя по нему так же беззвучно, как беззвучно шевелились ночью губы его дочери, когда она молилась за него.
XVIII. Nine Days	Глава XVIII Девять дней
The marriage-day was shining brightly, and they were ready outside the closed door of the Doctor's room, where he was speaking with Charles Darnay.	Настал день свадьбы, ясный, солнечный; все собрались в гостиной, смежной с комнатой доктора, куда дверь была закрыта и где он разговаривал с Чарльзом Дарнеем.
They were ready to go to church; the beautiful bride, Mr. Lorry, and Miss Pross-to whom the event, through a gradual process of reconcilement to the inevitable, would have been one of absolute bliss, but for the yet lingering consideration that her brother Solomon should have been the bridegroom.	Все были готовы и ждали их, чтобы ехать в церковь; прелестная невеста, мистер Лорри и мисс Просс, для которой это счастливое событие, после того как она постепенно примирилась с неизбежным, было бы поистине райским праздником, если бы не тайное сожаление, что жених не ее брат Соломон.
"And so," said Mr. Lorry, who could not sufficiently admire the bride, and who had been moving round her to take in every point of her quiet, pretty dress; "and so it was for this, my sweet Lucie, that I brought you across the Channel, such a baby!	- Итак, милая Люси, - говорил мистер Лорри, который никак не мог налюбоваться на невесту и ходил вокруг нее, разглядывая со всех сторон ее красивый скромный наряд, - вот, значит, для чего я вез вас сюда через Ламанш еще вот такой крошкой!
Lord bless me! How little I thought what I was doing!	Разве мог я тогда думать, что из этого выйдет.
How lightly I valued the obligation I was conferring on my friend Mr. Charles!"	Знал бы я, что я так облагодетельствую моего друга Чарльза!
"You didn't mean it," remarked the matter-of-fact Miss Pross, "and therefore how could you know it?	- Вовсе вы не затем ее везли, - деловито одернула его мисс Просс. - Откуда вам было знать?
Nonsense!"	Глупости вы говорите!
"Really?	- Вы так думаете, правда?
Well; but don't cry," said the gentle Mr. Lorry.	Ну, а зачем же плакать? - ласково заметил мистер Лорри.
"I am not crying," said Miss Pross; "you are."	- Я не плачу! - отрезала мисс Просс. - Это вы плачете.
"I, my Pross?" (By this time, Mr. Lorry dared to be pleasant with her, on occasion.)	- Я, милочка Просс? (Мистер Лорри теперь даже позволял себе иногда такие фамильярности с мисс Просс.)
"You were, just now; I saw you do it, and I don't wonder at it.	- Да вот только сейчас, я сама видела, да я и не удивляюсь.
Such a present of plate as you have made 'em, is enough to bring tears into anybody's eyes.	От такого роскошного подарка, как все это серебро, которое вы им преподнесли, кто не заплачет!
There's not a fork or a spoon in the collection," said Miss Pross, "that I didn't cry over, last night after the box came, till I couldn't see it."	Я вчера, как принесли от вас этот ящик, стала его перебирать, так над каждой ложкой да вилкой слезами обливалась, чуть не ослепла.

"I am highly gratified," said Mr. Lorry, "though, upon my honour, I had no intention of rendering those trifling articles of remembrance invisible to any one. Dear me!	- Мне, конечно, очень приятно это слышать, -отвечал мистер Лорри. - Но, упаси боже! я совсем не хотел ослеплять кого-нибудь этими пустячками.
This is an occasion that makes a man speculate on all he has lost.	И знаете, это наводит на размышления, - я только теперь вижу, чего я, оказывается, лишился.
Dear, dear, dear!	Ай-ай-ай!
To think that there might have been a Mrs. Lorry, any time these fifty years almost!"	Только представить себе, что вот уже без малого пятьдесят лет со мной рядом могла бы существовать миссис Лорри!
"Not at all!" From Miss Pross.	- Вот уж нет! - возмутилась мисс Просс.
"You think there never might have been a Mrs. Lorry?" asked the gentleman of that name.	- А вы полагаете, что на свете не могло бы быть миссис Лорри? - поинтересовался мистер Лорри.
"Pooh!" rejoined Miss Pross; "you were a bachelor in your cradle."	- Пфф! - фыркнула мисс Просс. - Вы уже с пеленок были старым холостяком!
"Well!" observed Mr. Lorry, beamingly adjusting his little wig, "that seems probable, too."	- Что ж, пожалуй, это и верно! - согласился мистер Лорри, с улыбкой поправляя свой паричок.
"And you were cut out for a bachelor," pursued Miss Pross, "before you were put in your cradle."	- Такой уж вы уродились, таким вас скроили, прежде чем на вас пеленки припасли, -продолжала мисс Просс.
"Then, I think," said Mr. Lorry, "that I was very unhandsomely dealt with, and that I ought to have had a voice in the selection of my pattern.	- В таком случае со мной очень несправедливо поступили, - возразил мистер Лорри, - прежде чем кроить, следовало бы посоветоваться со мной.
Enough!	Ну, шутки в сторону!
Now, my dear Lucie," drawing his arm soothingly round her waist, "I hear them moving in the next room, and Miss Pross and I, as two formal folks of business, are anxious not to lose the final opportunity of saying something to you that you wish to hear.	Вот что, дорогая Люси, - сказал он, ласково обнимая ее за талию, - я слышу, они уже там двигаются в комнате, но пока их еще нет, мы с мисс Просс, оба люди деловые, воспользуемся этим моментом, - наверно, вам не терпится услышать от нас то, что мы сейчас скажем.
You leave your good father, my dear, in hands as earnest and as loving as your own; he shall be taken every conceivable care of; during the next fortnight, while you are in Warwickshire and thereabouts, even Tellson's shall go to the wall (comparatively speaking) before him.	Вы можете быть совершенно спокойны, вы оставляете своего дорогого батюшку в любящих и заботливых руках; о нем будут заботиться так же, как заботились вы. Эти две недели, что вы будете в Уорвикшире, для меня даже контора Теллсона отойдет на задний план (по сравнению с ним, конечно).
And when, at the fortnight's end, he comes to join you and your beloved husband, on your other fortnight's trip in Wales, you shall say that we have sent him to you in the best health and in the happiest frame.	А когда через две недели он приедет к вам и вы втроем отправитесь путешествовать по Уэльсу, вы сами увидите его живым и здоровым и в отличном расположении духа.
Now, I hear Somebody's step coming to the door.	Ну вот, я уже слышу чьи-то шаги.
Let me kiss my dear girl with an old-fashioned bachelor blessing, before Somebody comes to claim his own."	Дайте я поцелую вас, моя дорогая девочка, и пока кто-то еще не хватился своего сокровища, позвольте мне, старику, благословить вас по старому обычаю.

For a moment, he held the fair face from him to look at the well-remembered expression on the forehead, and then laid the bright golden hair against his little brown wig, with a genuine tenderness and delicacy which, if such things be old-fashioned, were as old as Adam.	Держа обеими руками хорошенькое личико, он слегка отстранил его от себя, любуясь знакомым выражением, прятавшимся в чуть заметной морщинке между бровей, а потом, обняв Люси, прильнул своим русым паричком к ее золотым кудрям с такой бережной, трогательной нежностью, какую никто не решился бы назвать старомодной, ибо она стара как мир.
The door of the Doctor's room opened, and he came out with Charles Darnay.	Дверь спальни отворилась, и к ним вышел доктор Манетт с Чарльзом Дарнеем.
He was so deadly pale-which had not been the case when they went in together-that no vestige of colour was to be seen in his face.	Доктор был мертвенно-бледен - он не был таким, когда уходил, - в лице его сейчас не было ни кровинки.
But, in the composure of his manner he was unaltered, except that to the shrewd glance of Mr. Lorry it disclosed some shadowy indication that the old air of avoidance and dread had lately passed over him, like a cold wind.	Но держался он, как всегда, спокойно, и только зоркий глаз мистера Лорри по каким-то неуловимым признакам скорее угадал, чем увидел следы прежнего отсутствующего выражения и ужаса, которые, словно страшная тень, дохнувшая холодом, только что сбежали с этого лица.
He gave his arm to his daughter, and took her down-stairs to the chariot which Mr. Lorry had hired in honour of the day.	Доктор взял Люси под руку и повел ее вниз по лестнице к коляске, которую ради такого торжественного случая нанял мистер Лорри.
The rest followed in another carriage, and soon, in a neighbouring church, where no strange eyes looked on, Charles Darnay and Lucie Manette were happily married.	Остальные уселись в карету, и вскоре тут же рядом, в ближайшей церкви, где в этот час никого не было и никто на них не глазел, Чарльз Дарней и Люси Манетт сочетались счастливыми узами.
Besides the glancing tears that shone among the smiles of the little group when it was done, some diamonds, very bright and sparkling, glanced on the bride's hand, which were newly released from the dark obscurity of one of Mr. Lorry's pockets.	Когда они выходили из церкви, лица у всех светились улыбками, кой у кого блестели слезы на глазах, а на руке у новобрачной ярко сверкал бриллиантовый перстень, только что извлеченный из темной глубины одного из обширных карманов мистера Лорри.
They returned home to breakfast, and all went well, and in due course the golden hair that had mingled with the poor shoemaker's white locks in the Paris garret, were mingled with them again in the morning sunlight, on the threshold of the door at parting.	Они вернулись домой и сели завтракать, и все было очень хорошо, и, наконец, наступила минута прощанья; все вышли на крыльцо, и в этот радостный солнечный день золотые локоны дочери снова смешались с седыми волосами отца так же, как в тот день на чердаке парижского предместья, когда они впервые коснулись седой головы бедного башмачника.
It was a hard parting, though it was not for long.	Обоим было больно расставаться, хотя они расставались ненадолго.
But her father cheered her, and said at last, gently disengaging himself from her enfolding arms,	Но отец ободрял дочь, и, наконец, мягко высвободившись из ее объятий, он сказал Дарнею:
"Take her, Charles!	- Возьмите ее, Чарльз!
She is yours!"	Она ваша.
And her agitated hand waved to them from a chaise window, and she was gone.	Дрожащая ручка высунулась, махая им из окна кареты, и вот она уже скрылась из глаз.

The corner being out of the way of the idle and curious, and the preparations having been very simple and few, the Doctor, Mr. Lorry, and Miss Pross, were left quite alone.	В тупичок редко когда кто заглядывал, и сейчас не видно было ни прохожих, ни любопытных, -гостей на свадьбу не звали, и после того как проводили молодых, доктор, мистер Лорри и мисс Просс остались совсем одни.
It was when they turned into the welcome shade of the cool old hall, that Mr. Lorry observed a great change to have come over the Doctor; as if the golden arm uplifted there, had struck him a poisoned blow.	Когда они вошли с крыльца в прохладную тень подъезда, мистеру Лорри бросилась в глаза перемена, происшедшая с доктором, - его словно что-то сразило, как если бы золотая рука исполина, торчавшая из стены над крыльцом, обрушилась на него со страшной силой.
He had naturally repressed much, and some revulsion might have been expected in him when the occasion for repression was gone.	Конечно, ему стоило немалого труда побороть свои чувства, и сейчас, когда необходимость в этом отпала, можно было ожидать, что он сдаст.
But, it was the old scared lost look that troubled Mr. Lorry; and through his absent manner of clasping his head and drearily wandering away into his own room when they got up-stairs, Mr. Lorry was reminded of Defarge the wine-shop keeper, and the starlight ride.	Но мистера Лорри поразил его блуждающий испуганный взгляд, а когда они поднялись наверх и доктор, растерянно озираясь, схватился за голову и, шатаясь, побрел к себе в комнату, мистеру Лорри невольно вспомнился хозяин погребка Дефарж и ночное путешествие под звездным небом.
"I think," he whispered to Miss Pross, after anxious consideration, "I think we had best not speak to him just now, or at all disturb him.	- Мне кажется, - шепнул он мисс Просс, проводив доктора тревожным взглядом, - мне кажется, лучше сейчас и не пытаться разговаривать с ним, а оставить его в покое.
I must look in at Tellson's; so I will go there at once and come back presently.	Мне надо еще зайти в контору, так я, пожалуй, пойду сейчас и тут же вернусь.
Then, we will take him a ride into the country, and dine there, and all will be well."	А потом мы все вместе поедем куда-нибудь за город, пообедаем там, и, я думаю, все обойдется.
It was easier for Mr. Lorry to look in at Tellson's, than to look out of Tellson's.	Но зайти в контору оказалось много легче, чем выйти оттуда.
He was detained two hours.	Мистер Лорри задержался там на два часа.
When he came back, he ascended the old staircase alone, having asked no question of the servant; going thus into the Doctor's rooms, he was stopped by a low sound of knocking.	Возвратившись в Сохо, он сразу поднялся наверх, ни о чем не спросив служанку, открывшую ему дверь, и направился прямо в комнату доктора, но вдруг остановился как вкопанный, услышав глухой стук сапожного молотка.
"Good God!" he said, with a start. "What's that?"	- Боже мой! Что такое? - в ужасе прошептал он.
Miss Pross, with a terrified face, was at his ear.	Мисс Просс с перепуганным лицом стояла у него за спиной.
"O me, O me! All is lost!" cried she, wringing her hands.	- О, что нам делать, что нам делать! - воскликнула она, ломая руки.
"What is to be told to Ladybird?	- Что я скажу моей птичке?
He doesn't know me, and is making shoes!"	Он не узнает меня, он шьет башмаки!
Mr. Lorry said what he could to calm her, and went himself into the Doctor's room.	Мистер Лорри попытался, как мог, успокоить ее и вошел в комнату к доктору.

The bench was turned towards the light, as it had been when he had seen the shoemaker at his work before, and his head was bent down, and he was very busy.	Низенькая скамеечка стояла под окном, на нее падал свет, как тогда, когда он впервые увидел его на чердаке за работой; он сидел согнувшись и усердно тачал.
"Doctor Manette.	- Доктор Манетт!
My dear friend, Doctor Manette!"	Дорогой друг мой! Доктор Манетт!
The Doctor looked at him for a moment-half inquiringly, half as if he were angry at being spoken to-and bent over his work again.	Доктор поднял глаза и посмотрел на него как-то недоуменно и в то же время с досадой - что вот опять к нему пристают - и снова согнулся над работой.
He had laid aside his coat and waistcoat; his shirt was open at the throat, as it used to be when he did that work; and even the old haggard, faded surface of face had come back to him.	Он был без камзола и без жилета, в расстегнутой на груди сорочке, как тогда, когда он занимался сапожным ремеслом; и даже лицо у него было такое же, как тогда, - бледное, осунувшееся, измученное.
He worked hard-impatiently-as if in some sense of having been interrupted.	Он работал с каким-то ожесточением, - точно он торопился, точно его оторвали от работы и надо было наверстать упущенное.
Mr. Lorry glanced at the work in his hand, and observed that it was a shoe of the old size and shape.	Мистер Лорри взглянул на башмак у него в руке и увидел, что это тот же прежний башмак старинного фасона.
He took up another that was lying by him, and asked what it was.	Он поднял второй башмак, лежавший тут же около, и спросил, что это такое.
"A young lady's walking shoe," he muttered, without looking up.	- Дамский башмак для молодой девушки, на прогулку ходить, - пробормотал тот, не глядя.
"It ought to have been finished long ago.	- Его уже давно надо было кончить.
Let it be."	Положите его тут.
"But, Doctor Manette.	- Но, доктор Манетт!
Look at me!"	Посмотрите на меня!
He obeyed, in the old mechanically submissive manner, without pausing in his work.	Он тупо и покорно поднял глаза, не отрываясь от работы, - точь-в-точь как прежде.
"You know me, my dear friend?	- Вы узнаете меня, друг мой?
Think again.	Опомнитесь, прошу вас!
This is not your proper occupation.	Это совсем не подходящее для вас занятие.
Think, dear friend!"	Опомнитесь, дорогой друг!
Nothing would induce him to speak more.	Доктор молчал, и его нельзя было заставить заговорить.
He looked up, for an instant at a time, when he was requested to do so; but, no persuasion would extract a word from him.	Он на секунду поднимал взгляд, когда к нему обращались, но никакими просьбами, ни убеждениями нельзя было добиться от него ни слова.
He worked, and worked, and worked, in silence, and words fell on him as they would have fallen on an echoless wall, or on the air.	Он работал, работал, не отрываясь, молча, и все уговоры мистера Лорри отскакивали от него, как от глухой стены, повисали в воздухе.

The only ray of hope that Mr. Lorry could discover, was, that he sometimes furtively looked up without being asked.	И только то, как он иногда вдруг сам украдкой поднимал глаза и оглядывался по сторонам, еще сулило какую-то надежду и не позволяло мистеру Лорри отчаиваться.
In that, there seemed a faint expression of curiosity or perplexity-as though he were trying to reconcile some doubts in his mind.	В глазах его в эти минуты мелькало какое-то беспокойство, недоумение, как будто он о чем-то смутно догадывался, силился что-то понять.
Two things at once impressed themselves on Mr. Lorry, as important above all others; the first, that this must be kept secret from Lucie; the second, that it must be kept secret from all who knew him.	Мистер Лорри счел своим долгом прежде всего позаботиться о двух вещах: во-первых, скрыть это от Люси, а затем принять меры, чтобы это не дошло ни до кого из знакомых.
In conjunction with Miss Pross, he took immediate steps towards the latter precaution, by giving out that the Doctor was not well, and required a few days of complete rest.	Заручившись помощью мисс Просс, он немедленно оповестил всех, что доктор нездоров и что ему в течение нескольких дней предписан полный покой.
In aid of the kind deception to be practised on his daughter, Miss Pross was to write, describing his having been called away professionally, and referring to an imaginary letter of two or three hurried lines in his own hand, represented to have been addressed to her by the same post.	Что же касается Люси, мисс Просс написала ей, что доктора неожиданно вызвали к больному, и ему пришлось срочно выехать, и что он, кажется, перед отъездом успел написать ей об этом несколько слов.
These measures, advisable to be taken in any case, Mr. Lorry took in the hope of his coming to himself. If that should happen soon, he kept another course in reserve; which was, to have a certain opinion that he thought the best, on the Doctor's case. In the hope of his recovery, and of resort to this third course being thereby rendered practicable, Mr. Lorry resolved to watch him attentively, with as little appearance as possible of doing so.	Приняв все эти меры предосторожности в надежде, что доктор скоро поправится, мистер Лорри решил на будущее - как только доктор придет в себя, посоветоваться с опытным врачом, с таким, который лучше всех других мог бы разобраться в его болезни. А до тех пор оставить больного в покое и только наблюдать за ним, но так, чтобы он ни в коем случае этого не замечал.
He therefore made arrangements to absent himself from Tellson's for the first time in his life, and took his post by the window in the same room.	С этой целью мистер Лорри первый раз в жизни отпросился на несколько дней из банка и, расположившись у окна в комнате доктора, приступил к своему дежурству.
He was not long in discovering that it was worse than useless to speak to him, since, on being pressed, he became worried.	Он очень скоро убедился, что все попытки втянуть больного в разговор не только ни к чему не приводят, но действуют на него раздражающе и угнетают его.
He abandoned that attempt on the first day, and resolved merely to keep himself always before him, as a silent protest against the delusion into which he had fallen, or was falling.	И он с первого же дня оставил эти попытки и решил просто сидеть с ним в одной комнате, как бы заявляя своим постоянным присутствием молчаливый протест против того помрачения, в которое впал бедный доктор или которое ему угрожает.
He remained, therefore, in his seat near the window, reading and writing, and expressing in as many pleasant and natural ways as he could think of, that it was a free place.	Итак, мистер Лорри сидел у окна, читал, писал и всеми доступными ему способами старался показать, что он чувствует себя очень приятно и непринужденно, - словом, что он здесь не взаперти, а на свободе.

Doctor Manette took what was given him to eat and drink, and worked on, that first day, until it was too dark to see-worked on, half an hour after Mr. Lorry could not have seen, for his life, to read or write.	Доктор Манетт ел и пил все, что ему давали, и в этот первый день работал не разгибаясь, до тех пор, пока уже совсем стемнело и мистер Лорри вот уже полчаса как закрыл книгу, потому что при всем желании не мог разобрать ни строчки.
When he put his tools aside as useless, until morning, Mr. Lorry rose and said to him:	Когда, наконец, он отложил свой молоток, потому что уже совсем ничего не было видно, мистер Лорри поднялся и сказал:
"Will you go out?"	- Не хотите ли пройтись?
He looked down at the floor on either side of him in the old manner, looked up in the old manner, and repeated in the old low voice:	Доктор, не поднимая головы, посмотрел куда-то вниз, сначала по одну сторону от себя, потом по другую, потом, вскинув глаза, совсем как прежде, повторил безжизненным голосом:
"Out?"	- Пройтись?
"Yes; for a walk with me.	- Ну, да. Погулять.
Why not?"	А почему бы и нет?
He made no effort to say why not, and said not a word more.	На это он ничего не ответил.
But, Mr. Lorry thought he saw, as he leaned forward on his bench in the dusk, with his elbows on his knees and his head in his hands, that he was in some misty way asking himself,	Согнувшись на своей скамейке, он сидел в темноте, подперев голову руками и облокотясь на колени, но мистеру Лорри, наблюдавшему за ним, показалось, что он задумался и шепчет про себя:
"Why not?"	"А почему бы и нет?"
The sagacity of the man of business perceived an advantage here, and determined to hold it.	Мистер Лорри, человек деловой и проницательный, усмотрел в этом нечто благоприятное и решил придерживаться своей тактики.
Miss Pross and he divided the night into two watches, and observed him at intervals from the adjoining room.	Ночью уговорились с мисс Просс дежурить по очереди и наблюдать за ним из соседней комнаты.
He paced up and down for a long time before he lay down; but, when he did finally lay himself down, he fell asleep.	Больной долго шагал взад и вперед у себя в спальне, но когда, наконец, лег в постель, сразу уснул.
In the morning, he was up betimes, and went straight to his bench and to work.	Проснулся он рано и тотчас же уселся за работу.
On this second day, Mr. Lorry saluted him cheerfully by his name, and spoke to him on topics that had been of late familiar to them.	Утром на второй день мистер Лорри поздоровался с ним как ни в чем не бывало и заговорил о чем-то таком, о чем они часто беседовали последнее время.
He returned no reply, but it was evident that he heard what was said, and that he thought about it, however confusedly.	Доктор не отвечал, хотя, по-видимому, слышал, что ему говорили, и может быть, даже кое-что смутно доходило до него.

This encouraged Mr. Lorry to have Miss Pross in with her work, several times during the day; at those times, they quietly spoke of Lucie, and of her father then present, precisely in the usual manner, and as if there were nothing amiss.	Мистер Лорри, воспрянув духом, предложил мисс Просс приходить со своей работой в комнату доктора; она в течение дня несколько раз заглядывала к ним, и они спокойно разговаривали о Люся и о ее отце, который сидел тут же, и оба старались держать себя непринужденно и естественно, как будто ничего не случилось.
This was done without any demonstrative accompaniment, not long enough, or often enough to harass him; and it lightened Mr. Lorry's friendly heart to believe that he looked up oftener, and that he appeared to be stirred by some perception of inconsistencies surrounding him.	Они делали это не навязчиво и не слишком часто, чтобы не утомлять и не раздражать его своими разговорами. И мистер Лорри, добрая душа, с чувством облегчения замечал, что доктор все чаще поглядывает на них и как будто начинает сознавать, что тут что-то одно с другим не вяжется.
When it fell dark again, Mr. Lorry asked him as before:	А когда уже совсем стемнело, мистер Лорри, как и накануне, предложил:
"Dear Doctor, will you go out?"	- Дорогой доктор, не хотите ли пройтись?
As before, he repeated,	И опять он повторил за ним:
"Out?"	"Пройтись?"
"Yes; for a walk with me.	- Ну, да. Пойдем погуляем.
Why not?"	Почему бы и нет?
This time, Mr. Lorry feigned to go out when he could extract no answer from him, and, after remaining absent for an hour, returned.	И на этот раз не получив никакого ответа, мистер Лорри сделал вид, что уходит гулять, вышел из комнаты и вернулся через час.
In the meanwhile, the Doctor had removed to the seat in the window, and had sat there looking down at the plane-tree; but, on Mr. Lorry's return, he slipped away to his bench.	А тем временем доктор пересел в кресло у окна и сидел там все это время, глядя на старый платан. Но как только мистер Лорри вернулся, он сейчас же перебрался на свою скамью.
The time went very slowly on, and Mr. Lorry's hope darkened, and his heart grew heavier again, and grew yet heavier and heavier every day.	Медленно проходили дни, и надежды мистера Лорри угасали, опять у него становилось тяжело на душе, и с каждым днем все тяжелее и тяжелее.
The third day came and went, the fourth, the fifth.	Так наступил и прошел третий день, четвертый, пятый.
Five days, six days, seven days, eight days, nine days.	Пять, шесть, семь, восемь, девять дней.
With a hope ever darkening, and with a heart always growing heavier and heavier, Mr. Lorry passed through this anxious time.	Все эти дни мистер Лорри жил в непрестанной тревоге и уже почти потерял надежду.
The secret was well kept, and Lucie was unconscious and happy; but he could not fail to observe that the shoemaker, whose hand had been a little out at first, was growing dreadfully skilful, and that he had never been so intent on his work, and that his hands had never been so nimble and expert, as in the dusk of the ninth evening.	Болезнь доктора по-прежнему держали в секрете, Люси ничего не подозревала, была беззаботна и счастлива; а мистер Лорри с болью в душе убеждался, что руки башмачника, который на первых порах не очень умело орудовал своими инструментами, день ото дня становились все более искусными, и никогда еще не замечал он за своим бедным другом такого рвения, никогда его пальцы не двигались с таким проворством и ловкостью, как на исходе этого девятого дня.

XIX. An Opinion	Глава XIX Совет врача
Worn out by anxious watching, Mr. Lorry fell asleep at his post.	Измученный постоянной тревогой и длительным бденьем, мистер Лорри заснул на своем дежурстве.
On the tenth morning of his suspense, he was startled by the shining of the sun into the room where a heavy slumber had overtaken him when it was dark night.	Утром десятого дня он проснулся от яркого солнечного света, хлынувшего в окна гостиной, где он уснул, должно быть, уже поздно ночью, после того как долго сидел один в темноте.
He rubbed his eyes and roused himself; but he doubted, when he had done so, whether he was not still asleep. For, going to the door of the Doctor's room and looking in, he perceived that the shoemaker's bench and tools were put aside again, and that the Doctor himself sat reading at the window.	Он протер глаза, встал, подошел к дверям спальни, и тут ему показалось, что он, верно, еще не совсем проснулся: потому что, когда он заглянул в дверь, он увидел не скамью башмачника с его инструментами - все это было убрано и отставлено в сторону, - а самого доктора, который сидел у окна в кресле и читал.
He was in his usual morning dress, and his face (which Mr. Lorry could distinctly see), though still very pale, was calmly studious and attentive.	Он был одет по-домашнему, в халате, и лицо его (мистер Лорри видел его отлично), правда, все еще очень бледное, было совершенно спокойно, вдумчиво и сосредоточенно.
Even when he had satisfied himself that he was awake, Mr. Lorry felt giddily uncertain for some few moments whether the late shoemaking might not be a disturbed dream of his own; for, did not his eyes show him his friend before him in his accustomed clothing and aspect, and employed as usual; and was there any sign within their range, that the change of which he had so strong an impression had actually happened?	Мистер Лорри, теперь уже убедившись, что не спит, все еще не верил себе, у него даже мелькнуло подозрение, не привиделась ли ему во сне вся эта история с башмачником, ведь вот же он, его друг, тут, перед глазами, такой же, как всегда, в своем обычном виде, за своим обычным занятием; и где же хоть какие-нибудь следы того ужасного превращения, которое их так напугало, хотя бы признак того, что это действительно было?
It was but the inquiry of his first confusion and astonishment, the answer being obvious.	Но, конечно, такое подозрение могло возникнуть только в первую секунду, пока он еще не совсем очнулся.
If the impression were not produced by a real corresponding and sufficient cause, how came he, Jarvis Lorry, there?	А доказательства того, что произошло, были налицо: как же он сам-то очутился здесь, он, Джарвис Лорри, если для этого не было достаточно важной причины?
How came he to have fallen asleep, in his clothes, on the sofa in Doctor Manette's consulting-room, and to be debating these points outside the Doctor's bedroom door in the early morning?	Как случилось, что он уснул одетый на диване в гостиной и вот сейчас ранним утром стоит у дверей докторской спальни и задает себе все эти вопросы.
Within a few minutes, Miss Pross stood whispering at his side.	Через несколько минут за его спиной выросла мисс Просс и возбужденно зашептала ему на ухо.
If he had had any particle of doubt left, her talk would of necessity have resolved it; but he was by that time clear-headed, and had none.	Если бы у него еще оставались какие-нибудь сомнения, они моментально рассеялись бы от этого шепота. Но у мистера Лорри теперь уже совершенно прояснилось в голове, и он больше не сомневался.
He advised that they should let the time go by until the regular breakfast-hour, and should then meet the Doctor as if nothing unusual had occurred.	Он посоветовал не беспокоить доктора до завтрака, лучше они встретятся с ним за столом, как ни в чем не бывало.

If he appeared to be in his customary state of mind, Mr. Lorry would then cautiously proceed to seek direction and guidance from the opinion he had been, in his anxiety, so anxious to obtain.	Если они убедятся, что он в обычном хорошем состоянии, мистер Лорри осторожно заведет разговор и попросит у него совета и наставления, которые он, тревожась за него, давно хотел попросить.
Miss Pross, submitting herself to his judgment, the scheme was worked out with care.	Мисс Просс, положившись на мистера Лорри, пошла распорядиться насчет завтрака, а мистер Лорри тщательно занялся своим туалетом.
Having abundance of time for his usual methodical toilette, Mr. Lorry presented himself at the breakfast-hour in his usual white linen, and with his usual neat leg.	Времени у него было достаточно, и в положенный час мистер Лорри явился к столу, как всегда в безукоризненном воротничке и манжетах и как всегда щеголяя своими туго обтянутыми икрами.
The Doctor was summoned in the usual way, and came to breakfast.	Доктору доложили, что завтрак подан, и он пришел и сел на свое обычное место.
So far as it was possible to comprehend him without overstepping those delicate and gradual approaches which Mr. Lorry felt to be the only safe advance, he at first supposed that his daughter's marriage had taken place yesterday.	Насколько можно было судить по завязавшемуся разговору, в котором мистер Лорри с присущей ему деликатностью избегал касаться кой-каких вопросов, доктор пребывал в полной уверенности, что свадьба его дочери состоялась накануне.
An incidental allusion, purposely thrown out, to the day of the week, and the day of the month, set him thinking and counting, and evidently made him uneasy.	Когда же мистер Лорри как бы невзначай упомянул, какой сегодня день и число, он задумался, начал что-то высчитывать в уме и явно смутился.
In all other respects, however, he was so composedly himself, that Mr. Lorry determined to have the aid he sought. And that aid was his own.	Но, в общем, он был совершенно такой же, как прежде, и разговаривал так спокойно и сдержанно, что мистер Лорри решил, не откладывая, посоветоваться с ним насчет него самого.
Therefore, when the breakfast was done and cleared away, and he and the Doctor were left together, Mr. Lorry said, feelingly:	Поэтому, как только кончился завтрак, и убрали со стола, и они остались вдвоем с доктором, мистер Лорри завел с ним дружескую беседу:
"My dear Manette, I am anxious to have your opinion, in confidence, on a very curious case in which I am deeply interested; that is to say, it is very curious to me; perhaps, to your better information it may be less so."	- Дорогой Манетт, мне бы очень хотелось узнать ваше мнение - но так, чтобы это осталось между нами, - по поводу одного весьма удивительного случая, который меня чрезвычайно заинтересовал; возможно, он вам вовсе не покажется таким удивительным, поскольку вы в этом разбираетесь лучше меня...
Glancing at his hands, which were discoloured by his late work, the Doctor looked troubled, and listened attentively.	Доктор взглянул на свои руки, огрубевшие от работы, и явно смутился, но продолжал внимательно слушать.
He had already glanced at his hands more than once.	Он уже не раз поглядывал сегодня на свои руки.
"Doctor Manette," said Mr. Lorry, touching him affectionately on the arm, "the case is the case of a particularly dear friend of mine.	- Доктор Манетт, - продолжал мистер Лорри, мягко беря его за локоть, - случай этот произошел с очень близким и дорогим для меня другом.
Pray give your mind to it, and advise me well for his sake-and above all, for his daughter's-his daughter's, my dear Manette."	Я очень прошу вас, подумайте и посоветуйте, что можно сделать, - я обращаюсь к вам и ради него самого, а главное - ради его дочери, дочери, дорогой Манетт.

"If I understand," said the Doctor, in a subdued tone, "some mental shock-?"	- Насколько я понимаю, речь идет о каком-то душевном заболевании? - тихо спросил доктор.
"Yes!"	- Да!
"Be explicit," said the Doctor.	- Ну, расскажите, как это случилось.
"Spare no detail."	Расскажите обстоятельно, ничего не пропускайте.
Mr. Lorry saw that they understood one another, and proceeded.	Убедившись, что они понимают друг друга, мистер Лорри продолжал:
"My dear Manette, it is the case of an old and a prolonged shock, of great acuteness and severity to the affections, the feelings, the-the-as you express it-the mind.	- Дорогой Манетт, это заболевание было вызвано когда-то, очень давно, сильным, длительным и тяжелым потрясением, потрясением всех чувств... ума... сердца... ну, словом, как это у вас говорится... душевным потрясением.
The mind.	Душевным.
It is the case of a shock under which the sufferer was borne down, one cannot say for how long, because I believe he cannot calculate the time himself, and there are no other means of getting at it.	И вот, в таком душевном потрясении или затмении несчастный больной пребывал очень долго, - как долго, этого никто не знает, потому что сам он вряд ли может припомнить, когда это началось, а без него этого нельзя установить.
It is the case of a shock from which the sufferer recovered, by a process that he cannot trace himself-as I once heard him publicly relate in a striking manner.	Затмение это у него прошло, - как, каким образом, он был не в состоянии проследить - я сам слышал и был потрясен, когда он однажды публично рассказывал об этом. Никаких следов заболевания не осталось, никаких!
It is the case of a shock from which he has recovered, so completely, as to be a highly intelligent man, capable of close application of mind, and great exertion of body, and of constantly making fresh additions to his stock of knowledge, which was already very large.	Это человек высокого ума, серьезный ученый, неутомимый труженик науки, очень выносливый физически, человек с обширными знаниями, которые он неустанно пополняет.
But, unfortunately, there has been," he paused and took a deep breath-"a slight relapse."	И вот - надо же такое несчастие! - недавно, - тут мистер Лорри сделал паузу и глубоко вздохнул, -у него это повторилось, правда в слабой форме.
The Doctor, in a low voice, asked, "Of how long duration?"	- И как долго это продолжалось? - тихо спросил доктор.
"Nine days and nights."	- Девять суток.
"How did it show itself?	- В чем же это проявилось?
I infer," glancing at his hands again, "in the resumption of some old pursuit connected with the shock?"	Не овладела ли им снова, - он опять взглянул на свои руки, - какая-нибудь навязчивая идея, мания, которая была у него и раньше во время болезни.
"That is the fact."	- Да, вот именно.
"Now, did you ever see him," asked the Doctor, distinctly and collectedly, though in the same low voice, "engaged in that pursuit originally?"	- А вам приходилось видеть его прежде, - доктор говорил сдержанно, внятно, но все так же тихо, -когда он был одержим этой манией?
"Once."	- Да, один раз видел.

"And when the relapse fell on him, was he in most respects-or in all respects-as he was then?"	- И что же, когда приступ повторился, он и во всем остальном вел себя так же, как раньше, или не совсем так?
"I think in all respects."	- Да, по-моему, так же.
"You spoke of his daughter.	- Вы говорили что-то о его дочери.
Does his daughter know of the relapse?"	Знает она об этом приступе?
"No.	- Нет.
It has been kept from her, and I hope will always be kept from her.	От нее скрыли, и я надеюсь, что она и не узнает.
It is known only to myself, and to one other who may be trusted."	Знаю только я да еще один человек, на которого можно положиться.
The Doctor grasped his hand, and murmured,	Доктор горячо пожал руку мистеру Лорри и прошептал:
"That was very kind.	- Вот это хорошо.
That was very thoughtful!"	Очень хорошо, что вы об этом подумали!
Mr. Lorry grasped his hand in return, and neither of the two spoke for a little while.	Мистер Лорри тоже крепко пожал ему руку, и оба некоторое время сидели молча.
"Now, my dear Manette," said Mr. Lorry, at length, in his most considerate and most affectionate way, "I am a mere man of business, and unfit to cope with such intricate and difficult matters.	- Так вот, дорогой Манетт, - сердечно и задушевно промолвил, наконец, мистер Лорри, - я ведь человек деловой, где мне разбираться в подобных тонкостях.
I do not possess the kind of information necessary; I do not possess the kind of intelligence; I want guiding.	У меня и знаний таких нет, да и не моего это ума дело. Мне нужно, чтобы меня кто-то наставил.
There is no man in this world on whom I could so rely for right guidance, as on you.	И нет человека на свете, на которого я мог бы положиться так, как на вас.
Tell me, how does this relapse come about? Is there danger of another?	Объясните мне, что это был за приступ, надо ли опасаться, что он повторится?
Could a repetition of it be prevented?	Нельзя ли это как-то предотвратить?
How should a repetition of it be treated?	Что делать в случае, если он повторится?
How does it come about at all?	Отчего бывают такие приступы?
What can I do for my friend?	Чем я могу помочь моему другу?
No man ever can have been more desirous in his heart to serve a friend, than I am to serve mine, if I knew how.	Я для него все на свете готов сделать, только бы знать, как прийти ему на помощь.
"But I don't know how to originate, in such a case.	Сам я понятия не имею, как к этому приступиться. Что я должен в таких случаях делать?
If your sagacity, knowledge, and experience, could put me on the right track, I might be able to do so much; unenlightened and undirected, I can do so little.	Если вы, с вашими знаниями, с вашим умом и опытом, наставите меня на верный путь, я могу ему чем-то помочь; а без наставления, без совета ему от меня мало проку.

Pray discuss it with me; pray enable me to see it a little more clearly, and teach me how to be a little more useful."	Я вас очень прошу, не откажите мне в вашем совете, помогите мне разобраться, научите меня, как в таких случаях поступать.
Doctor Manette sat meditating after these earnest words were spoken, and Mr. Lorry did not press him.	Доктор Манетт сидел глубоко задумавшись и не сразу собрался ответить на эту взволнованную речь. Мистер Лорри не торопил его.
"I think it probable," said the Doctor, breaking silence with an effort, "that the relapse you have described, my dear friend, was not quite unforeseen by its subject."	- Я думаю, - вымолвил он, наконец, не без усилия,- что этот приступ, который вы мне описали, не был, по всей вероятности, неожиданностью для самого больного.
"Was it dreaded by him?" Mr. Lorry ventured to ask.	- По-вашему, он предвидел и страшился его? -отважился спросить мистер Лорри.
"Very much." He said it with an involuntary shudder.	- Да, очень страшился, - невольно передергиваясь, сказал доктор.
"You have no idea how such an apprehension weighs on the sufferer's mind, and how difficult-how almost impossible-it is, for him to force himself to utter a word upon the topic that oppresses him."	- Вы не можете себе представить, как ужасно угнетает больного такое предчувствие и как трудно и даже почти невозможно для него заговорить с кем-нибудь о том, что его угнетает!
"Would he," asked Mr. Lorry, "be sensibly relieved if he could prevail upon himself to impart that secret brooding to any one, when it is on him?"	- А не было бы для него облегчением, если бы он переломил себя и поделился с кем-нибудь из близких тем, что его так тяготит?
"I think so.	- Да, пожалуй.
But it is, as I have told you, next to impossible.	Но, как я уже говорил вам, это для него почти невозможно.
I even believe it-in some cases-to be quite impossible."	И я даже думаю - бывают случаи, когда это совершенно невозможно.
"Now," said Mr. Lorry, gently laying his hand on the Doctor's arm again, after a short silence on both sides, "to what would you refer this attack?"	- А скажите, - помолчав, спросил мистер Лорри, снова мягко и осторожно дотрагиваясь до его руки, - чем, по-вашему, мог быть вызван такой приступ?
"I believe," returned Doctor Manette, "that there had been a strong and extraordinary revival of the train of thought and remembrance that was the first cause of the malady.	- Я думаю, что-то внезапно всколыхнуло в нем тяжелые воспоминания и мысли, преследовавшие его еще в ту пору, когда у него только начиналась эта болезнь.
Some intense associations of a most distressing nature were vividly recalled, I think.	В связи с этим мог возникнуть целый ряд каких-то особенно гнетущих ассоциаций.
It is probable that there had long been a dread lurking in his mind, that those associations would be recalled-say, under certain circumstances-say, on a particular occasion.	Возможно, он уже давно смутно подозревал и опасался, что эти ассоциации могут возникнуть у него в связи с некиим чрезвычайным событием.
He tried to prepare himself in vain; perhaps the effort to prepare himself made him less able to bear it."	Быть может, он старался пересилить себя и как-то подготовиться к этому и ничего из этого не вышло; возможно даже, что эти его тщетные попытки и привели к тому, что он в конце концов надорвался и не выдержал.
"Would he remember what took place in the relapse?" asked Mr. Lorry, with natural hesitation.	- А помнит он, что с ним было во время приступа?- нерешительно спросил мистер Лорри.

The Doctor looked desolately round the room, shook his head, and answered, in a low voice,	Доктор медленно обвел глазами комнату и, с каким-то безнадежным видом покачав головой, ответил тихо:
"Not at all."	- Нет, ничего не помнит.
"Now, as to the future," hinted Mr. Lorry.	- Ну, а что вы можете посоветовать мне на будущее?
"As to the future," said the Doctor, recovering firmness, "I should have great hope.	- Что касается будущего, - уверенно сказал доктор, - я бы сказал, у вас есть все основания надеяться.
As it pleased Heaven in its mercy to restore him so soon, I should have great hope.	Уж если он милостью провидения пришел в себя, и в такой короткий срок, можно за него быть спокойным.
He, yielding under the pressure of a complicated something, long dreaded and long vaguely foreseen and contended against, and recovering after the cloud had burst and passed, I should hope that the worst was over."	Если этот приступ случился с ним в результате того, что он в течение долгого времени старался подавить в себе какое-то гнетущее предчувствие и страх и не выдержал, столкнувшись с тем, чего он страшился, а потом все же поправился, - то теперь гроза миновала. Я думаю, что худшее уже позади.
"Well, well!	- Вот это хорошо, очень хорошо.
That's good comfort.	Это меня утешает.
I am thankful!" said Mr. Lorry.	Слава богу! - воскликнул мистер Лорри.
"I am thankful!" repeated the Doctor, bending his head with reverence.	- Слава богу! - повторил доктор, низко склонив голову.
"There are two other points," said Mr. Lorry, "on which I am anxious to be instructed.	- У меня к вам еще два вопроса, по которым я хотел бы с вами посоветоваться.
I may go on?"	Можно мне вас спросить?
"You cannot do your friend a better service." The Doctor gave him his hand.	- Ваш друг должен благодарить вас, вы не можете оказать ему большей услуги, - и доктор пожал емуруку.
"To the first, then.	- Так вот, значит, первое.
He is of a studious habit, and unusually energetic; he applies himself with great ardour to the acquisition of professional knowledge, to the conducting of experiments, to many things.	Это человек чрезвычайно усидчивый и необыкновенно энергичный. Он с таким рвением отдается своему делу, занимается всякими исследованиями, ставит опыты, словом, трудится неустанно.
Now, does he do too much?"	Не находите ли вы, что ему нельзя так много работать?
"I think not.	- Не думаю.
It may be the character of his mind, to be always in singular need of occupation.	Возможно, при таком душевном складе ему требуется, чтобы ум его всегда был занят.
That may be, in part, natural to it; in part, the result of affliction.	В какой-то мере, это его естественная потребность, а потрясение значительно усилило эту потребность.

The less it was occupied with healthy things, the more it would be in danger of turning in the unhealthy direction.	Недостаток здоровой пищи для такого ума грозит тем, что он будет питаться нездоровыми мыслями.
He may have observed himself, and made the discovery."	Я так думаю, что он сам наблюдал за собой и пришел к этому разумному выводу.
"You are sure that he is not under too great a strain?"	- А вам не кажется, что такое умственное напряжение вредно для него.
"I think I am quite sure of it."	- Нет, могу с уверенностью сказать, что нет.
"My dear Manette, if he were overworked now-"	- Дорогой Манетт, но ведь если он переутомится...
"My dear Lorry, I doubt if that could easily be.	- Друг Лорри, я не думаю, что ему грозит такая опасность.
There has been a violent stress in one direction, and it needs a counterweight."	Все его мысли были до сих пор направлены в одну сторону; чтобы восстановить равновесие, им необходимо дать другое направление.
"Excuse me, as a persistent man of business.	- Простите мне мою настойчивость, мы, дельцы, народ дотошный.
Assuming for a moment, that he was overworked; it would show itself in some renewal of this disorder?"	Вообразите на минуту, что он слишком много работал и переутомился: может у него от этого повториться приступ?
"I do not think so. I do not think," said Doctor Manette with the firmness of self-conviction, "that anything but the one train of association would renew it.	- Нет, не думаю, - твердо и убежденно сказал доктор Манетт, - я не допускаю мысли, что, помимо некоторых определенных ассоциаций, что-либо другое способно вызвать у него приступ.
I think that, henceforth, nothing but some extraordinary jarring of that chord could renew it.	Я полагаю, что это у него больше не повторится, если только какое-то необыкновенное стечение обстоятельств не заденет в нем эту чувствительную струну.
After what has happened, and after his recovery, I find it difficult to imagine any such violent sounding of that string again.	А раз уж после того, что с ним произошло, он выздоровел, я не представляю себе, чтобы ее что-нибудь могло так задеть.
I trust, and I almost believe, that the circumstances likely to renew it are exhausted."	Мне думается, и я надеюсь, что такое несчастное стечение обстоятельств больше не повторится.
He spoke with the diffidence of a man who knew how slight a thing would overset the delicate organisation of the mind, and yet with the confidence of a man who had slowly won his assurance out of personal endurance and distress.	Он говорил осторожно, как человек, который понимает, что мозг - это такое тонкое и сложное устройство, что достаточно иной раз пустяка, чтобы повредить этот хрупкий механизм. И в то же время он говорил с уверенностью человека, черпающего эту уверенность из собственного горького опыта - долготерпения и страданий.
It was not for his friend to abate that confidence.	И уж конечно его друг мистер Лорри не пытался поколебать эту уверенность.
He professed himself more relieved and encouraged than he really was, and approached his second and last point.	Он сделал вид, будто успокоился и верит, что все обошлось, хотя на самом деле далеко не был в этом убежден, и перешел ко второму вопросу, который отложил на самый конец.

He felt it to be the most difficult of all; but, remembering his old Sunday morning conversation with Miss Pross, and remembering what he had seen in the last nine days, he knew that he must face it.	Он понимал, что об этом будет всего труднее говорить, но, вспоминая то, что ему рассказывала мисс Просс, когда он как-то застал ее одну в воскресенье, вспоминая все то, что он видел сам своими глазами за последние девять дней, он чувствовал, что не имеет права уклониться от этого разговора.
"The occupation resumed under the influence of this passing affliction so happily recovered from," said Mr. Lorry, clearing his throat, "we will call-Blacksmith's work, Blacksmith's work.	- Навязчивая идея, овладевшая им во время приступа, от которого он так быстро оправился, -откашлявшись, заговорил мистер Лорри, -выражалась... гм... ну, назовем это кузнечным ремеслом, вот именно - кузнечное ремесло!
We will say, to put a case and for the sake of illustration, that he had been used, in his bad time, to work at a little forge.	Предположим для примера, что он когда-то давно, в самое тяжкое для него время, работал на маленькой наковальне.
We will say that he was unexpectedly found at his forge again.	И вот теперь он вдруг ни с того ни с сего опять стал за свою наковальню.
Is it not a pity that he should keep it by him?"	Не находите ли вы, что ему не следовало бы держать ее постоянно у себя на глазах?
The Doctor shaded his forehead with his hand, and beat his foot nervously on the ground.	Доктор сидел, прикрыв лоб рукой, и нервно постукивал ногой об пол.
"He has always kept it by him," said Mr. Lorry, with an anxious look at his friend.	- Он ее с тех пор так при себе и держит, -продолжал мистер Лорри, с беспокойством глядя на своего друга.
"Now, would it not be better that he should let it go?"	- А не лучше ли было бы ему с ней расстаться?
Still, the Doctor, with shaded forehead, beat his foot nervously on the ground.	Доктор, все так же опершись па руку, молча постукивал ногой об пол.
"You do not find it easy to advise me?" said Mr. Lorry.	- Вы опасаетесь советовать? - промолвил мистер Лорри.
"I quite understand it to be a nice question.	- Я понимаю, конечно, такой щекотливый вопрос.
And yet I think-" And there he shook his head, and stopped.	А все-таки мне думается... - Он покачал головой и не договорил.
"You see," said Doctor Manette, turning to him after an uneasy pause, "it is very hard to explain, consistently, the innermost workings of this poor man's mind.	- Видите ли, - сказал доктор, поворачиваясь к нему после долгого тягостного молчания, - мне очень трудно объяснить вам, что происходит в мозгу вашего бедного друга.
He once yearned so frightfully for that occupation, and it was so welcome when it came; no doubt it relieved his pain so much, by substituting the perplexity of the fingers for the perplexity of the brain, and by substituting, as he became more practised, the ingenuity of the hands, for the ingenuity of the mental torture; that he has never been able to bear the thought of putting it quite out of his reach.	Он когда-то так тосковал по этой работе и так радовался, когда ему ее разрешили; ведь это было для него громадное облегчение; когда он работал руками, он ни о чем не думал, кроме своей работы, в особенности на первых порах, пока она ему давалась с трудом; а по мере того как руки его привыкали, сознание и чувства притуплялись, и ему легче было переносить свои мученья; с тех пор он и подумать не мог расстаться со своей работой.

Even now, when I believe he is more hopeful of himself than he has ever been, and even speaks of himself with a kind of confidence, the idea that he might need that old employment, and not find it, gives him a sudden sense of terror, like that which one may fancy strikes to the heart of a lost child."	И даже теперь, когда он, насколько я могу судить, может быть вполне за себя спокоен и сам чувствует, что может поручиться за себя, стоит ему только представить себе, что его вдруг потянуло к прежней работе, а ее около него нет, -его охватывает такой ужас, какой, должно быть, испытывает ребенок, который сбился с дороги и заплутался в лесу.
He looked like his illustration, as he raised his eyes to Mr. Lorry's face.	Он поднял глаза и беспомощно посмотрел на мистера Лорри, и на лице его и в самом деле был написан ужас.
"But may not-mind! I ask for information, as a plodding man of business who only deals with such material objects as guineas, shillings, and bank-notes-may not the retention of the thing involve the retention of the idea?	- А не думаете ли вы - поверьте, я спрашиваю, как человек, который совсем не разбирается в подобных тонкостях, который всю жизнь имеет дело только со счетами, гинеями, шиллингами да банкнотами, - не думаете ли вы, что это постоянное напоминание у него перед глазами невольно возвращает его к прошлому?
If the thing were gone, my dear Manette, might not the fear go with it?	И если бы он убрал это напоминанье, дорогой Манетт, может быть, он избавился бы и от своего страха?
In short, is it not a concession to the misgiving, to keep the forge?"	Короче говоря, не уступка ли страху эта его привязанность к наковальне?
There was another silence.	Снова наступило молчание.
"You see, too," said the Doctor, tremulously, "it is such an old companion."	- Видите ли, - как-то неуверенно промолвил доктор, - ведь для него это старый друг.
"I would not keep it," said Mr. Lorry, shaking his head; for he gained in firmness as he saw the Doctor disquieted. "I would recommend him to sacrifice it.	- Я бы не стал ее держать, - сказал мистер Лорри, энергично тряся головой; он чувствовал себя гораздо увереннее, видя, что доктор колеблется, -я бы посоветовал ему от нее избавиться.
I only want your authority.	Но, конечно, не без вашего разрешения.
I am sure it does no good.	Я уверен, что ему это только во вред.
Come! Give me your authority, like a dear good man.	Нет, право же, согласитесь, дорогой друг!
For his daughter's sake, my dear Manette!"	Разрешите мне сделать это ради его дочери, дорогой Манетт!
Very strange to see what a struggle there was within him!	Странно было наблюдать борьбу доктора Манетта с самим собой.
"In her name, then, let it be done; I sanction it.	- Ну, разве только ради нее. Хорошо, разрешаю вам.
But, I would not take it away while he was present.	Но я не советовал бы убирать эту вещь при нем.
Let it be removed when he is not there; let him miss his old companion after an absence."	Унесите ее, когда он куда-нибудь уедет. Чтобы он не сразу почувствовал, что лишился старого друга, а уже после некоторого отсутствия, когда он немножко отвыкнет.
Mr. Lorry readily engaged for that, and the conference was ended.	Мистер Лорри, конечно, не стал возражать, и на том разговор и кончился.

They passed the day in the country, and the Doctor was quite restored.	Они в этот день поехали за город, и на свежем воздухе доктор почувствовал себя гораздо лучше.
On the three following days he remained perfectly well, and on the fourteenth day he went away to join Lucie and her husband.	Дня через три он совсем поправился, а на исходе второй недели, как и было условлено, отправился в Уорвикшир, чтобы продолжить путешествие с Люси и ее мужем.
The precaution that had been taken to account for his silence, Mr. Lorry had previously explained to him, and he had written to Lucie in accordance with it, and she had no suspicions.	За несколько дней до его отъезда мистер Лорри рассказал ему, как Люси было объяснено его молчание, и он написал ей, подтвердив свою отлучку, и Люси была спокойна и ничего не подозревала.
On the night of the day on which he left the house, Mr. Lorry went into his room with a chopper, saw, chisel, and hammer, attended by Miss Pross carrying a light.	Вечером в тот день, когда он уехал, мистер Лорри, вооружившись топором, долотом, пилой и молотком, вошел в его комнату, а за ним шествовала мисс Просс со свечой в руке.
There, with closed doors, and in a mysterious and guilty manner, Mr. Lorry hacked the shoemaker's bench to pieces, while Miss Pross held the candle as if she were assisting at a murder-for which, indeed, in her grimness, she was no unsuitable figure.	Хоронясь, словно заговорщики, они заперли дверь, и мистер Лорри стал рубить топором скамью башмачника, а его помощница мисс Просс светила ему и всем своим угрюмым видом как нельзя более напоминала соучастницу в злодеянии.
The burning of the body (previously reduced to pieces convenient for the purpose) was commenced without delay in the kitchen fire; and the tools, shoes, and leather, were buried in the garden.	Труп жертвы (изрубленный на мелкие части) стащили в кухню и тут же сожгли в печке, а сапожные инструменты, башмаки и кожу закопали в саду.
So wicked do destruction and secrecy appear to honest minds, that Mr. Lorry and Miss Pross, while engaged in the commission of their deed and in the removal of its traces, almost felt, and almost looked, like accomplices in a horrible crime.	Честным людям, вынужденным что-то уничтожать, да еще тайком, кажется, будто они совершают что-то дурное, и мистер Лорри и мисс Просс, покуда они делали это свое тайное дело и потом прятали следы, чувствовали себя преступниками, да и вид у них был такой же преступный.
XX. A Plea	Глава XX Заступничество
When the newly-married pair came home, the first person who appeared, to offer his congratulations, was Sydney Carton.	Когда молодожены вернулись, первым пришел их поздравить Сидни Картон.
They had not been at home many hours, when he presented himself.	Он явился в тот же день, прошло только несколько часов, как они приехали.
He was not improved in habits, or in looks, or in manner; but there was a certain rugged air of fidelity about him, which was new to the observation of Charles Darnay.	Сидни был все тот же, что и прежде, и жил по-прежнему, и ни в его внешности, ни в манере держать себя не наблюдалось никаких перемен. Только Чарльз Дарней обнаружил в нем какую-то грубоватую преданность, которой раньше не замечал.
He watched his opportunity of taking Darnay aside into a window, and of speaking to him when no one overheard.	Улучив минуту, когда другие увлеклись разговором, Картон отвел его в сторону, к окну, и сказал ему:
"Mr. Darnay," said Carton, "I wish we might be friends."	- Мистер Дарней, мне хотелось бы, чтобы мы с вами были друзьями.

"We are already friends, I hope."	- Мне кажется, мы уже давно друзья.
"You are good enough to say so, as a fashion of speech; but, I don't mean any fashion of speech. Indeed, when I say I wish we might be friends, I scarcely mean quite that, either."	- Конечно, с вашей стороны очень мило, что вы отвечаете мне, как принято отвечать в таких случаях, но я, знаете, не собирался обмениваться любезностями. И когда я сказал, что мне хотелось бы, чтобы мы были друзьями, я, по правде сказать, подразумевал под этим нечто иное.
Charles Darnay-as was natural-asked him, in all good-humour and good-fellowship, what he did mean?	Чарльз Дарней, как и всякий бы на его месте, спросил его очень дружелюбно и добродушно, что же он, собственно, под этим подразумевал?
"Upon my life," said Carton, smiling, "I find that easier to comprehend in my own mind, than to convey to yours.	- Вот в том-то и беда, - улыбаясь, отвечал Картон,- сам я это очень хорошо понимаю, а вот сказать так, чтобы вы это поняли, оказывается, не так-то легко.
However, let me try.	Ну, попробую все-таки.
You remember a certain famous occasion when I was more drunk than-than usual?" "I remember a certain famous occasion when you forced me to confess that you had been drinking."	Помните вы тот знаменательный день, когда вы видели меня... пьяным несколько более обычного.
"I remember it too.	- Как не помнить!
The curse of those occasions is heavy upon me, for I always remember them.	Вы чуть ли не силком заставили меня признать, что выпили лишнее.
I hope it may be taken into account one day, when all days are at an end for me!	- Вот и я тоже помню. Это мое несчастье, такие дни навсегда остаются у меня в памяти. Надеюсь, когда-нибудь мне это зачтется, хотя бы на том свете.
Don't be alarmed; I am not going to preach."	Но вы не бойтесь. Я не собираюсь произносить никаких проповедей.
"I am not at all alarmed.	- А я и не боюсь.
Earnestness in you, is anything but alarming to me."	Меня радует, когда вы говорите серьезно.
"Ah!" said Carton, with a careless wave of his hand, as if he waved that away.	- Эх! - вырвалось у Картона, и он махнул рукой, словно отмахиваясь от того, что ему почудилось за этими словами.
"On the drunken occasion in question (one of a large number, as you know), I was insufferable about liking you, and not liking you.	- В тот знаменательный день, о котором идет речь (а таких дней у меня, как вы догадываетесь, было немало), я в пьяном виде донимал вас дурацкими разговорами о том, нравитесь вы мне или не нравитесь.
I wish you would forget it."	Так вот, я бы хотел, чтобы вы об этом забыли.
"I forgot it long ago."	- Я уже давно забыл.
"Fashion of speech again!	- Ну, вот вы опять отделываетесь фразой!
But, Mr. Darnay, oblivion is not so easy to me, as you represent it to be to you.	А для меня, мистер Дарней, забыть это не так просто, как вы стараетесь изобразить.
I have by no means forgotten it, and a light answer does not help me to forget it."	Я-то ведь не забыл, и ваш пренебрежительный ответ вряд ли поможет мне забыть это.

"If it was a light answer," returned Darnay, "I beg your forgiveness for it.	- Если мой ответ кажется вам пренебрежительным, я прошу вас извинить меня,- отвечал Дарней.
I had no other object than to turn a slight thing, which, to my surprise, seems to trouble you too much, aside.	- Мне, правда, не хочется придавать значения таким пустякам, и меня удивляет, что это вас так беспокоит.
I declare to you, on the faith of a gentleman, that I have long dismissed it from my mind.	Даю вам честное слово джентльмена, я и думать об этом забыл!
Good Heaven, what was there to dismiss!	Да есть ли тут о чем думать, боже праведный!
Have I had nothing more important to remember, in the great service you rendered me that day?"	А вот чего я никогда не забуду, так это ту великую услугу, которую вы мне оказали в тот день.
"As to the great service," said Carton,	- Что за великая услуга! - возразил Картон.
"I am bound to avow to you, when you speak of it in that way, that it was mere professional claptrap, I don't know that I cared what became of you, when I rendered it.-Mind!	- И если уж вы так об этом говорите, я считаю своим долгом признаться вам, что это был чисто профессиональный трюк. Сказать правду, в то время, когда я оказал вам эту услугу, я вовсе не так уж интересовался вашей судьбой.
I say when I rendered it; I am speaking of the past."	В то время! - заметьте - я говорю о том, что было.
"You make light of the obligation," returned Darnay, "but I will not quarrel with your light answer."	- Вы стараетесь свести на нет вашу услугу, -сказал Дарней. - Это ли не пренебреженье - но уж я к вам не буду придираться.
"Genuine truth, Mr. Darnay, trust me!	- Да, поверьте мне, мистер Дарней, я вам истинную правду говорю!
I have gone aside from my purpose; I was speaking about our being friends.	Но я уклонился от того, что хотел сказать. Так вот я предлагаю, чтобы мы с вами были друзьями.
Now, you know me; you know I am incapable of all the higher and better flights of men.	Вы меня знаете, мне совершенно несвойственны какие-то возвышенные чувства, благородные порывы.
If you doubt it, ask Stryver, and he'll tell you so."	Если вы сомневаетесь, спросите Страйвера, он вам это подтвердит.
"I prefer to form my own opinion, without the aid of his."	- Я предпочитаю иметь собственное мнение, как-нибудь обойдусь без его помощи.
"Well!	- Ваше дело.
At any rate you know me as a dissolute dog, who has never done any good, and never will."	Ну, уж во всяком случае вы знаете, что я человек беспутный, никогда от меня проку не было и не будет.
"I don't know that you 'never will.'"	- Вот насчет того, что "не будет", - этого я не знаю.
"But I do, and you must take my word for it.	- Ну, а я-то знаю, можете мне поверить.

Well! If you could endure to have such a worthless fellow, and a fellow of such indifferent reputation, coming and going at odd times, I should ask that I might be permitted to come and go as a privileged person here; that I might be regarded as an useless (and I would add, if it were not for the resemblance I detected between you and me, an unornamental) piece of furniture, tolerated for its old service, and taken no notice of.	Так вот, если вы можете терпеть у себя в доме такую никчемную личность с сомнительной репутацией, я бы хотел, чтобы вы позволили мне приходить к вам запросто, когда мне вздумается, чтобы я чувствовал себя у вас своим человеком; смотрите на меня как на лишнюю мебель (я бы сказал - уродливую, - если бы не это сходство, которое есть между нами), этакий старый диван, который не замечают и держат потому, что он долго служил.
I doubt if I should abuse the permission. It is a hundred to one if I should avail myself of it four times in a year.	Не бойтесь, что я стану злоупотреблять этим правом, наверно я воспользуюсь им не больше четырех раз в год.
It would satisfy me, I dare say, to know that I had it."	Но мне будет приятно сознавать, что оно у меня есть.
"Will you try?"	- А вы в этом сомневаетесь?
"That is another way of saying that I am placed on the footing I have indicated.	- Вот это прекрасный ответ, - я вижу, мое предложение принято.
I thank you, Darnay.	Благодарю, Дарней.
I may use that freedom with your name?"	Вы разрешаете мне называть вас так, просто, без церемоний?
"I think so, Carton, by this time."	- Конечно, Картон! Давно пора бросить эти церемонии.
They shook hands upon it, and Sydney turned away.	Они пожали друг другу руки, и Сидни отошел.
Within a minute afterwards, he was, to all outward appearance, as unsubstantial as ever.	А через минуту он уже сидел, как всегда, молча, с обычным своим безучастным видом, ничем не обнаруживая своего присутствия, как будто его здесь и не было.
When he was gone, and in the course of an evening passed with Miss Pross, the Doctor, and Mr. Lorry, Charles Darnay made some mention of this conversation in general terms, and spoke of Sydney Carton as a problem of carelessness and recklessness.	Вечером, когда он ушел и молодые остались в тесном семейном кругу с доктором, мистером Лорри и мисс Просс, Чарльз Дарней рассказал о своем разговоре с Картоном и заметил, что его удивляет такое ужасное легкомыслие и распущенность.
He spoke of him, in short, not bitterly or meaning to bear hard upon him, but as anybody might who saw him as he showed himself.	Он не осуждал Картона, не возмущался им, а говорил о нем, как, вероятно, говорил бы всякий, видевший Картона таким, каким он бывал на людях.
He had no idea that this could dwell in the thoughts of his fair young wife; but, when he afterwards joined her in their own rooms, he found her waiting for him with the old pretty lifting of the forehead strongly marked.	Дарней не подозревал, что его слова заставили задуматься его молодую жену; но когда он поднялся вслед за ней наверх и они остались вдвоем у себя в спальне, он увидел на ее лице знакомое ему выражение задумчивой сосредоточенности - чуть заметную морщинку, проступившую между слегка приподнятыми бровями.
"We are thoughtful to-night!" said Darnay, drawing his arm about her.	- Мы сегодня что-то грустим, - ласково промолвил Дарней, обнимая ее за плечи.

"Yes, dearest Charles," with her hands on his breast, and the inquiring and attentive expression fixed upon him; "we are rather thoughtful to-night, for we have something on our mind to-night."	- Да, милый Чарльз, - сказала она и, положив ему руки на грудь, подняла на него задумчивый, озабоченный взгляд, - мне взгрустнулось оттого, что я сегодня о чем-то вспомнила.
"What is it, my Lucie?"	- О чем же, Люси?
"Will you promise not to press one question on me, if I beg you not to ask it?"	- Обещай, что, если я попрошу тебя не спрашивать, ты не будешь задавать никаких вопросов?
"Will I promise? What will I not promise to my Love?"	- Обещаю тебе все, о чем бы ты ни попросила, моя радость.
What, indeed, with his hand putting aside the golden hair from the cheek, and his other hand against the heart that beat for him!	Он бережно откинул с ее липа золотистую прядь волос, упавшую ей на лоб. Мог ли он ей чего-нибудь не обещать, чувствуя под своей рукой это трепетное сердечко, бившееся любовью к нему!
"I think, Charles, poor Mr. Carton deserves more consideration and respect than you expressed for him to-night."	- Мне кажется, Чарльз, к бедному мистеру Картону надо относиться более внимательно, с большим уважением, чем ты проявил к нему сегодня.
"Indeed, my own?	- Ты так думаешь, моя милочка?
Why so?"	А почему, собственно?
"That is what you are not to ask me.	- Вот об этом не надо спрашивать!
But I think-I know-he does."	Мне думается - я знаю, - что он этого заслуживает.
"If you know it, it is enough.	- Если ты знаешь - для меня этого достаточно.
What would you have me do, my Life?"	А что бы я мог для него сделать, дорогая?
"I would ask you, dearest, to be very generous with him always, and very lenient on his faults when he is not by.	- Я тебя прошу, мой родной, будь к нему всегда очень бережен и, когда его нет, относись снисходительно к его недостаткам.
I would ask you to believe that he has a heart he very, very seldom reveals, and that there are deep wounds in it.	Поверь мне, это человек с большим сердцем, и оно у него глубоко ранено.
My dear, I have seen it bleeding."	Я видела, как оно кровоточит.
"It is a painful reflection to me," said Charles Darnay, quite astounded, "that I should have done him any wrong.	- Я очень огорчен, если чем-нибудь его задел, -сказал потрясенный Дарней.
I never thought this of him."	- Я как-то не представлял его себе таким.
"My husband, it is so.	- Поверь мне, мой дорогой, это так.
I fear he is not to be reclaimed; there is scarcely a hope that anything in his character or fortunes is reparable now.	Боюсь, что его уже ничто не спасет, едва ли можно надеяться, что он исправится или что-то изменится в его судьбе.
But, I am sure that he is capable of good things, gentle things, even magnanimous things."	Но я убеждена, что в нем много хорошего, что он способен проявить настоящую доброту, отзывчивость и даже самоотверженность.

She looked so beautiful in the purity of her faith in this lost man, that her husband could have looked at her as she was for hours.	Ее лицо, воодушевленное глубокой верой в этого погибшего человека, было так прекрасно, что Дарней не мог на нее наглядеться, и ему казалось, что он мог бы смотреть на нее часами.
"And, O my dearest Love!" she urged, clinging nearer to him, laying her head upon his breast, and raising her eyes to his, "remember how strong we are in our happiness, and how weak he is in his misery!"	- О мой дорогой, ненаглядный, - говорила она, прижимаясь головкой к его груди и глядя ему в глаза. - Подумай только, мы с тобой такие сильные в нашем счастье, мы можем опираться друг на друга, а он такой бессильный в своем несчастье.
The supplication touched him home.	Эти слова глубоко растрогали его.
"I will always remember it, dear Heart!	- Я всегда буду помнить это, голубка моя.
I will remember it as long as I live."	Я буду помнить об этом всю жизнь, обещаю тебе!
He bent over the golden head, and put the rosy lips to his, and folded her in his arms.	Он обнял ее и, склонившись к золотоволосой головке, прильнул поцелуем к ее губам.
If one forlorn wanderer then pacing the dark streets, could have heard her innocent disclosure, and could have seen the drops of pity kissed away by her husband from the soft blue eyes so loving of that husband, he might have cried to the night-and the words would not have parted from his lips for the first time-	О, если бы тот, кто блуждал сейчас одиноко по темным безлюдным улицам, мог услышать это чистосердечное заступничество, увидел бы слезы жалости в этих кротких синих глазах, которые ее муж с такой любовью осушал поцелуями, он воскликнул бы, простирая руки в глухую ночь -этот возглас уже не первый раз срывался с его уст:
"God bless her for her sweet compassion!"	"Благослови ее, боже, за ее милое участие!"
XXI. Echoing Footsteps	Глава XXI Эхо доносит шаги
A wonderful corner for echoes, it has been remarked, that corner where the Doctor lived.	Мы уже говорили о том, как удивительно разносится эхо в тупичке, где живет доктор.
Ever busily winding the golden thread which bound her husband, and her father, and herself, and her old directress and companion, in a life of quiet bliss, Lucie sat in the still house in the tranquilly resounding corner, listening to the echoing footsteps of years.	В тихом доме, в заботливых руках Люси золотая нить, связывающая ее мужа, отца, ее самое и старую наставницу и подругу, сплетается в мирную и счастливую жизнь; из гулкой тишины тупика доносится эхо, и Люси год за годом слушает шаги времени.
At first, there were times, though she was a perfectly happy young wife, when her work would slowly fall from her hands, and her eyes would be dimmed.	В первый год ее замужества бывали дни, когда она, счастливая, молодая жена, слушая эти шаги, чувствовала, как работа медленно выпадает у нее из рук и глаза застилаются слезами.
For, there was something coming in the echoes, something light, afar off, and scarcely audible yet, that stirred her heart too much.	В этих доносившихся до нее отголосках она смутно угадывала приближенье чего-то неизведанного, нового, скрытого далеко впереди, от чего сердце ее вдруг замирало в сладкой тревоге.
Fluttering hopes and doubts-hopes, of a love as yet unknown to her: doubts, of her remaining upon earth, to enjoy that new delight-divided her breast.	Радостное предчувствие и страх шевелились в нем - радость пробуждающегося к жизни нового чувства и страх, что она не выживет и ей не дано будет насладиться этим счастьем.

Among the echoes then, there would arise the sound of footsteps at her own early grave; and thoughts of the husband who would be left so desolate, and who would mourn for her so much, swelled to her eyes, and broke like waves.	Иногда шаги, доносившиеся до нее, вызывали в ней непреодолимый ужас - кто-то ступал по ее могиле - и она видела своего убитого горем мужа, безутешно оплакивающего ее, и тут уж она и сама не могла удержаться и плакала навзрыд.
That time passed, and her little Lucie lay on her bosom.	Но это время прошло, и малютка Люси лежала у ее груди.
Then, among the advancing echoes, there was the tread of her tiny feet and the sound of her prattling words.	И теперь в доносившихся до нее звуках шагов ей слышался топот маленьких ножек и милый младенческий лепет.
Let greater echoes resound as they would, the young mother at the cradle side could always hear those coming.	И даже когда эхо шагов иной раз отдавалось мощным гулом, юная мать, сидевшая у колыбели, различала и нем милые сердцу звуки.
They came, and the shady house was sunny with a child's laugh, and the Divine friend of children, to whom in her trouble she had confided hers, seemed to take her child in his arms, as He took the child of old, and made it a sacred joy to her.	И вот уже тихий дом наполнился этими звуками, -словно солнце ворвалось в окна, - комнаты огласились детским смехом, и казалось, божественный друг детей, к которому она прибегала в минуты страха, благословил ее дитя и осенил его своей благодатью.
Ever busily winding the golden thread that bound them all together, weaving the service of her happy influence through the tissue of all their lives, and making it predominate nowhere, Lucie heard in the echoes of years none but friendly and soothing sounds.	В заботливых руках Люси золотая нить связывает воедино маленькую семью; в этом живом узоре ее доброе влияние, ее незаметное служение красит жизнь каждого из них, и шаги времени звучат для Люси мирно и дружественно.
Her husband's step was strong and prosperous among them; her father's firm and equal. Lo, Miss Pross, in harness of string, awakening the echoes, as an unruly charger, whip-corrected, snorting and pawing the earth under the plane-tree in the garden!	Она слышит в них бодрые и радостные шаги своего мужа; твердые, ровные шаги отца; а вот гулкое эхо разносит по всему дому стремительный топот мисс Просс, - точно пришпоренный конь несется в атаку и вдруг останавливается, храпит, роет землю копытом и, наконец, затихает где-то там в саду, под платаном!
Even when there were sounds of sorrow among the rest, they were not harsh nor cruel.	Но даже когда шаги времени приносят сюда горе и скорбь, они не беспощадны, не жестоки.
Even when golden hair, like her own, lay in a halo on a pillow round the worn face of a little boy, and he said, with a radiant smile,	Даже когда головка с золотыми кудрями, похожими на ее собственные, лежит запрокинутая на подушке, и бледное личико в этом золотом сиянии смотрит на нее с ангельской улыбкой, и малютка сын шепчет, прощаясь:
"Dear papa and mamma, I am very sorry to leave you both, and to leave my pretty sister; but I am called, and I must go!" those were not tears all of agony that wetted his young mother's cheek, as the spirit departed from her embrace that had been entrusted to it. Suffer them and forbid them not. They see my Father's face. O Father, blessed words!	"Дорогие мамочка, папочка, мне очень жаль расставаться с вами и с милой моей сестрицей, но господь призвал меня и я должен покинуть вас!" -как ни горько рыдает молодая мать, обливаясь слезами, горе ее не безутешно, вера поддерживает ее, вера в спасителя, призвавшего ее сына, осенившего малютку своей благодатью.

Thus, the rustling of an Angel's wings got blended with the other echoes, and they were not wholly of earth, but had in them that breath of Heaven.	И в гулких шагах, доносящихся до нее, Люси слышит шелест ангельских крыльев, и среди земных звуков душа ее различает дивные звуки небес.
Sighs of the winds that blew over a little garden-tomb were mingled with them also, and both were audible to Lucie, in a hushed murmur-like the breathing of a summer sea asleep upon a sandy shore-as the little Lucie, comically studious at the task of the morning, or dressing a doll at her mother's footstool, chattered in the tongues of the Two Cities that were blended in her life.	Ветер шумит над маленькой зеленой могилкой, и Люси слушает, как шумит ветер, и слышит в нем тихое дыханье легкого, как вздох, сонного прибоя, мягкий всплеск волны на уснувшем песчаном берегу; она слышит его в лепете своей дочурки, когда та с уморительной серьезностью готовит утром уроки или, примостившись на скамеечке у ее ног, наряжает куклу и щебечет что-то, забавно путая речь Двух Г ородов, двух одинаково родных ей языков отца и матери.
The Echoes rarely answered to the actual tread of Sydney Carton.	Изредка эхо доносит шаги Сидни Картона.
Some half-dozen times a year, at most, he claimed his privilege of coming in uninvited, and would sit among them through the evening, as he had once done often.	Раз пять-шесть в год, он. пользуясь своим правом, приходит без приглашения и сидит с ними вечер, как когда-то сиживал часто.
He never came there heated with wine.	Он никогда не приходит сюда навеселе.
And one other thing regarding him was whispered in the echoes, which has been whispered by all true echoes for ages and ages.	И эхо, подслушав, шепчет о нем то, чего не знают другие, но что всегда было и будет правдой, подслушанной верным эхо.
No man ever really loved a woman, lost her, and knew her with a blameless though an unchanged mind, when she was a wife and a mother, but her children had a strange sympathy with him-an instinctive delicacy of pity for him.	Когда мужчина, всем сердцем полюбивший женщину, знает, что она никогда не будет ему принадлежать, и остается ей верен, видя ее женой другого, - дети этой женщины как-то инстинктивно тянутся к этому человеку, словно их влечет к нему безотчетное чувство жалости.
What fine hidden sensibilities are touched in such a case, no echoes tell; but it is so, and it was so here.	Какие скрытые струны задевает он в их детских сердцах, этого эхо не говорит, но так оно всегда бывает и так было и с Сидни Картоном.
Carton was the first stranger to whom little Lucie held out her chubby arms, and he kept his place with her as she grew.	К нему первому из чужих протянула Люси свои пухлые ручонки, и, подрастая, она так же тянулась к своему большому другу.
The little boy had spoken of him, almost at the last.	И мальчик вспомнил о нем, покидая землю:
"Poor Carton! Kiss him for me!"	"Бедный Картон, поцелуйте его от меня".
Mr. Stryver shouldered his way through the law, like some great engine forcing itself through turbid water, and dragged his useful friend in his wake, like a boat towed astern.	Мистер Страйвер, проталкиваясь на судебном поприще, словно громадное судно, рассекающее мутные волны, тащил за собой своего полезного друга, как шлюпку на буксире.
As the boat so favoured is usually in a rough plight, and mostly under water, so, Sydney had a swamped life of it.	И как бедной шлюпке круто приходится в таких случаях, ибо она то и дело зарывается в воду, так и Сидни изо дня в день жил, мирясь со своим положением утопающего.

But, easy and strong custom, unhappily so much easier and stronger in him than any stimulating sense of desert or disgrace, made it the life he was to lead; and he no more thought of emerging from his state of lion's jackal, than any real jackal may be supposed to think of rising to be a lion.	Старая закоренелая привычка владела им с неодолимой силой, и ее власть над ним - увы! -была сильнее, чем желание спастись, чем стыд от сознания своего позора, и она-то и обрекала его на этот образ жизни; он уже теперь и не мечтал избавиться от своей службы льву, оставить свою унизительную роль шакала; для него это было так же невозможно, как для настоящего шакала сделаться львом.
Stryver was rich; had married a florid widow with property and three boys, who had nothing particularly shining about them but the straight hair of their dumpling heads.	Страйвер разбогател; он женился на пышной вдове с солидным состоянием и тремя юными отпрысками, которые, если чем и блистали, то разве только своими прилизанными волосами на круглых, как шары, головах.
These three young gentlemen, Mr. Stryver, exuding patronage of the most offensive quality from every pore, had walked before him like three sheep to the quiet corner in Soho, and had offered as pupils to Lucie's husband: delicately saying	Как-то раз, со свойственной ему бесцеремонностью, мистер Страйвер привел этих трех отпрысков в тихий тупичок в Сохо, погоняя их перед собой, как трех баранов, и с видом благодетеля предложил их в ученики мужу Люси в следующих деликатных выражениях:
"Halloa! here are three lumps of bread-and-cheese towards your matrimonial picnic, Darnay!"	"Здорово, Дарней, вот вам еще три куска хлеба с маслом, - лишний раз попировать за супружеским столом!"
The polite rejection of the three lumps of bread-and-cheese had quite bloated Mr. Stryver with indignation, which he afterwards turned to account in the training of the young gentlemen, by directing them to beware of the pride of Beggars, like that tutor-fellow.	Когда Дарней вежливо отказался от этих трех кусков хлеба с маслом, Страйвер чуть не лопнул от негодования и долго потом изливал его на своих юных пасынков, наставляя их уму-разуму и предостерегая от нищих спесивцев вроде этого дурака учителя.
He was also in the habit of declaiming to Mrs. Stryver, over his full-bodied wine, on the arts Mrs. Darnay had once put in practice to "catch" him, and on the diamond-cut-diamond arts in himself, madam, which had rendered him "not to be caught."	Он имел также обыкновение, подкрепившись вином, рассказывать миссис Страйвер, к каким хитрым уловкам прибегала когда-то жена Дарнея, чтобы "поймать" его, Страйвера, но что он оказался похитрее, да-с, сударыня, ничего у нее не вышло, он таки сумел вывернуться.
Some of his King's Bench familiars, who were occasionally parties to the full-bodied wine and the lie, excused him for the latter by saying that he had told it so often, that he believed it himself-which is surely such an incorrigible aggravation of an originally bad offence, as to justify any such offender's being carried off to some suitably retired spot, and there hanged out of the way.	Кой-кто из знакомых судейских, которые иной раз собирались у него на предмет возлияний и слушали эти рассказы, прощали ему его вранье, говоря, что он "так часто это рассказывает, что уже и сам этому верит", - но, разве это оправдание, - неисправимый клеветник, упорствующий в своем преступлении, заслуживает того, чтобы убрать его подальше от честных людей и вздернуть на виселицу.
These were among the echoes to which Lucie, sometimes pensive, sometimes amused and laughing, listened in the echoing corner, until her little daughter was six years old.	Прислушиваясь к вторившему в тупике эхо, когда задумываясь, когда смеясь и радуясь, Люси растила свою дочурку, которой вот-вот должно было исполниться шесть лет.
How near to her heart the echoes of her child's tread came, and those of her own dear father's, always active and self-possessed, and those of her dear husband's, need not be told.	Нужно ли говорить, как любила она слушать эхо ее детских шагов, или эхо шагов своего отца, таких энергичных и уверенных, и шагов своего дорогого мужа.

Nor, how the lightest echo of their united home, directed by herself with such a wise and elegant thrift that it was more abundant than any waste, was music to her.	И как сладостно было ей различать в разноголосом эхо знакомые отзвуки мирной домашней жизни, которой она управляла так искусно, с такой мудрой бережливостью и любовью, что вряд ли у тех, кто может позволить себе швырять деньгами, чувствовалось в доме такое изобилие и достаток.
Nor, how there were echoes all about her, sweet in her ears, of the many times her father had told her that he found her more devoted to him married (if that could be) than single, and of the many times her husband had said to her that no cares and duties seemed to divide her love for him or her help to him, and asked her	А как радовалась она, когда все кругом вторило увереньям отца, что с тех пор, как она вышла замуж, он еще сильнее, чем прежде (если только это возможно), чувствует ее нежную заботу, или когда муж удивлялся, что она так незаметно справляется со всеми своими хлопотами и обязанностями и еще находит время помогать ему.
"What is the magic secret, my darling, of your being everything to all of us, as if there were only one of us, yet never seeming to be hurried, or to have too much to do?"	- Каким волшебным секретом владеешь ты, мое солнышко, - спрашивал он, - ведь все мы только тобой и живем, и каждому из нас кажется, что ты всю себя отдаешь ему, и не видно, чтобы ты когда-нибудь суетилась, что у тебя по горло хлопот или ты не успеваешь с чем-нибудь справиться?
But, there were other echoes, from a distance, that rumbled menacingly in the corner all through this space of time.	Но эхо доносило до них и другие звуки - далекие раскаты грома глухо отдавались в тупике.
And it was now, about little Lucie's sixth birthday, that they began to have an awful sound, as of a great storm in France with a dreadful sea rising.	И незадолго до шестой годовщины со дня рождения маленькой Люси зловещий гул докатился до тихого дома - во Франции разразилась страшная буря, и море, бушуя, вышло из берегов.
On a night in mid-July, one thousand seven hundred and eighty-nine, Mr. Lorry came in late, from Tellson's, and sat himself down by Lucie and her husband in the dark window.	Летом тысяча семьсот восемьдесят девятого года, как-то вечером, в половине июля, мистер Лорри, задержавшись допоздна в банке, пришел к ним и, увидев, что Люси с мужем сидят в темноте у окна, уселся рядом с ними.
It was a hot, wild night, and they were all three reminded of the old Sunday night when they had looked at the lightning from the same place.	Вечер был душный, жаркий, собиралась гроза, и они вспомнили тот воскресный вечер, когда они вот так же сидели в темноте у окна и смотрели на вспышки молний.
"I began to think," said Mr. Lorry, pushing his brown wig back, "that I should have to pass the night at Tellson's. We have been so full of business all day, that we have not known what to do first, or which way to turn.	- Я уж думал, что мне придется заночевать у Теллсона, - сказал мистер Лорри, сдвигая на затылок свой паричок, - столько на нас сегодня дел навалилось, что мы просто с ног сбились.
There is such an uneasiness in Paris, that we have actually a run of confidence upon us! Our customers over there, seem not to be able to confide their property to us fast enough.	В Париже что-то неспокойно, нас прямо завалили вкладами наши тамошние клиенты, один за другим - все спешат перевести нам свои капиталы.
There is positively a mania among some of them for sending it to England."	У многих это просто до умопомешательства доходит - все, что ни есть, переводят в Англию.

"That has a bad look," said Darnay-	- Плохой признак, - заметил Дарней.
"A bad look, you say, my dear Darnay?	- Плохой признак, говорите вы, дорогой Дарней?
Yes, but we don't know what reason there is in it.	Да, но ведь мы-то не знаем, чем все это вызвано.
People are so unreasonable!	Очень уж бестолковый народ эти наши клиенты.
Some of us at Tellson's are getting old, and we really can't be troubled out of the ordinary course without due occasion."	А у нас в банке все служащие в преклонных летах, нельзя же в самом деле такую горячку пороть и столько хлопот создавать, если нет к тому уважительных причин.
"Still," said Darnay, "you know how gloomy and threatening the sky is."	- Но ведь вы не можете не знать, - возразил Дарней. - Гроза надвигается, небо обложено тучами.
"I know that, to be sure," assented Mr. Lorry, trying to persuade himself that his sweet temper was soured, and that he grumbled, "but I am determined to be peevish after my long day's botheration.	- Да знаю, конечно, - согласился мистер Лорри, стараясь уверить себя, что он просто раздражен и брюзжит, - но после сегодняшнего сумасшедшего дня я не могу не брюзжать.
Where is Manette?"	Где Манетт?
"Here he is," said the Doctor, entering the dark room at the moment.	- Вот он, - сказал доктор, входя в комнату.
"I am quite glad you are at home; for these hurries and forebodings by which I have been surrounded all day long, have made me nervous without reason.	- Очень рад, что вы дома; от этой сегодняшней горячки и всяких зловещих предсказаний, которых я наслушался за день, мне что-то не по себе, хотя для этого нет никакой причины.
You are not going out, I hope?"	Надеюсь, вы никуда не уходите?
"No; I am going to play backgammon with you, if you like," said the Doctor.	- Нет. Хотите, сыграем в триктрак?
"I don't think I do like, if I may speak my mind. I am not fit to be pitted against you to-night.	- Сказать по правде, кажется, не хочу; мне сегодня не под силу сражаться с вами.
Is the teaboard still there, Lucie?	А чай еще не убран, Люси, поднос здесь?
I can't see."	Я что-то ничего не вижу.
"Of course, it has been kept for you."	- Конечно, все здесь, нарочно оставили для вас.
"Thank ye, my dear.	- Спасибо, дорогая!
The precious child is safe in bed?"	А малютка уже в постельке?
"And sleeping soundly."	- Спит сладким сном.
"That's right; all safe and well!	- Вот и хорошо: все дома, целы и невредимы!
I don't know why anything should be otherwise than safe and well here, thank God; but I have been so put out all day, and I am not as young as I was!	И, слава богу, казалось бы, иначе и быть не должно. Но я за сегодняшний день так издергался, годы-то уж не те, стар стал!
My tea, my dear!	Это мне чай?
Thank ye.	Спасибо, дорогая.

Now, come and take your place in the circle, and let us sit quiet, and hear the echoes about which you have your theory."	Ну, а теперь сядьте, побудьте с нами. Давайте посидим спокойно, послушаем эхо, помните, вы нам рассказывали, у вас ведь насчет него целая теория?
"Not a theory; it was a fancy."	- Ну какая там теория, просто фантазия.
"A fancy, then, my wise pet," said Mr. Lorry, patting her hand.	- Ну пусть фантазия, моя душенька, - сказал мистер Лорри, поглаживая ее по руке.
"They are very numerous and very loud, though, are they not?	- А правда, как громко звучат сегодня шаги, и часто, со всех сторон?
Only hear them!"	Нет, вы только послушайте!
Headlong, mad, and dangerous footsteps to force their way into anybody's life, footsteps not easily made clean again if once stained red, the footsteps raging in Saint Antoine afar off, as the little circle sat in the dark London window.	Маленькая семья, собравшись в тесный кружок, мирно посиживает у неосвещенного окна в тихом тупичке в Лондоне, а далеко, в Сент-Антуанском предместье неистово, исступленно, яростно мятутся остервенелые шаги, - стоит им только раз оставить за собой кровавый след, как эти следы пойдут множиться, и горе тому, в чью жизнь ворвутся эти шаги.
Saint Antoine had been, that morning, a vast dusky mass of scarecrows heaving to and fro, with frequent gleams of light above the billowy heads, where steel blades and bayonets shone in the sun.	Утром в тот день весь жалкий сброд, вся рвань, населяющая Сент-Антуанское предместье, высыпала на улицу - над морем голов серой бурлящей толпы вспыхивали, сверкая на солнце, стальные лезвия ножей, острия пик.
A tremendous roar arose from the throat of Saint Antoine, and a forest of naked arms struggled in the air like shrivelled branches of trees in a winter wind: all the fingers convulsively clutching at every weapon or semblance of a weapon that was thrown up from the depths below, no matter how far off.	Страшный рев вырывался из глотки Сент-Антуанского предместья, и целый лес обнаженных рук, словно голые сучья деревьев, мечущихся на зимнем ветру, колыхался в воздухе; пальцы судорожно хватали любое оружие, любой предмет, заменяющий оружие, все, что им ни швыряли откуда-то из подвалов, откуда, - они и сами не знали.
Who gave them out, whence they last came, where they began, through what agency they crookedly quivered and jerked, scores at a time, over the heads of the crowd, like a kind of lightning, no eye in the throng could have told; but, muskets were being distributed-so were cartridges, powder, and ball, bars of iron and wood, knives, axes, pikes, every weapon that distracted ingenuity could discover or devise.	Кто раздавал это оружие, где его раздобыли, как оно сюда попало и как это так получилось, что оно сейчас само летело к ним в руки, со свистом рассекая воздух, вспыхивая, как молния, над головами, - этого никто в толпе не мог сказать. Но вот же оно налицо, это оружие - мушкеты, порох, пули, железные ломы, дубины, ножи, топоры, вилы, все, что может служить оружием тому, кто доведен до отчаяния, и кто, не помня себя от ярости, хватается за что попало.
People who could lay hold of nothing else, set themselves with bleeding hands to force stones and bricks out of their places in walls.	Те, кому ничего не удалось заполучить, выламывают голыми руками камни и кирпичи из стен.
Every pulse and heart in Saint Antoine was on high-fever strain and at high-fever heat.	Все Сент-Антуанское предместье сегодня охвачено смятеньем, сердца пылают, кровь клокочет в жилах.
Every living creature there held life as of no account, and was demented with a passionate readiness to sacrifice it.	Эта несчастная голытьба не дорожит жизнью, каждый из них сейчас рвется пожертвовать собой.

As a whirlpool of boiling waters has a centre point, so, all this raging circled round Defarge's wine-shop, and every human drop in the caldron had a tendency to be sucked towards the vortex where Defarge himself, already begrimed with gunpowder and sweat, issued orders, issued arms, thrust this man back, dragged this man forward, disarmed one to arm another, laboured and strove in the thickest of the uproar.	Как в бурлящем водовороте вода стремится в образующуюся в центре воронку, так и здесь все кипенье происходит вокруг винного погребка Дефаржа, и каждая капля в этом кипящем котле как будто стремится попасть туда в центр, где сам Дефарж, почерневший от пота и пороха, отдает приказы, раздает оружие, отпихивает одних, вытаскивает из толпы других, отбирает оружие у одного, бросает другому и, сдерживая напирающую на него людскую массу, орудует в самой ее гуще.
"Keep near to me, Jacques Three," cried Defarge; "and do you, Jacques One and Two, separate and put yourselves at the head of as many of these patriots as you can.	- Держись поближе ко мне, Жак Третий! - кричал Дефарж. - А вы, Жак Первый и Жак Второй, разделитесь и станьте во главе отрядов, ведите за собой как можно больше этих патриотов!
Where is my wife?"	Где моя жена?
"Eh, well! Here you see me!" said madame, composed as ever, but not knitting to-day.	- Я здесь! - невозмутимо, как всегда, отозвалась мадам, отложившая на этот раз свое вязанье.
Madame's resolute right hand was occupied with an axe, in place of the usual softer implements, and in her girdle were a pistol and a cruel knife.	Правая ее рука вместо вязальной спицы решительно сжимала топор, а за поясом торчал пистолет и громадный отточенный нож-резак.
"Where do you go, my wife?"	- Ты куда сейчас двинешься, жена?
"I go," said madame, "with you at present. You shall see me at the head of women, by-and-bye."	- Сейчас с тобой, - отвечала мадам, - а потом отделюсь и поведу женщин.
"Come, then!" cried Defarge, in a resounding voice.	- Идем все! - громовым голосом крикнул Дефарж.
"Patriots and friends, we are ready!	- Патриоты, друзья, приготовьтесь!
The Bastille!"	Вперед! На Бастилию![42]
With a roar that sounded as if all the breath in France had been shaped into the detested word, the living sea rose, wave on wave, depth on depth, and overflowed the city to that point.	Грозным ревом, который, казалось, исторгла из себя, содрогнувшись, сама Франция, прокатилось это ненавистное слово, и море людское разверзло свои пучины и хлынуло, затопляя город, швыряя волну за волной туда, к Бастилии.
Alarm-bells ringing, drums beating, the sea raging and thundering on its new beach, the attack began.	Гудит набат, бьют тревогу барабаны, а волны, бушуя, колотятся о каменные стены - море кидается на приступ.
Deep ditches, double drawbridge, massive stone walls, eight great towers, cannon, muskets, fire and smoke.	Глубокие рвы, двойной подъемный мост, толстые каменные стены, восемь массивных башен, пушечная и мушкетная пальба, огонь, дым.
Through the fire and through the smoke-in the fire and in the smoke, for the sea cast him up against a cannon, and on the instant he became a cannonier-Defarge of the wine-shop worked like a manful soldier, Two fierce hours.	И за этим дымом и огнем, в самой гуще огня и дыма, виноторговец Дефарж, которого волны людские прибили к пушке, орудует за канонира, и вот уже два страшных часа стойко держится мужественный солдат Дефарж.
Deep ditch, single drawbridge, massive stone walls, eight great towers, cannon, muskets, fire and smoke.	Глубокий ров, подъемный мост, толстые каменные стены, восемь массивных башен, пушечная, мушкетная пальба, огонь, дым.
One drawbridge down!	Один подъемный мост уже взяли!

"Work, comrades all, work!	- Налегай, товарищи!
Work, Jacques One, Jacques Two, Jacques One Thousand, Jacques Two Thousand, Jacques Five-and-Twenty Thousand; in the name of all the Angels or the Devils-which you prefer-work!"	Налегай, Жак Первый, Жак Второй, Жак Пятисотый, Тысячный, Двухтысячный, Жак Двадцатипятитысячный, ради всего святого или ради самого дьявола - как кому больше нравится -налегайте!
Thus Defarge of the wine-shop, still at his gun, which had long grown hot.	Так взывал виноторговец Дефарж, продолжая орудовать у своей пушки, которая уже давно накалилась от непрерывной пальбы.
"To me, women!" cried madame his wife.	- Ко мне, женщины! - кричала его жена.
"What! We can kill as well as the men when the place is taken!"	- Мы с вами можем убивать не хуже мужчин, только бы войти в крепость!
And to her, with a shrill thirsty cry, trooping women variously armed, but all armed alike in hunger and revenge.	И к ней со всех сторон сбегались с воплями женщины, сжимая в руках что ни попадя - любой предмет мог служить оружием, но все они были вооружены местью и голодом.
Cannon, muskets, fire and smoke; but, still the deep ditch, the single drawbridge, the massive stone walls, and the eight great towers.	Пушечная, мушкетная пальба, огонь, дым - и впереди еще глубокий ров, подъемный мост, толстые каменные стены, восемь массивных башен.
Slight displacements of the raging sea, made by the falling wounded. Flashing weapons, blazing torches, smoking waggonloads of wet straw, hard work at neighbouring barricades in all directions, shrieks, volleys, execrations, bravery without stint, boom smash and rattle, and the furious sounding of the living sea; but, still the deep ditch, and the single drawbridge, and the massive stone walls, and the eight great towers, and still Defarge of the wine-shop at his gun, grown doubly hot by the service of Four fierce hours.	В передних рядах уже много раненых, но море бушует и дыбится новыми волнами, сверкает оружие, вспыхивают факелы, дымятся возы влажной соломы, в дыму, в огне, под вопли, проклятия, выстрелы, стоны возводятся баррикады, люди с безудержной отвагой рвутся вперед, грохочет пушка, что-то трещит, рушится, и яростно ревет разбушевавшееся неукротимое море; а впереди еще глубокий ров с подъемным мостом, толстые каменные стены, восемь массивных башен, и Дефарж, хозяин погребка, все так же палит из своей пушки, которая уже раскалилась докрасна после жаркой четырехчасовой пальбы.
A white flag from within the fortress, and a parley-this dimly perceptible through the raging storm, nothing audible in it-suddenly the sea rose immeasurably wider and higher, and swept Defarge of the wine-shop over the lowered drawbridge, past the massive stone outer walls, in among the eight great towers surrendered!	Но вот над крепостью взвился белый флаг - в реве толпы не слышен сигнал горна, волны теснятся, вздымаются выше, выше и вдруг обрушиваются стремительно, неудержимо, перехлестывают через спущенный мост и несут виноторговца Дефаржа туда, внутрь, где за каменной оградой высятся восемь башен сдавшейся крепости.
So resistless was the force of the ocean bearing him on, that even to draw his breath or turn his head was as impracticable as if he had been struggling in the surf at the South Sea, until he was landed in the outer courtyard of the Bastille.	Он даже не помнит, как это произошло, его словно подхватило прибоем - он не успел ни оглянуться, ни вздохнуть и очнулся только тогда, когда волны отхлынули, прибив его к самым стенам Бастилии.
There, against an angle of a wall, he made a struggle to look about him.	Едва удержавшись на ногах, он прислонился к стене и, с трудом переводя дух, осмотрелся по сторонам.

Jacques Three was nearly at his side; Madame Defarge, still heading some of her women, was visible in the inner distance, and her knife was in her hand.	Жак Третий оказался тут же рядом; а чуть подальше, ведя за собой кучку женщин, мадам Дефарж, размахивая ножом, пробивалась вперед.
Everywhere was tumult, exultation, deafening and maniacal bewilderment, astounding noise, yet furious dumb-show.	А кругом стоял рев, крик, толпа бесновалась, ликовала, растекаясь по всему двору с неистовыми исступленными воплями; и все это, несмотря на шум, было похоже на какую-то безумную пантомиму.
"The Prisoners!"	- Узников!
"The Records!"	- Списки!
"The secret cells!"	- Секретные камеры!
"The instruments of torture!"	- Орудия пытки!
"The Prisoners!"	- Узников!
Of all these cries, and ten thousand incoherences, "The Prisoners!" was the cry most taken up by the sea that rushed in, as if there were an eternity of people, as well as of time and space.	Из всех исступленных возгласов, прорывавшихся сквозь невообразимую сумятицу, громче всех раздавался возглас "Узников!". С каждой новой волной, врывавшейся в стены крепости, этот возглас повторялся снова и снова, и волнам этим не было конца, словно массы людские подобно пространству и времени столь же бесконечны и вечны.
When the foremost billows rolled past, bearing the prison officers with them, and threatening them all with instant death if any secret nook remained undisclosed, Defarge laid his strong hand on the breast of one of these men-a man with a grey head, who had a lighted torch in his hand-separated him from the rest, and got him between himself and the wall.	Когда первые валы схлынули, прокатившись дальше, унося за собой тюремное начальство и стражу и угрожая им немедленной расправой, если они не откроют им всех дверей в этом узилище, Дефарж, схватив за плечо одного из тюремщиков, седого человека с факелом в руке, оттащил его своей могучей рукой в сторону и прижал к стене.
"Show me the North Tower!" said Defarge. "Quick!"	- В Северную башню, живо! - сказал он.
"I will faithfully," replied the man, "if you will come with me. But there is no one there."	- Идемте, я провожу, - отвечал тот, - только там никого нет.
"What is the meaning of One Hundred and Five, North Tower?" asked Defarge.	- А что значит "Северная башня, помер сто пять"?
"Quick!"	Отвечай сейчас же!
"The meaning, monsieur?"	- Как - что значит?
"Does it mean a captive, or a place of captivity?	- Что это - номер заключенного или камеры?
Or do you mean that I shall strike you dead?"	Не мямли, отвечай, или убью на месте!
"Kill him!" croaked Jacques Three, who had come close up.	- Убей его, - подойдя к ним, прохрипел Жак Третий.
"Monsieur, it is a cell."	- Это камера, сударь.
"Show it me!"	- Идем, покажешь мне.
"Pass this way, then."	- Идемте сюда, сударь.

Jacques Three, with his usual craving on him, and evidently disappointed by the dialogue taking a turn that did not seem to promise bloodshed, held by Defarge's arm as he held by the turnkey's.	Жак Третий, все такой же алчный и явно разочарованный тем, что разговор не кончился сразу кровопролитием, ухватился за руку Дефаржа, а тот крепко держал за плечо тюремщика.
Their three heads had been close together during this brief discourse, and it had been as much as they could do to hear one another, even then: so tremendous was the noise of the living ocean, in its irruption into the Fortress, and its inundation of the courts and passages and staircases.	Разговаривая, все трое сблизили головы, чтобы удобней было кричать на ухо, потому что иначе они не слышали бы друг друга, все заглушал рев океана, ворвавшегося в крепость; он затопил дворы, лестницы, переходы, а там, снаружи, он по-прежнему бился в стены с глухим, хриплым, протяжным гулом, который, словно всплесками волн, прорывался звонкими выкриками.
All around outside, too, it beat the walls with a deep, hoarse roar, from which, occasionally, some partial shouts of tumult broke and leaped into the air like spray. Through gloomy vaults where the light of day had never shone, past hideous doors of dark dens and cages, down cavernous flights of steps, and again up steep rugged ascents of stone and brick, more like dry waterfalls than staircases, Defarge, the turnkey, and Jacques Three, linked hand and arm, went with all the speed they could make.	Мрачными подземными коридорами, куда не проникал дневной свет, мимо страшных каменных клеток и склепов, заделанных железными дверями, то спускаясь по выщербленным ступеням в какие-то зияющие провалы, то снова поднимаясь по крутым переходам, похожим на высохшее русло водопада, Дефарж, тюремщик и Жак Третий шагали, держась за руки.
Here and there, especially at first, the inundation started on them and swept by; but when they had done descending, and were winding and climbing up a tower, they were alone.	Вначале толпы, наводнившие крепость, захлестывали и обгоняли их; но когда они, наконец, выбравшись из этого подземного лабиринта, стали подниматься по винтовой лестнице, ведущей в башню, их уже никто не нагонял, они были одни.
Hemmed in here by the massive thickness of walls and arches, the storm within the fortress and without was only audible to them in a dull, subdued way, as if the noise out of which they had come had almost destroyed their sense of hearing.	В каменной толще стен, обступивших их со всех сторон, под низко нависшими каменными сводами они вдруг очутились почти в полной тишине, как будто грохот, из которого они только что вырвались, повредил им слух.
The turnkey stopped at a low door, put a key in a clashing lock, swung the door slowly open, and said, as they all bent their heads and passed in:	Тюремщик остановился у низенькой двери, вставил ключ, с трудом повернул его в скрипучем замке, медленно отворил дверь и, когда они, нагнув головы, вошли один за другим, сказал тихо:
"One hundred and five, North Tower!"	- Номер сто пять, Северная башня.
There was a small, heavily-grated, unglazed window high in the wall, with a stone screen before it, so that the sky could be only seen by stooping low and looking up. There was a small chimney, heavily barred across, a few feet within. There was a heap of old feathery wood-ashes on the hearth.	Высоко в стене виднелось узкое оконце без стекла, заделанное толстыми прутьями; сверху его до половины закрывал каменный выступ, так что небо в эту щель можно было увидеть, только низко нагнувшись и глядя вверх; маленький камин тоже был заделан внутри толстенными прутьями, а внизу на решетке лежала серая кучка золы.
There was a stool, and table, and a straw bed. There were the four blackened walls, and a rusted iron ring in one of them.	Табуретка, стол, соломенный тюфяк, четыре голых почерневших стены и в одной из них толстое железное кольцо, рыжее от ржавчины.

"Pass that torch slowly along these walls, that I may see them," said Defarge to the turnkey.	- Проведи-ка факелом по стенам, чтобы я мог осмотреть их, - сказал Дефарж тюремщику.
The man obeyed, and Defarge followed the light closely with his eyes.	Тюремщик повиновался, и Дефарж, медленно водя глазами за светом, внимательно вглядывался в стены.
"Stop!-Look here, Jacques!"	- Стой! Посмотри сюда, Жак!
"A. M.!" croaked Jacques Three, as he read greedily.	- А. М., - прохрипел Жак, жадно уставившись на стену.
"Alexandre Manette," said Defarge in his ear, following the letters with his swart forefinger, deeply engrained with gunpowder.	- Александр Манетт, - шепнул ему на ухо Дефарж, обводя буквы грязным указательным пальцем, почерневшим от пороха.
"And here he wrote 'a poor physician.'	- А вот тут он приписал: "несчастный доктор".
And it was he, without doubt, who scratched a calendar on this stone.	И он же, конечно, нацарапал и этот календарь, вот Здесь, на камне.
What is that in your hand?	Что это у тебя?
A crowbar?	Лом?
Give it me!"	Давай-ка сюда!
He had still the linstock of his gun in his own hand.	Дефарж все еще держал в руке пальник от своей пушки.
He made a sudden exchange of the two instruments, and turning on the worm-eaten stool and table, beat them to pieces in a few blows.	Он быстро сунул его Жаку и, выхватив у него лом, мгновенно разнес в щепки ветхий табурет и стол.
"Hold the light higher!" he said, wrathfully, to the turnkey.	- Держи факел! - гневно крикнул он тюремщику.
"Look among those fragments with care, Jacques. And see!	- А ты, Жак, осмотри внимательно обломки.
Here is my knife," throwing it to him; "rip open that bed, and search the straw.	Да вот, на тебе мой нож, распори тюфяк, прощупай солому.
Hold the light higher, you!"	Выше свети, выше, говорят тебе!
With a menacing look at the turnkey he crawled upon the hearth, and, peering up the chimney, struck and prised at its sides with the crowbar, and worked at the iron grating across it.	И, грозно покосившись на тюремщика, Дефарж полез в камин и, просунув руки меж прутьев, стал постукивать ломом по его стенкам.
In a few minutes, some mortar and dust came dropping down, which he averted his face to avoid; and in it, and in the old wood-ashes, and in a crevice in the chimney into which his weapon had slipped or wrought itself, he groped with a cautious touch.	Через несколько секунд сверху посыпалась известка, пыль, и он отвернулся, чтобы ему не попало в лицо; прощупав все стенки, он стал рыться в золе, потыкал в пол, заглянул в трещину, которая образовалась от удара его лома, и осторожно пошарил кругом.
"Nothing in the wood, and nothing in the straw, Jacques?"	- Ничего не нашел в обломках и в соломе, а, Жак?
"Nothing."	- Ничего.
"Let us collect them together, in the middle of the cell.	- Ну-ка, тащи все на середину, сюда в кучу.

So!	Так!
Light them, you!"	Ну, теперь поджигай!
The turnkey fired the little pile, which blazed high and hot.	Тюремщик поднес факел к соломе, и вся куча вспыхнула ярким веселым пламенем.
Stooping again to come out at the low-arched door, they left it burning, and retraced their way to the courtyard; seeming to recover their sense of hearing as they came down, until they were in the raging flood once more.	Оставив горящий костер, они, согнувшись, вышли из низкой двери и пошли обратно вниз; когда они спустились с винтовой лестницы и вступили в подземелье, к ним словно возвратился слух, и через несколько минут они очутились в самой гуще толпы.
They found it surging and tossing, in quest of Defarge himself. Saint Antoine was clamorous to have its wine-shop keeper foremost in the guard upon the governor who had defended the Bastille and shot the people.	Толпа бушевала и металась - разыскивали Дефаржа: Сент-Антуанское предместье требовало, чтобы виноторговец возглавил конвой, под которым поведут коменданта Бастилии, защищавшего крепость и стрелявшего в народ.
Otherwise, the governor would not be marched to the Hotel de Ville for judgment.	Без Дефаржа его не решались вести в ратушу на суд.
Otherwise, the governor would escape, and the people's blood (suddenly of some value, after many years of worthlessness) be unavenged.	Без Дефаржа он того и гляди улизнет, и тогда кровь народа (до сих пор она ничего не стоила, а теперь ее вдруг стали ценить) останется неотмщенной.
In the howling universe of passion and contention that seemed to encompass this grim old officer conspicuous in his grey coat and red decoration, there was but one quite steady figure, and that was a woman's.	В грозно ревущей толпе, обступившей угрюмого старика коменданта, в сером мундире с алой орденской лентой, только одна женщина сохраняла невозмутимое спокойствие.
"See, there is my husband!" she cried, pointing him out.	- Вот он, мой муж! - крикнула она в толпу, указывая на Дефаржа.
"See Defarge!"	Вот он, Дефарж!
She stood immovable close to the grim old officer, and remained immovable close to him; remained immovable close to him through the streets, as Defarge and the rest bore him along; remained immovable close to him when he was got near his destination, and began to be struck at from behind; remained immovable close to him when the long-gathering rain of stabs and blows fell heavy; was so close to him when he dropped dead under it, that, suddenly animated, she put her foot upon his neck, and with her cruel knife-long ready-hewed off his head.	Она стояла не двигаясь рядом с угрюмым стариком комендантом и не отходила от него ни на шаг; она пошла с ним рядом, когда отряд патриотов во главе с Дефаржем двинулся с ним по улицам; она спокойно стояла рядом с ним, когда его привели к ратуше и на него посыпались первые удары; спокойно смотрела, когда его бросились избивать, а когда он, бездыханный, рухнул наземь, она вдруг рванулась вперед и, наступив ему на затылок, взмахнула ножом, который давно сжимала в руке, и одним ударом отсекла ему голову.
The hour was come, when Saint Antoine was to execute his horrible idea of hoisting up men for lamps to show what he could be and do.	Настал час, когда Сент-Антуанское предместье могло, наконец, претворить в жизнь свою страшную мечту - вешать на улицах людей вместо фонарей, чтобы показать всем, на что оно способно.

Saint Antoine's blood was up, and the blood of tyranny and domination by the iron hand was down-down on the steps of the Hotel de Ville where the governor's body lay-down on the sole of the shoe of Madame Defarge where she had trodden on the body to steady it for mutilation.	Гнев, накопившийся в сердце Сент-Антуана, прорвался и вспыхнул пожаром в крови, который можно было затушить только кровью тиранов и угнетателей, кровью, что сейчас пролилась на ступени ратуши, где лежал мертвый комендант Бастилии, кровью, которой окрасился башмак мадам Дефарж, когда она наступила на его труп, чтобы отсечь ему голову.
"Lower the lamp yonder!" cried Saint Antoine, after glaring round for a new means of death; "here is one of his soldiers to be left on guard!"	- А ну-ка, опустите фонарь! - крикнул кто-то. -Вот один из его стражников, вздернем его, пусть несет при нем караул!
The swinging sentinel was posted, and the sea rushed on.	- И толпа с радостью хватается за этот новый способ расправы.
The sea of black and threatening waters, and of destructive upheaving of wave against wave, whose depths were yet unfathomed and whose forces were yet unknown.	Часового вздергивают, труп его остается висеть вместо фонаря, а волны людские катятся дальше.
The remorseless sea of turbulently swaying shapes, voices of vengeance, and faces hardened in the furnaces of suffering until the touch of pity could make no mark on them.	Грозные бушующие волны - выше и выше поднимаются они из разверзшейся пучины; кто знает, какова ее глубина и какую разрушительную силу несет в себе эта беспощадная стихия.
But, in the ocean of faces where every fierce and furious expression was in vivid life, there were two groups of faces-each seven in number-so fixedly contrasting with the rest, that never did sea roll which bore more memorable wrecks with it.	Вздыбленные в ярости руки, голоса, взывающие к мщению, лица, закаленные в горниле адских мук и ожесточившиеся до того, что уже ничто не может их смягчить, - страшная, безжалостная стихия.
Seven faces of prisoners, suddenly released by the storm that had burst their tomb, were carried high overhead: all scared, all lost, all wondering and amazed, as if the Last Day were come, and those who rejoiced around them were lost spirits.	И над этим мятущимся морем лиц - грозных, свирепых, разгневанных - высоко вверху, словно обломки крушения на гребнях бушующих волн, выделяются два ряда других лиц - семь лиц в каждом ряду, - непохожие на все те, что их окружают: лица семи узников, вырванных ураганом из склепов, где они были замурованы заживо, вознесены над толпой; толпа несет освобожденных на плечах - и на этих измученных, ошеломленных, потрясенных лицах написан ужас, словно их подняли из могил на Страшный суд и темные силы, ликуя, уже завладели ими.
Other seven faces there were, carried higher, seven dead faces, whose drooping eyelids and half-seen eyes awaited the Last Day.	Другие семь лиц - лица мертвецов - вознесены еще выше, их тусклые очи глядят из-под полуопущенных век и тоже как будто ждут Страшного суда.
Impassive faces, yet with a suspended-not an abolished-expression on them; faces, rather, in a fearful pause, as having yet to raise the dropped lids of the eyes, and bear witness with the bloodless lips, "THOU DIDST IT!"	Бесстрастные мертвые лица, но в этих недвижных чертах не чувствуется отрешенности, они словно застыли в зловещем ожидании, и кажется, веки вот-вот поднимутся и бескровные уста произнесут: "Это сделал ты".

Seven prisoners released, seven gory heads on pikes, the keys of the accursed fortress of the eight strong towers, some discovered letters and other memorials of prisoners of old time, long dead of broken hearts,-such, and such-like, the loudly echoing footsteps of Saint Antoine escort through the Paris streets in mid-July, one thousand seven hundred and eighty-nine.	Семь освобожденных узников, семь окровавленных голов, насаженных па пики, ключи от проклятой крепости, от всех ее восьми массивных башен, старые письма и прочие памятки, уцелевшие от бедных страдальцев, погибших в страшной неволе, - вот трофеи, с которыми толпа из Сент-Антуанского предместья шествовала по улицам Парижа в середине июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года, и гулкое эхо далеко разносило ее грозные шаги.
Now, Heaven defeat the fancy of Lucie Darnay, and keep these feet far out of her life!	Не приведи бог сбыться фантазиям Люси Дарней, упаси ее господи от этой толпы! Да не вторгнется она в ее жизнь!
For, they are headlong, mad, and dangerous; and in the years so long after the breaking of the cask at Defarge's wine-shop door, they are not easily purified when once stained red.	Ибо она безудержна в своей исступленной ярости, а если стопы ее окрасятся кровью, как когда-то давно они окрасились вином из разбившейся бочки, что упала возле погребка Дефаржа, от них надолго останутся кровавые следы.
XXII. The Sea Still Rises	Глава XXII Море бушует
Haggard Saint Antoine had had only one exultant week, in which to soften his modicum of hard and bitter bread to such extent as he could, with the relish of fraternal embraces and congratulations, when Madame Defarge sat at her counter, as usual, presiding over the customers.	Всего только неделя как в Сент-Антуажком предместье идет ликование и его взбудораженные обитатели приправляют братскими поцелуями и поздравлениями свой черствый и горький хлеб, а мадам Дефарж уже сидит на своем обычном месте за стойкой и приглядывает за посетителями погребка.
Madame Defarge wore no rose in her head, for the great brotherhood of Spies had become, even in one short week, extremely chary of trusting themselves to the saint's mercies.	Мадам Дефарж теперь не прикалывает розу к своему тюрбану, ибо славная братия фискалов за одну эту неделю сделалась чрезвычайно осмотрительной и старательно избегает попадаться жителям Сент-Антуанскою предместья.
The lamps across his streets had a portentously elastic swing with them.	Уличные фонари в предместье зловеще покачиваются на проволоке, и ее мигом можно опустить, если кому-нибудь вздумается заменить фонарь чем-то другим.
Madame Defarge, with her arms folded, sat in the morning light and heat, contemplating the wine-shop and the street.	В это солнечное, знойное утро мадам Дефарж сидела сложа руки и поглядывала на толпившихся в погребке посетителей и на уличных прохожих.
In both, there were several knots of loungers, squalid and miserable, but now with a manifest sense of power enthroned on their distress.	И там и тут собирались кучками оборванные, голодные, слонявшиеся без дела люди, но сейчас сквозь все это убожество в них, несомненно, чувствовалось сознание собственной силы.
The raggedest nightcap, awry on the wretchedest head, had this crooked significance in it:	Самый жалкий оборванец так заносчиво сдвигал на затылок свой колпак, словно говорил встречным:
"I know how hard it has grown for me, the wearer of this, to support life in myself; but do you know how easy it has grown for me, the wearer of this, to destroy life in you?"	"Я знаю, что я нищий, мне нечего терять, жизнь моя немногого стоит, но знаете ли вы, что мне, нищему, ничего не стоит отправить вас на тот свет?"

Every lean bare arm, that had been without work before, had this work always ready for it now, that it could strike. The fingers of the knitting women were vicious, with the experience that they could tear.	Тощие оголенные руки, не занятые делом, нашли себе работу - убивать, и в пальцах женщин, проворно шевеливших спицами, появилась какая-то судорожная алчность, - им пришлось по вкусу разрывать на части живое тело.
There was a change in the appearance of Saint Antoine; the image had been hammering into this for hundreds of years, and the last finishing blows had told mightily on the expression.	И даже во внешнем облике жителей Сент-Антуанского предместья произошла какая-то перемена - он складывался веками, но последние завершающие штрихи внесли в него что-то новое и как-то особенно оттенили его выражение.
Madame Defarge sat observing it, with such suppressed approval as was to be desired in the leader of the Saint Antoine women.	Мадам Дефарж наблюдала все это со спокойным одобрением, как оно и подобает командирше, сплотившей вокруг себя сент-антуанских женщин.
One of her sisterhood knitted beside her.	Одна из ее приспешниц сидела подле нее с вязаньем в руках.
The short, rather plump wife of a starved grocer, and the mother of two children withal, this lieutenant had already earned the complimentary name of The Vengeance.	Это была маленькая, довольно плотная женщина, жена обнищавшего бакалейщика, мать двоих детей, верная сподручница мадам, вполне достойная заслуженного ею лестного прозвища Месть.
"Hark!" said The Vengeance.	- Что это там? Слышите? - сказала Месть.
"Listen, then! Who comes?"	- Кто-то идет.
As if a train of powder laid from the outermost bound of Saint Antoine Quarter to the wine-shop door, had been suddenly fired, a fast-spreading murmur came rushing along.	Взволнованный ропот, словно огонь, бегущий по запальному шнуру, проложенному через все предместье до крыльца погребка, докатился до них с улицы.
"It is Defarge," said madame.	- Это Дефарж! - сказала мадам.
"Silence, patriots!"	- Внимание, патриоты!
Defarge came in breathless, pulled off a red cap he wore, and looked around him!	Дефарж вошел, запыхавшись, и, сдернув с головы свой красный колпак, огляделся вокруг.
"Listen, everywhere!" said madame again.	- Слушайте все! - повторила мадам.
"Listen to him!"	- Слушайте его!
Defarge stood, panting, against a background of eager eyes and open mouths, formed outside the door; all those within the wine-shop had sprung to their feet.	Дефарж стоял, тяжело дыша, а за дверями лавки уже собралась толпа, и все смотрели на него жадными глазами, разинув рты; посетители, сидевшие за столиками, повскакали с мест.
"Say then, my husband. What is it?"	- Говори! Что случилось? - сказала мадам Дефарж.
"News from the other world!"	- Вести с того света!
"How, then?" cried madame, contemptuously.	- Что! - презрительно вскричала мадам.
"The other world?"	- Как это так - с того света?

"Does everybody here recall old Foulon, who told the famished people that they might eat grass, and who died, and went to Hell?"	- Все вы помните старого Фулона[43], который говорил голодному народу: "Ешьте траву", а потом издох, и дьявол уволок его в преисподнюю?
"Everybody!" from all throats.	- Все, все помним! - заревела толпа.
"The news is of him.	- Так вот - вести о нем.
He is among us!"	Он, оказывается, тут как тут!
"Among us!" from the universal throat again.	- Как? - ахнула толпа.
"And dead?"	- Мертвый?
"Not dead!	- Нет, живой.
He feared us so much-and with reason-that he caused himself to be represented as dead, and had a grand mock-funeral.	На него такой страх напал - а ему есть за что нас страшиться, - что он распустил слух, будто помер, и похороны были торжественные, и все честь честью.
But they have found him alive, hiding in the country, and have brought him in.	А оказывается, он жил себе в деревне, прятался и вот - его нашли и привезли сюда.
I have seen him but now, on his way to the Hotel de Ville, a prisoner.	Я сейчас сам, своими глазами, видел, как его вели в ратушу[44] под конвоем.
I have said that he had reason to fear us.	Я говорю, что у него были причины нас бояться.
Say all!	А ну-ка, скажите все, правду я говорю?
Had he reason?"	Были причины?
Wretched old sinner of more than threescore years and ten, if he had never known it yet, he would have known it in his heart of hearts if he could have heard the answering cry.	Несчастный грешник - если он, дожив до семидесяти с лишним лет, мог не понимать этого, то сейчас у него, должно быть, открылись глаза, -стоило только послушать рев, каким толпа ответила на слова Дефаржа.
A moment of profound silence followed.	Наконец толпа стихла, и на минуту воцарилась глубокая тишина.
Defarge and his wife looked steadfastly at one another.	Дефарж с женой обменялись многозначительным взглядом.
The Vengeance stooped, and the jar of a drum was heard as she moved it at her feet behind the counter.	Месть наклонилась и выкатила ногой из-под стойки внезапно загудевший барабан.
"Patriots!" said Defarge, in a determined voice, "are we ready?"	- Патриоты! - решительно крикнул Дефарж. -Готовы ли мы?
Instantly Madame Defarge's knife was in her girdle; the drum was beating in the streets, as if it and a drummer had flown together by magic; and The Vengeance, uttering terrific shrieks, and flinging her arms about her head like all the forty Furies at once, was tearing from house to house, rousing the women.	У мадам Дефарж уже торчал за поясом нож, а барабан уже гремел на улице, словно он каким-то волшебством вмиг перенесся туда вместе с барабанщиком, и Месть с диким воем, размахивая руками над головой, точно все сорок фурий разом, ринулась созывать женщин

The men were terrible, in the bloody-minded anger with which they looked from windows, caught up what arms they had, and came pouring down into the streets; but, the women were a sight to chill the boldest.	Страшно было смотреть на мужчин - с искаженными гневом лицами, они высовывались из окон, хватали первое попавшееся под руку оружие и бежали на улицу; но зрелише разъяренных женщин заставило бы содрогнуться и самого смелого человека.
From such household occupations as their bare poverty yielded, from their children, from their aged and their sick crouching on the bare ground famished and naked, they ran out with streaming hair, urging one another, and themselves, to madness with the wildest cries and actions.	Побросав свои домашние дела, от которых еще не освободила их нужда, оставив детей, стариков, больных, скучившихся на голом полу, раздетых, голодных, они, как безумные, выбегали из дому, нечесаные, с распущенными волосами, подстрекая друг дружку неистовыми выкриками, потрясая кулаками:
Villain Foulon taken, my sister!	"Злодея Фулона поймали, сестрица!",
Old Foulon taken, my mother!	"Старика Фулона захватили, матушка!",
Miscreant Foulon taken, my daughter!	"Негодяй Фулон попался, дочка!"
Then, a score of others ran into the midst of these, beating their breasts, tearing their hair, and screaming, Foulon alive!	И на эти возгласы толпами сбегались женщины из всех домишек и с исступленными воплями били себя в грудь, рвали на себе волосы. "Фулон жив!
Foulon who told the starving people they might eat grass! Foulon who told my old father that he might eat grass, when I had no bread to give him!	Фулон, который говорил людям, подыхающим с голоду: "Жрите траву!", Фулон, который сказал моему старику отцу, когда в доме не было ни куска хлеба, - "жри траву!".
Foulon who told my baby it might suck grass, when these breasts were dry with want!	Фулон, который сказал, чтобы мой ребенок сосал траву, когда у меня грудь высохла от голода!
O mother of God, this Foulon!	О матерь божия! Покарай нечестивца Фулона!
O Heaven our suffering!	О боже! Сколько мы натерпелись!
Hear me, my dead baby and my withered father: I swear on my knees, on these stones, to avenge you on Foulon!	Услышьте меня на том свете, о мой ненаглядный малютка, мой бедный отец! Вот здесь, на этих камнях, на коленях клянусь отомстить за вас Фулону!
Husbands, and brothers, and young men, Give us the blood of Foulon, Give us the head of Foulon, Give us the heart of Foulon, Give us the body and soul of Foulon, Rend Foulon to pieces, and dig him into the ground, that grass may grow from him!	Мужья, братья, вы, молодые люди, дайте нам кровь Фулона, дайте нам голову Фулона! Дайте нам сердце Фулона! Тело и душу Фулона! Разорвать его на части, этого Фулона, втоптать его в землю, пусть вырастет из него трава!"
With these cries, numbers of the women, lashed into blind frenzy, whirled about, striking and tearing at their own friends until they dropped into a passionate swoon, and were only saved by the men belonging to them from being trampled under foot.	Не помня себя от ярости, толпы обезумевших женщин, возбужденно размахивая руками, кидались в остервенении друг на друга, выли, голосили, ревели; некоторые из них доходили в своем неистовстве до того, что бились на земле в судорогах или падали без чувств, и тогда мужья, сыновья или братья оттаскивали их в сторону, чтобы их не растоптала толпа.
Nevertheless, not a moment was lost; not a moment!	Но патриоты не медлили. Нельзя было терять ни минуты!
This Foulon was at the Hotel de Ville, and might be loosed.	Фулон в ратуше, его могут выпустить.

Never, if Saint Antoine knew his own sufferings, insults, and wrongs!	Нет, этому не бывать, Сент-Антуан этого не позволит - слишком живы в его памяти страданья, обиды и притесненья, все, чего натерпелись от изверга бедняки.
Armed men and women flocked out of the Quarter so fast, and drew even these last dregs after them with such a force of suction, that within a quarter of an hour there was not a human creature in Saint Antoine's bosom but a few old crones and the wailing children.	Толпа вооруженных мужчин и женщин двинулась из предместья, так стремительно увлекая за собой всех, кто ни попадался ей на пути, что через четверть часа во всем квартале не осталось ни души, кроме дряхлых стариков и плачущих ребят.
No.	Ни души во всем квартале.
They were all by that time choking the Hall of Examination where this old man, ugly and wicked, was, and overflowing into the adjacent open space and streets.	Все они устремились в ратушу, набились битком в зал суда, куда привели этого уродливого страшного старика, запрудили площадь перед зданием и ближайшие улицы.
The Defarges, husband and wife, The Vengeance, and Jacques Three, were in the first press, and at no great distance from him in the Hall.	Дефаржи - муж и жена, Месть и Жак Третий очутились в первых рядах, совсем близко от пленника.
"See!" cried madame, pointing with her knife.	- Смотрите! - вскричала мадам Дефарж, указывая на него своим ножом.
"See the old villain bound with ropes.	- Он связан, старый негодяй!
That was well done to tie a bunch of grass upon his back.	И кто то догадался прицепить ему на спину пучок травы!
Ha, ha!	Ха-ха-ха!
That was well done.	Вот это хорошо придумано!
Let him eat it now!"	Пусть-ка он теперь поест травки!
Madame put her knife under her arm, and clapped her hands as at a play.	- И мадам Дефарж, сунув нож под мышку, за хлопала в ладоши, словно на представлении.
The people immediately behind Madame Defarge, explaining the cause of her satisfaction to those behind them, and those again explaining to others, and those to others, the neighbouring streets resounded with the clapping of hands.	Люди, стоявшие позади мадам Дефарж, передали ее слова другим, стоявшим дальше, пояснив, от чего она в таком восторге, и так это и пошло по рядам, и вскоре весь зал, и площадь, и ближайшие улицы огласились громкими рукоплесканиями.
Similarly, during two or three hours of drawl, and the winnowing of many bushels of words, Madame Defarge's frequent expressions of impatience were taken up, with marvellous quickness, at a distance: the more readily, because certain men who had by some wonderful exercise of agility climbed up the external architecture to look in from the windows, knew Madame Defarge well, and acted as a telegraph between her and the crowd outside the building.	И в течение двух-трех часов, пока тянулось разбирательство и бочки красноречия переливались из пустого в порожнее, каждое нетерпеливое замечание мадам Дефарж подхватывалось и передавалось с удивительной быстротой, чему весьма способствовали некоторые молодые люди, которые с непостижимой ловкостью взобрались по лепным украшеньям на стены здания и, заглядывая в окна, ловили на лету словечки мадам Дефарж и тут же передавали их толпе, стоявшей на улице.
At length the sun rose so high that it struck a kindly ray as of hope or protection, directly down upon the old prisoner's head.	Наконец солнце поднялось так высоко, что один из его лучей, словно смилостивившись над стариком подсудимым, упал ему на голову и озарил его своим благодатным светом.

The favour was too much to bear; in an instant the barrier of dust and chaff that had stood surprisingly long, went to the winds, and Saint Antoine had got him!	Этой милости толпа была не в силах стерпеть; барьер пустых словопрений и препирательств, который до сих пор каким-то чудом удерживал ее, мигом полетел к черту, и Фулон очутился во власти Сент-Антуанского предместья.
It was known directly, to the furthest confines of the crowd.	Весть эта тотчас же донеслась до толпы на площади, до самых ее отдаленных рядов.
Defarge had but sprung over a railing and a table, and folded the miserable wretch in a deadly embrace-Madame Defarge had but followed and turned her hand in one of the ropes with which he was tied-The Vengeance and Jacques Three were not yet up with them, and the men at the windows had not yet swooped into the Hall, like birds of prey from their high perches-when the cry seemed to go up, all over the city,	Едва только Дефарж прыгнул через загородку и схватил презренного негодяя мертвой хваткой, как мадам Дефарж уже очутилась рядом с ним и вцепилась в веревку, которой был связан подсудимый. Месть и Жак Третий еще не успели присоединиться к ним и те, что лепились снаружи у окон, еще только собирались ринуться сверху в зал, словно хищные птицы, падающие камнем на добычу, как на улице уже раздались крики, которые, казалось, подхватил весь город:
"Bring him out!	"Сюда его!
Bring him to the lamp!"	Давайте сюда! На фонарь!"
Down, and up, and head foremost on the steps of the building; now, on his knees; now, on his feet; now, on his back; dragged, and struck at, and stifled by the bunches of grass and straw that were thrust into his face by hundreds of hands; torn, bruised, panting, bleeding, yet always entreating and beseeching for mercy; now full of vehement agony of action, with a small clear space about him as the people drew one another back that they might see; now, a log of dead wood drawn through a forest of legs; he was hauled to the nearest street corner where one of the fatal lamps swung, and there Madame Defarge let him go-as a cat might have done to a mouse-and silently and composedly looked at him while they made ready, and while he besought her: the women passionately screeching at him all the time, and the men sternly calling out to have him killed with grass in his mouth.	Старика сшибают с ног, волокут за веревку головой вниз по ступеням, вон из ратуши; на улице его заставляют подняться, он стоит перед толпой на коленях, его поднимают на ноги, он падает то навзничь, то ничком, со всех сторон на него сыплются удары; сотни рук суют ему в рот пучки травы; растерзанный, весь в крови, чуть живой, он не перестает молить о пощаде; как только круг сомкнувшейся толпы отступает на секунду, чтобы пропустить людей, рвущихся сзади, он начинает судорожно биться на земле, пытаясь подняться, и снова на него сыплются удары и его волокут, как бревно, подталкивая ногами; у ближнего перекрестка, где висит, раскачиваясь на ветру, роковой фонарь, толпа останавливается. Мадам Дефарж выпускает жертву из рук, как кошка выпускает мышь из когтей, он молит ее, припадая к ее ногам, она смотрит на него молча, невозмутимо: мужчины отцепляют фонарь, женщины исступленно вопят, в толпе раздаются выкрики: "Набить ему глотку травой! Травы ему, травы! Пусть подавится травой!"
Once, he went aloft, and the rope broke, and they caught him shrieking; twice, he went aloft, and the rope broke, and they caught him shrieking; then, the rope was merciful, and held him, and his head was soon upon a pike, with grass enough in the mouth for all Saint Antoine to dance at the sight of.	И вот, наконец, его вздергивают, но веревка обрывается, он падает с воплем, толпа подхватывает его и вздергивает снова, и снова он падает; и только третья петля милосердно затягивается и держит его. Вскоре голова его, насаженная на пику, поднимается высоко над толпой, и толпа ликует и пляшет, глядя на эту окровавленную голову с торчащей изо рта травой.

Nor was this the end of the day's bad work, for Saint Antoine so shouted and danced his angry blood up, that it boiled again, on hearing when the day closed in that the son-in-law of the despatched, another of the people's enemies and insulters, was coming into Paris under a guard five hundred strong, in cavalry alone. Saint Antoine wrote his crimes on flaring sheets of paper, seized him-would have torn him out of the breast of an army to bear Foulon company-set his head and heart on pikes, and carried the three spoils of the day, in Wolf-procession through the streets.	Но кровавая работа еще не кончена. Сент-Антуанское предместье так разбушевалось, что ярость его не унимается, и когда уже под вечер проносится слух, что зять казненного[45] Фулона, тоже враг и притеснитель народа, схвачен и его везут в Париж под конвоем пятисот конников, жители Сент-Антуана бросаются составлять перечень его преступлений, заносят их на огромные листы, и разъяренная толпа отбивает пленника у конвоя и расправляется с ним так же, как с Фулоном, - охраняй его стотысячное войско, и оно не устояло бы перед этой толпой: голову и сердце растерзанного насаживают на пики, и с этими кровавыми трофеями страшная, ликующая процессия шествует по улицам Парижа.
Not before dark night did the men and women come back to the children, wailing and breadless.	Уже совсем поздно ночью мужчины и женщины возвращаются домой к своим голодным, плачущим детям.
Then, the miserable bakers' shops were beset by long files of them, patiently waiting to buy bad bread; and while they waited with stomachs faint and empty, they beguiled the time by embracing one another on the triumphs of the day, and achieving them again in gossip.	И с ночи по всему предместью у жалких пекарен выстраиваются длинные очереди за хлебом, и голодные люди терпеливо стоят часами. Но сегодня время летит незаметно: люди в очереди бросаются друг другу в объятия, вспоминают события дня и заново переживают их, делясь впечатлениями.
Gradually, these strings of ragged people shortened and frayed away; and then poor lights began to shine in high windows, and slender fires were made in the streets, at which neighbours cooked in common, afterwards supping at their doors.	Мало-помалу длинные хвосты убывают, кое-где в окнах наверху зажигаются тусклые огоньки, а жильцы нижних этажей и подвалов раскладывают костры на улицах, и готовят скудную пишу сообща, и ужинают тут же на крыльце или у порога дома.
Scanty and insufficient suppers those, and innocent of meat, as of most other sauce to wretched bread.	Да какой это ужин - одно убожество, - мяса нет и в помине, редко какая приправа, кроме кипятка, сдабривает мякинный хлеб.
Yet, human fellowship infused some nourishment into the flinty viands, and struck some sparks of cheerfulness out of them.	И все же дружеское общение помогает им насытиться этой скудной пищей и даже поддерживает в них какую-то искру веселости.
Fathers and mothers who had had their full share in the worst of the day, played gently with their meagre children; and lovers, with such a world around them and before them, loved and hoped.	Отцы и матери, деятельно участвовавшие во всех страшных событиях нынешнего дня, сейчас мирно возятся со своими хилыми ребятишками; влюбленные, на глазах у которых творятся все эти ужасы и которые ничего другого не видали и не увидят в жизни, - любят и надеются.
It was almost morning, when Defarge's wine-shop parted with its last knot of customers, and Monsieur Defarge said to madame his wife, in husky tones, while fastening the door:	Было уже почти светло, когда дверь погребка закрылась за последними посетителями, и мосье Дефарж, задвигая засов, сказал охрипшим голосом своей супруге:
"At last it is come, my dear!"	- Наконец-то мы дожили до этого, дорогая!
"Eh well!" returned madame. "Almost."	- Д-да, - протянула мадам, - почти.

Saint Antoine slept, the Defarges slept: even The Vengeance slept with her starved grocer, and the drum was at rest.	Сент-Антуанское предместье спит. Спят супруги Дефарж. Даже Месть спит со своим изможденным лавочником, и барабан ее безмолвствует.
The drum's was the only voice in Saint Antoine that blood and hurry had not changed.	После этого кровавого дня, когда все надсадились от крику, только у барабана не изменился голос, у него одного во всем предместье.
The Vengeance, as custodian of the drum, could have wakened him up and had the same speech out of him as before the Bastille fell, or old Foulon was seized; not so with the hoarse tones of the men and women in Saint Antoine's bosom.	Если бы Месть, которой поручили хранить барабан, разбудила его сейчас, он заговорил бы точно таким же голосом, каким говорил до взятия Бастилии и до расправы с Фулоном, - не то что жители Сент-Антуанского предместья, которые охрипли все до одного: их голоса нельзя было и узнать.
XXIII. Fire Rises	Глава XXIII Пожар занялся
There was a change on the village where the fountain fell, and where the mender of roads went forth daily to hammer out of the stones on the highway such morsels of bread as might serve for patches to hold his poor ignorant soul and his poor reduced body together.	Какая-то перемена произошла в деревне, где струилась вода в водоеме и где каменщик, мостивший дорогу, добывал себе молотком из камней каждодневное пропитание - скудный кусок хлеба, позволявший его бедной неразумной душе держаться в отощалом теле.
The prison on the crag was not so dominant as of yore; there were soldiers to guard it, but not many; there were officers to guard the soldiers, but not one of them knew what his men would do-beyond this: that it would probably not be what he was ordered.	Тюрьма на скале уже не вселяла такого страха, как прежде, ее охраняли солдаты, но их было немного, солдатами командовали офицеры, но ни один из них не был уверен в своих подчиненных, -скорее они были уверены в том, что солдаты не только не подчинятся приказу своего командира, но поступят как раз наоборот.
Far and wide lay a ruined country, yielding nothing but desolation.	Далеко кругом простирался разоренный край, истощенная земля, на которой не родилось ничего кроме запустения.
Every green leaf, every blade of grass and blade of grain, was as shrivelled and poor as the miserable people.	Каждый зеленый листик, каждый стебелек травы, каждая былинка - все было такое же хилое и чахлое, как и жившие здесь люди.
Everything was bowed down, dejected, oppressed, and broken.	Все было задавлено, пришиблено, задушено, сломлено.
Habitations, fences, domesticated animals, men, women, children, and the soil that bore them-all worn out.	Жилища, изгороди, домашний скот, мужчины, женщины, дети, самая земля, на которой они родились, - все дышало на ладан, все еле-еле держалось.
Monseigneur (often a most worthy individual gentleman) was a national blessing, gave a chivalrous tone to things, was a polite example of luxurious and shining life, and a great deal more to equal purpose; nevertheless, Monseigneur as a class had, somehow or other, brought things to this.	Г осподин и владелец этих обширных земель, нередко весьма достойный человек по своим личным качествам, гордость страны, хранитель рыцарских доблестей, являл собой изящный пример отменной учтивости, уменья роскошно жить и многих иных добродетелей того же порядка. И оказывается, он-то, если рассматривать его как класс, - он-то и довел страну до всего этого.

Strange that Creation, designed expressly for Monseigneur, should be so soon wrung dry and squeezed out!	Странно, как это так получилось, что все созданное для монсеньера так скоро пришло в полное запустение и негодность.
There must be something short-sighted in the eternal arrangements, surely!	Подумать только, какая недальновидность в извечном устройстве мира!
Thus it was, however; and the last drop of blood having been extracted from the flints, and the last screw of the rack having been turned so often that its purchase crumbled, and it now turned and turned with nothing to bite, Monseigneur began to run away from a phenomenon so low and unaccountable.	Но как бы там ни было, факт оставался фактом. Да, все было выжато до конца, до последней кровинки. И как бы не тщился монсеньер покрепче зажать тиски, из этого ровно ничего не получалось. Поистине это было какое-то совершенно непостижимое, непристойное явление! Что оставалось делать монсеньеру, как не бежать!
But, this was not the change on the village, and on many a village like it.	Но не в этом заключалась перемена, происшедшая в деревне маркиза и во многих других, таких же обнищавших деревнях.
For scores of years gone by, Monseigneur had squeezed it and wrung it, and had seldom graced it with his presence except for the pleasures of the chase-now, found in hunting the people; now, found in hunting the beasts, for whose preservation Monseigneur made edifying spaces of barbarous and barren wilderness.	На протяжении многих десятилетий - из рода в род - именитые владельцы выжимали из них все, что можно, редко удостаивая их своим посещением, разве только когда им приходило желание позабавиться охотой - когда на людей, а когда и на диких зверей, для которых в господских владениях отводились обширные угодья, превращенные в бесплодные пустоши.
No. The change consisted in the appearance of strange faces of low caste, rather than in the disappearance of the high caste, chiselled, and otherwise beautified and beautifying features of Monseigneur.	Нет, перемена заключалась не в том, что в деревне совсем перестали показываться благородные аристократические лики богоданных и богоравных господ, а в том, что в ней с некоторых пор стали появляться какие-то незнакомые личности низшей касты.
For, in these times, as the mender of roads worked, solitary, in the dust, not often troubling himself to reflect that dust he was and to dust he must return, being for the most part too much occupied in thinking how little he had for supper and how much more he would eat if he had it-in these times, as he raised his eyes from his lonely labour, and viewed the prospect, he would see some rough figure approaching on foot, the like of which was once a rarity in those parts, but was now a frequent presence.	Последнее время каменщику, который чинил дорогу, согнувшись над кучей щебня и земли, и думал не о том, что и он тоже земля и в землю тую же пойдет[46], а о том, как мало у него еды на вечер и что хорошо бы поесть чего-нибудь посытнее, да нечего, - нередко случалось видеть на пустынной дороге, когда он невзначай поднимал глаза от работы, бредущего вдалеке путника, что в прежнее время в здешних краях было целым событием, а нынче стало довольно обычным явлением.
As it advanced, the mender of roads would discern without surprise, that it was a shaggy-haired man, of almost barbarian aspect, tall, in wooden shoes that were clumsy even to the eyes of a mender of roads, grim, rough, swart, steeped in the mud and dust of many highways, dank with the marshy moisture of many low grounds, sprinkled with the thorns and leaves and moss of many byways through woods.	По мере того как путник приближался, каменщик, ни мало не удивляясь, рассматривал этого высокого, косматого, похожего на какого-то лесного дикаря человека в грубых деревянных башмаках, которые, даже и бедняку каменщику, казались нескладными, в рваной одежде, пропитавшейся пылью и грязью проселочных дорог, заскорузлой от ходьбы по болотам, всю в колючках, листьях и мхе, приставших к ней, когда он пробирался лесной чащей.

Such a man came upon him, like a ghost, at noon in the July weather, as he sat on his heap of stones under a bank, taking such shelter as he could get from a shower of hail.	Вот такой человек вырос перед ним внезапно, как призрак среди бела дня, однажды в июле месяце, когда он сидел на куче щебня, укрывшись под откосом от сильного града.
The man looked at him, looked at the village in the hollow, at the mill, and at the prison on the crag.	Человек поглядел на него, окинул взглядом деревню к ложбине, мельницу, тюрьму на. утесе.
When he had identified these objects in what benighted mind he had, he said, in a dialect that was just intelligible:	И когда он каким-то смутным чутьем угадал, что это и есть то, что ему нужно, он обратился к каменщику: говорил он как-то чудно, его не сразу можно было понять.
"How goes it, Jacques?"	- Ну, как дела, Жак?
"All well, Jacques."	- Ничего, все спокойно, Жак.
"Touch then!"	- Так, значит, по рукам!
They joined hands, and the man sat down on the heap of stones.	Они потрясли друг друга за руку, и путник опустился на кучу щебня рядом с каменщиком.
"No dinner?"	- Пополдничать нечем?
"Nothing but supper now," said the mender of roads, with a hungry face.	- Нет, уж теперь до вечера, - ответил каменщик, глотая слюну.
"It is the fashion," growled the man.	- Так уж оно теперь водится, - буркнул пришелец.
"I meet no dinner anywhere."	- Не полдничают нигде.
He took out a blackened pipe, filled it, lighted it with flint and steel, pulled at it until it was in a bright glow: then, suddenly held it from him and dropped something into it from between his finger and thumb, that blazed and went out in a puff of smoke.	Он вытащил почерневшую трубку, набил ее, высек огня, затянулся разок-другой, пока она не раскурилась, потом вдруг отдернул ее и другой рукой быстро насыпал что-то в тлеющий табак; табак вспыхнул, и из трубки повалил густой дым.
"Touch then." It was the turn of the mender of roads to say it this time, after observing these operations.	- Так, значит, по рукам! - промолвил на этот раз каменщик, внимательно наблюдавший за ним.
They again joined hands.	И они опять потрясли друг друга за руки.
"To-night?" said the mender of roads.	- Нынче ночью? - спросил каменщик.
"To-night," said the man, putting the pipe in his mouth.	- Нынче ночью, - отвечал пришелец, попыхивая трубкой.
"Where?"	- Где же?
"Here."	- Здесь.
He and the mender of roads sat on the heap of stones looking silently at one another, with the hail driving in between them like a pigmy charge of bayonets, until the sky began to clear over the village.	Они сидели рядом на куче щебня, молча поглядывая друг на друга, а град так и сыпался и стучал по камням, точно крошечные штыки в жаркой атаке; наконец небо над деревней начало светлеть и проясняться.
"Show me!" said the traveller then, moving to the brow of the hill.	- А ну-ка, покажи мне, - сказал путник и, поднявшись, взошел на косогор.
"See!" returned the mender of roads, with extended finger. "You go down here, and straight through the street, and past the fountain-"	- Смотри, - сказал каменщик, показывая пальцем,- вот здесь спустишься и пойдешь прямо по улице мимо колодца у водоема.

"To the Devil with all that!" interrupted the other, rolling his eye over the landscape.	- А ну тебя к черту! - огрызнулся путник, окидывая взглядом горизонт.
"I go through no streets and past no fountains. Well?"	- Я никакими улицами не хожу, да еще мимо колодцев... Понял?
"Well!	- Понял!
About two leagues beyond the summit of that hill above the village."	Тогда, значит, верхом пойдешь вон той горой, в двух милях от деревин выйдешь.
"Good.	- Хорошо.
When do you cease to work?"	Ты когда работу кончаешь?
"At sunset."	- Как солнце зайдет.
"Will you wake me, before departing?	- Разбуди меня перед уходом.
I have walked two nights without resting.	Я две ночи шагал без отдыха.
Let me finish my pipe, and I shall sleep like a child.	Вот только докурю трубку, растянусь и засну, как сурок.
Will you wake me?"	Разбудишь, значит?
"Surely."	- Разбужу.
The wayfarer smoked his pipe out, put it in his breast, slipped off his great wooden shoes, and lay down on his back on the heap of stones. He was fast asleep directly.	Путник докурил трубку, сунул ее за пазуху, сбросил с ног громадные деревянные башмаки и, растянувшись на куче щебня, тут же заснул как убитый.
As the road-mender plied his dusty labour, and the hail-clouds, rolling away, revealed bright bars and streaks of sky which were responded to by silver gleams upon the landscape, the little man (who wore a red cap now, in place of his blue one) seemed fascinated by the figure on the heap of stones.	Каменщик вернулся к своей тяжкой грязной работе; в разрывах туч там и сям проступала яркая синева, отражавшаяся в блестевших на солнце лужах, а пришелец спал себе на куче щебня, и каменщик (он теперь ходил в красном колпаке вместо прежнего синего картуза) то и дело оглядывался на него, словно тот его чем-то приворожил.
His eyes were so often turned towards it, that he used his tools mechanically, and, one would have said, to very poor account.	Взгляд его так и тянулся к спящему, и хотя он и продолжал машинально орудовать молотком и киркой, толку от этого было мало.
The bronze face, the shaggy black hair and beard, the coarse woollen red cap, the rough medley dress of home-spun stuff and hairy skins of beasts, the powerful frame attenuated by spare living, and the sullen and desperate compression of the lips in sleep, inspired the mender of roads with awe.	Бронзовое от загара лицо путника, заросшее густой бородой, черные всклокоченные волосы, красный шерстяной колпак, пестрая одежда из грубой ткани вперемежку с какими-то шкурами, могучее тело, исхудавшее от тяжкой нужды, мрачная и свирепая складка губ, стиснутых даже во сне, - все в нем внушало деревенскому жителю благоговейное изумление.
The traveller had travelled far, and his feet were footsore, and his ankles chafed and bleeding; his great shoes, stuffed with leaves and grass, had been heavy to drag over the many long leagues, and his clothes were chafed into holes, as he himself was into sores.	Должно быть, он проделал немалый путь, ноги у него были стерты до волдырей, а кожа на щиколотках содрана до крови: трудно ему, верно, было шагать столько миль в этаких громадных тяжелых башмаках, набитых листьями и травой, и одежда на нем изорвалась в клочья, и сам он был весь в синяках и ссадинах.

Stooping down beside him, the road-mender tried to get a peep at secret weapons in his breast or where not; but, in vain, for he slept with his arms crossed upon him, and set as resolutely as his lips.	Нагнувшись над спящим, каменщик старался разглядеть, какое оружие спрятано у него на груди, либо где-нибудь еще, но все его старания были тщетны: путник спал, скрестив руки так же крепко, как крепко были стиснуты его губы.
Fortified towns with their stockades, guard-houses, gates, trenches, and drawbridges, seemed to the mender of roads, to be so much air as against this figure.	Каменщик смотрел на него, и ему казалось, что никакие укрепленные города, с крепостными стенами и рвами, с караульными будками и часовыми у чугунных ворот, с подъемными мостами и бойницами не устоят перед этим человеком, - для него не существует никаких преград.
And when he lifted his eyes from it to the horizon and looked around, he saw in his small fancy similar figures, stopped by no obstacle, tending to centres all over France.	И когда он, задумавшись, поднял глаза и окинул взглядом горизонт, ему представилось, что со всех сторон, стягиваясь к городам Франции, движутся сонмы таких, как этот, сметающих на своем пути все преграды и не останавливающихся ни перед чем.
The man slept on, indifferent to showers of hail and intervals of brightness, to sunshine on his face and shadow, to the paltering lumps of dull ice on his body and the diamonds into which the sun changed them, until the sun was low in the west, and the sky was glowing.	Путник спал, не чувствуя ни порывов ветра, ни посыпавшего его временами града, ни солнца, которое, прорываясь из-за туч, светило ему прямо в лицо, ни прыгавших по телу льдинок, вдруг превращавшихся в стоцветные алмазы, а небо между тем уже окрасилось заревом заката и солнце пылало низко над горизонтом.
Then, the mender of roads having got his tools together and all things ready to go down into the village, roused him.	Каменщик стал собираться домой: сложив свои инструменты, он подошел к спящему и тронул его за плечо.
"Good!" said the sleeper, rising on his elbow.	- Так! - молвил путник, приподнявшись на локте.
"Two leagues beyond the summit of the hill?"	- Значит, в двух милях по ту сторону холма?
"About."	- Да, примерно так.
"About.	- Примерно говоришь?
Good!"	Хорошо!
The mender of roads went home, with the dust going on before him according to the set of the wind, and was soon at the fountain, squeezing himself in among the lean kine brought there to drink, and appearing even to whisper to them in his whispering to all the village.	Каменщик пошел домой, и ветер, обгоняя его, как и подобает ветру, крутил перед ним облака пыли. Поравнявшись с водоемом, он протиснулся в середину толпы, расталкивая тощих коров, которых привели на водопой, и возбужденным шепотом стал рассказывать что-то обступившим его людям и так увлекся, что обращался даже к коровам.
When the village had taken its poor supper, it did not creep to bed, as it usually did, but came out of doors again, and remained there.	В тот вечер после скудного ужина деревенские жители не завалились спать, как обычно, а снова высыпали на улицу.
A curious contagion of whispering was upon it, and also, when it gathered together at the fountain in the dark, another curious contagion of looking expectantly at the sky in one direction only.	Столпившись кучкой у водоема, они стояли в темноте и словно на них что-то напало, все о чем-то возбужденно шептались, повернувшись в одну сторону и уставившись куда-то вдаль, на небо.

Monsieur Gabelle, chief functionary of the place, became uneasy; went out on his house-top alone, and looked in that direction too; glanced down from behind his chimneys at the darkening faces by the fountain below, and sent word to the sacristan who kept the keys of the church, that there might be need to ring the tocsin by-and-bye.	Мосье Габелль, почтмейстер и управляющий, почувствовал что-то неладное. Он поднялся к себе на крышу дома и тоже стал смотреть в ту сторону, потом, укрывшись за трубами, глянул на толпу, темневшую внизу, и послал сказать церковному сторожу, у которого хранились ключи от церкви, что надо быть наготове, как бы не пришлось ударить в набат.
The night deepened.	Густая тьма окутала землю.
The trees environing the old chateau, keeping its solitary state apart, moved in a rising wind, as though they threatened the pile of building massive and dark in the gloom.	Деревья, стоявшие на страже вокруг старого замка и охранявшие его величественное уединение, задвигались, заметались на ветру, словно грозя в темноте угрюмо насупившемуся зданию.
Up the two terrace flights of steps the rain ran wildly, and beat at the great door, like a swift messenger rousing those within; uneasy rushes of wind went through the hall, among the old spears and knives, and passed lamenting up the stairs, and shook the curtains of the bed where the last Marquis had slept.	Но мраморным ступеням широкой лестницы, ведущей с двух сторон к главному входу, захлестал дождь, забарабанил в тяжелую дверь, словно гонец, который нетерпеливым стуком спешит разбудить спящих обитателей дома: ветер пронесся по мрачной прихожей, увешанной копьями и мечами, с жалобным воем ринулся по лестнице и судорожно задергал шелковый полог кровати, где опочил последний маркиз.
East, West, North, and South, through the woods, four heavy-treading, unkempt figures crushed the high grass and cracked the branches, striding on cautiously to come together in the courtyard.	С севера, востока, юга и запада, тяжело ступая по высокой траве, палой листве и валежнику, пробирались лесной чашей четверо косматых всклокоченных путников - все четверо сошлись во дворе замка.
Four lights broke out there, and moved away in different directions, and all was black again.	В ночном мраке вспыхнули четыре огня, метнулись прочь друг от друга в разные стороны, и снова стало не видно ни зги.
But, not for long.	Но ненадолго.
Presently, the chateau began to make itself strangely visible by some light of its own, as though it were growing luminous.	Постепенно в темноте стали выступать явственные очертания замка, пронизанные странным светом, точно он вдруг засветился изнутри.
Then, a flickering streak played behind the architecture of the front, picking out transparent places, and showing where balustrades, arches, and windows were.	Внезапно за лепными украшениями фасада заметался в окнах тонкий язычок пламени, заиграл на стекле, побежал по карнизам, озаряя балюстрады, арки, ниши, двери.
Then it soared higher, and grew broader and brighter.	И вот он уже взвился вверх широкой огненной лентой, и вскоре из десятков окон вырвалось бушующее пламя, и каменные лица проснулись и в ужасе глядели из огня.
Soon, from a score of the great windows, flames burst forth, and the stone faces awakened, stared out of fire.	В доме послышались испуганные голоса, кое-кто из слуг еще оставался там.
A faint murmur arose about the house from the few people who were left there, and there was a saddling of a horse and riding away.	Кто-то стремглав бросился седлать лошадь, и верховой сломя голову поскакал в ненастную тьму.

There was spurring and splashing through the darkness, and bridle was drawn in the space by the village fountain, and the horse in a foam stood at Monsieur Gabelle's door.	У ворот Габелля против водоема всадник осадил взмыленного коня.
"Help, Gabelle!	"На помощь, Габелль!
Help, every one!"	Все на помощь!"
The tocsin rang impatiently, but other help (if that were any) there was none.	Ударили в набат, но как ни взывал колокол, никакой помощи так и не добились.
The mender of roads, and two hundred and fifty particular friends, stood with folded arms at the fountain, looking at the pillar of fire in the sky.	Каменщик и все его двести пятьдесят закадычных приятелей стояли сложа руки у водоема и смотрели на огненный столб, поднявшийся высоко в небо.
"It must be forty feet high," said they, grimly; and never moved.	"Футов сорок в вышину будет, пожалуй!" -мрачно поговаривали в толпе, и никто не двигался с места.
The rider from the chateau, and the horse in a foam, clattered away through the village, and galloped up the stony steep, to the prison on the crag.	Всадник из замка пришпорил взмыленную лошадь и помчался из деревни вверх по крутому склону, на утес, к тюрьме.
At the gate, a group of officers were looking at the fire; removed from them, a group of soldiers.	У тюремных ворот стояла кучка офицеров и смотрела на пожар: а поодаль толпились солдаты.
"Help, gentlemen-officers!	"Помогите, господа офицеры!
The chateau is on fire; valuable objects may be saved from the flames by timely aid!	Замок горит, можно еще успеть спасти ценное добро!
Help, help!"	Помогите!"
The officers looked towards the soldiers who looked at the fire; gave no orders; and answered, with shrugs and biting of lips,	Офицеры покосились на солдат, глядевших на пожар, и не решились отдать приказ: закусив губы, они пожали плечами.
"It must burn."	"Придется ему, видно, сгореть", - сказали они.
As the rider rattled down the hill again and through the street, the village was illuminating.	Когда всадник, спустившись с горы, снова скакал на деревне, во всех окнах светились огни.
The mender of roads, and the two hundred and fifty particular friends, inspired as one man and woman by the idea of lighting up, had darted into their houses, and were putting candles in every dull little pane of glass.	Каменщик и две с половиной сотни его закадычных приятелей, все, как один, внезапно воодушевились мыслью устроить иллюминацию в деревне: все разом бросились в свои лачуги, повытаскивали свечи и огарки, зажгли и выставили их в каждом подслеповатом оконце.
The general scarcity of everything, occasioned candles to be borrowed in a rather peremptory manner of Monsieur Gabelle; and in a moment of reluctance and hesitation on that functionary's part, the mender of roads, once so submissive to authority, had remarked that carriages were good to make bonfires with, and that post-horses would roast.	В свечах, как и во всем другом, был недостаток, и они весьма решительно потребовали у мосье Габелля, чтобы тот им выдал свечи, а когда управляющий стал мяться да отговариваться, каменщик, прежде такой смиренный н законопослушный, сказал ему с усмешкой, что для костра годятся и почтовые кареты, а лошадей можно отлично зажарить.
The chateau was left to itself to flame and burn.	Горящий замок оставили гореть.

In the roaring and raging of the conflagration, a red-hot wind, driving straight from the infernal regions, seemed to be blowing the edifice away.	Яростный ветер с ревом кидался в огонь, вылетал, раскаленный, из огненного пекла и, как одержимый, бросался на стены замка, словно пытаясь сокрушить, снести их с лица земли.
With the rising and falling of the blaze, the stone faces showed as if they were in torment.	В мятущихся языках пламени каменные лица, казалось, судорожно дергались, искаженные адскими муками.
When great masses of stone and timber fell, the face with the two dints in the nose became obscured: anon struggled out of the smoke again, as if it were the face of the cruel Marquis, burning at the stake and contending with the fire.	А когда тяжелая балка обрушилась, увлекая за собой каменные своды, каменное лицо с впадинами на крыльях носа исчезло в дыму и пламени; но через минуту оно снова выглянуло из дыма, словно это было живое лицо бездушного маркиза, который, корчась на костре, боролся с огнем.
The chateau burned; the nearest trees, laid hold of by the fire, scorched and shrivelled; trees at a distance, fired by the four fierce figures, begirt the blazing edifice with a new forest of smoke.	Замок пылал: ближние деревья, охваченные огнем, стояли обугленные, голые; деревья подальше, подожженные четырьмя угрюмыми пришельцами, опоясывали пылающее здание черным кольцом дыма.
Molten lead and iron boiled in the marble basin of the fountain; the water ran dry; the extinguisher tops of the towers vanished like ice before the heat, and trickled down into four rugged wells of flame.	Расплавленные свинец и железо кипели в мраморном бассейне фонтана, вода в нем иссякла. Шпили четырех башен таяли, как лед на солнце, и медленно стекали в четыре страшных котла клокочущего пламени.
Great rents and splits branched out in the solid walls, like crystallisation; stupefied birds wheeled about and dropped into the furnace; four fierce figures trudged away, East, West, North, and South, along the night-enshrouded roads, guided by the beacon they had lighted, towards their next destination.	Массивные стены потрескались, и громадные щели поползли во все стороны лучами, образуя причудливые узоры; очумелые птицы беспомощно носились в дыму и падали в пламя; четверо угрюмых путников разошлись в разные стороны - на север, восток, юг и запад, и, руководясь маяком, который они засветили в ночи, двинулись по лесным дорогам, окутанным ночною тьмой, к следующей намеченной цели.
The illuminated village had seized hold of the tocsin, and, abolishing the lawful ringer, rang for joy.	В празднично сиявшей деревне жители завладели колокольней и, спровадив звонаря, подняли веселый трезвон.
Not only that; but the village, light-headed with famine, fire, and bell-ringing, and bethinking itself that Monsieur Gabelle had to do with the collection of rent and taxes-though it was but a small instalment of taxes, and no rent at all, that Gabelle had got in those latter days-became impatient for an interview with him, and, surrounding his house, summoned him to come forth for personal conference.	Мало того, от голода, пожара и трезвона они все точно опьянели, и им почему-то взбрело в голову, что налоги, подати, арендная плата - все это выдумки мосье Г абелля, хотя, сказать по правде, с них в последнее время почти не взимали податей, не говоря уже об арендной плате; короче говоря, они решили поговорить с ним по душам и, окружив его дом, потребовали, чтобы он вышел к ним объясниться.
Whereupon, Monsieur Gabelle did heavily bar his door, and retire to hold counsel with himself.	Мосье Габелль заперся у себя в доме, задвинул засовы у дверей и стал думать, что ему делать дальше.

The result of that conference was, that Gabelle again withdrew himself to his housetop behind his stack of chimneys; this time resolved, if his door were broken in (he was a small Southern man of retaliative temperament), to pitch himself head foremost over the parapet, and crush a man or two below.	После недолгих размышлений он крадучись поднялся на крышу и примостился там, спрятавшись за печными трубами; на этот раз он твердо решил, если толпа ворвется к нему в дом (он был южанин, маленький, щуплый, но нрав у него был горячий) - он бросится головой вниз прямо в толпу и уж одного-двух подомнет и придавит.
Probably, Monsieur Gabelle passed a long night up there, with the distant chateau for fire and candle, and the beating at his door, combined with the joy-ringing, for music; not to mention his having an ill-omened lamp slung across the road before his posting-house gate, which the village showed a lively inclination to displace in his favour.	Медленно, должно быть, тянулось время для мосье Габелля в эту ночь, когда он сидел на крыше, глядя на полыхающий вдали замок, и слушал, как толпа гулко барабанит в ворота под веселый трезвон деревенского колокола; а тут еще и зловещий фонарь как раз напротив, у почтового двора, - толпе явно не терпелось отцепить его, а на его место вздернуть почтенного Габелля.
A trying suspense, to be passing a whole summer night on the brink of the black ocean, ready to take that plunge into it upon which Monsieur Gabelle had resolved!	Тяжкое испытание - провести целую ночь над этой черной людской пучиной, готовясь каждую минуту ринуться в нее.
But, the friendly dawn appearing at last, and the rush-candles of the village guttering out, the people happily dispersed, and Monsieur Gabelle came down bringing his life with him for that while.	Но, наконец, забрезжил желанный рассвет, последние огарки свечей потухли в окнах, толпа, слава богу, разошлась, и мосье Г абелль спустился с крыши, на этот раз целый и невредимый.
Within a hundred miles, and in the light of other fires, there were other functionaries less fortunate, that night and other nights, whom the rising sun found hanging across once-peaceful streets, where they had been born and bred; also, there were other villagers and townspeople less fortunate than the mender of roads and his fellows, upon whom the functionaries and soldiery turned with success, and whom they strung up in their turn.	На сотни миль кругом пылали другие усадьбы, и не всем управляющим так посчастливилось в эту или в другие ночи. Многих рассвет заставал висящими вместо фонаря на проволоке, протянутой поперек улицы, мирной когда-то, деревенской улицы, где они родились и выросли. И не все деревенские жители и горожане отделались так счастливо, как каменщик и его закадычные приятели: там, где управляющие и солдаты взяли верх, понаставили виселиц и повесили зачинщиков и бунтовщиков.
But, the fierce figures were steadily wending East, West, North, and South, be that as it would; and whosoever hung, fire burned.	А четверо угрюмых путников двигались неуклонно на север, юг, запад и восток, и что бы там ни творилось, кто бы кого ни вешал, пожары не унимались, и усадьбы вспыхивали одна за другой.
The altitude of the gallows that would turn to water and quench it, no functionary, by any stretch of mathematics, was able to calculate successfully.	И ни один управляющий, как бы он ни был силен в арифметике, не мог бы рассчитать, какой вышины нужно воздвигнуть виселицу, которая, превратившись в водяной столб, затушила бы эти пожары.
XXIV. Drawn to the Loadstone Rock	Глава XXIV Притянут магнитной силой

In such risings of fire and risings of sea-the firm earth shaken by the rushes of an angry ocean which had now no ebb, but was always on the flow, higher and higher, to the terror and wonder of the beholders on the shore-three years of tempest were consumed.	Пожары не унимались, и буря не затихала: разгневанное море людское бушевало все сильнее и волны вздымались все выше и выше - к изумлению и ужасу тех, кто оставался на берегу, тщетно дожидаясь затишья, которое наступает во время отлива; но отлив не наступал, разъяренные волны захлестывали сушу, и земля содрогалась от их грозного натиска - так прошло три года.
Three more birthdays of little Lucie had been woven by the golden thread into the peaceful tissue of the life of her home.	День рождения маленькой Люси трижды вплелся золотой нитью в мирную ткань жизни в тихом доме.
Many a night and many a day had its inmates listened to the echoes in the corner, with hearts that failed them when they heard the thronging feet. For, the footsteps had become to their minds as the footsteps of a people, tumultuous under a red flag and with their country declared in danger, changed into wild beasts, by terrible enchantment long persisted in.	Как часто днем или вечером, когда многоголосое эхо гулко повторяло шаги, раздававшиеся на улице, обитатели дома прислушивались к ним с замиранием сердца; им слышался в этих шагах топот возмущенной толпы, шествующей с красным флагом там, на далекой родине, которая сейчас была объявлена в опасности и где люди, словно под действием злых чар, надолго превратились в диких зверей.
Monseigneur, as a class, had dissociated himself from the phenomenon of his not being appreciated: of his being so little wanted in France, as to incur considerable danger of receiving his dismissal from it, and this life together.	Французская аристократия распалась от непостижимого явления - ее перестали почитать, более того - она стала столь неугодной Франции, что народ жаждал не только отделаться от нее, но и по возможности разделаться с ней.
Like the fabled rustic who raised the Devil with infinite pains, and was so terrified at the sight of him that he could ask the Enemy no question, but immediately fled; so, Monseigneur, after boldly reading the Lord's Prayer backwards for a great number of years, and performing many other potent spells for compelling the Evil One, no sooner beheld him in his terrors than he took to his noble heels.	Как деревенский простак в сказке, который всеми силами старался вызвать нечистого, а когда тот явился ему, - лишился языка от страха и со всех ног бросился бежать; так и знатные господа Франции: на протяжении многих лет они нарушали все заповеди, читали отче-наш наоборот, творили бесовские заклинания и всячески вызывали дьявола, а когда он явился им во всей своей адской силе, бросились бежать без оглядки, не помня себя от страха.
The shining Bull's Eye of the Court was gone, or it would have been the mark for a hurricane of national bullets.	Бежала блестящая свита, зеница королевского ока, страшась оказаться мишенью, по которой народ палит без промаха.
It had never been a good eye to see with-had long had the mote in it of Lucifer's pride, Sardanapalus's luxury, and a mole's blindness-but it had dropped out and was gone.	Око сие никогда не отличалось зоркостью, ибо, ослепленное сатанинской гордостью и блеском Сарданапаловой роскоши[47], оно, словно крот, видело только в темноте; теперь оно смежилось и исчезло.
The Court, from that exclusive inner circle to its outermost rotten ring of intrigue, corruption, and dissimulation, was all gone together.	Весь пышный двор, начиная с замкнутого кружка приближенных фаворитов и кончая широкими кругами продажных клик, изощрявшихся в интригах, мошенничестве и гнусном лицемерии, рассыпался и исчез.
Royalty was gone; had been besieged in its Palace and "suspended," when the last tidings came over.	И королевская власть исчезла: по последним слухам короля схватили в его дворце и заставили отречься от престола.

The August of the year one thousand seven hundred and ninety-two was come, and Monseigneur was by this time scattered far and wide.	Стоял август месяц тысяча семьсот девяносто второго года, и французские вельможи к этому времени разбежались по чужим странам.
As was natural, the head-quarters and great gathering-place of Monseigneur, in London, was Tellson's Bank.	Банк Теллсона как-то само собой превратился в главную квартиру монсеньера в Лондоне и место постоянного сборища французской знати.
Spirits are supposed to haunt the places where their bodies most resorted, and Monseigneur without a guinea haunted the spot where his guineas used to be. Moreover, it was the spot to which such French intelligence as was most to be relied upon, came quickest.	Дух, разлученный с телом, обычно посещает те места, где осталось его тело, так и французских вельмож, лишившихся своих луидоров, невольно тянуло в то место, где некогда обретались их луидоры; к тому же это было место, куда вести из Франции приходили с наименьшим промедлением и за их достоверность можно было поручиться.
Again: Tellson's was a munificent house, and extended great liberality to old customers who had fallen from their high estate. Again: those nobles who had seen the coming storm in time, and anticipating plunder or confiscation, had made provident remittances to Tellson's, were always to be heard of there by their needy brethren.	Кроме того: банкирский дом Теллсона с великодушной щедростью оказывал широкую поддержку своим старым клиентам, впавшим в ничтожество: но были среди его клиентов и дальновидные люди, которые предвидели надвигающуюся катастрофу и, опасаясь грабежей и конфискации, позаботились своевременно перевести свои капиталы в Англию, и банк Теллсона никогда не отказывался указать на них их нуждавшимся соотечественникам.
To which it must be added that every new-comer from France reported himself and his tidings at Tellson's, almost as a matter of course.	И так уж повелось, что всякий, кто ни приезжал из Франции, являлся первым делом к Теллсону получить нужные ему сведения и поделиться последними новостями.
For such variety of reasons, Tellson's was at that time, as to French intelligence, a kind of High Exchange; and this was so well known to the public, and the inquiries made there were in consequence so numerous, that Tellson's sometimes wrote the latest news out in a line or so and posted it in the Bank windows, for all who ran through Temple Bar to read.	В силу всех этих разнообразных причин банк Теллсона по части всего, что касалось Франции, представлял собой своего рода биржу, и все это знали, и столько народу приходило сюда справляться о том о сем, что Теллсон частенько вывешивал последние новости в окнах конторы, чтобы их могли прочесть все проходящие через Темпл-Бар.
On a steaming, misty afternoon, Mr. Lorry sat at his desk, and Charles Darnay stood leaning on it, talking with him in a low voice.	Однажды в туманный пасмурный день мистер Лорри сидел за своей конторкой и беседовал вполголоса с Чарльзом Дарнеем, который стоял против него, облокотившись на край стола.
The penitential den once set apart for interviews with the House, was now the news-Exchange, and was filled to overflowing. It was within half an hour or so of the time of closing.	Тесный закуток, некогда отведенный для аудиенций, коими удостаивал посетителей сам глава фирмы, теперь превратился в биржу, где обменивались новостями, и был битком набит народом; до закрытия банка оставалось примерно полчаса.
"But, although you are the youngest man that ever lived," said Charles Darnay, rather hesitating, "I must still suggest to you-"	- Право, вашей молодости может позавидовать всякий, - с некоторым сомнением в голосе говорил Чарльз Дарней, - но я все же осмелюсь заметить, что...
"I understand. That I am too old?" said Mr. Lorry.	- Понимаю, что я слишком стар? - перебил его мистер Лорри.

"Unsettled weather, a long journey, uncertain means of travelling, a disorganised country, a city that may not be even safe for you."	- Погода сейчас неустойчивая и пускаться в такое дальнее путешествие... да и как вы еще доберетесь, неизвестно, ведь там сейчас полный хаос в стране, а в Париже и для вас может оказаться небезопасно.
"My dear Charles," said Mr. Lorry, with cheerful confidence, "you touch some of the reasons for my going: not for my staying away.	- Милый мой Чарльз, - с подкупающей уверенностью сказал мистер Лорри, - все, что вы говорите, не только не останавливает меня, а наоборот убеждает в необходимости ехать. Мне никакая опасность не грозит.
It is safe enough for me; nobody will care to interfere with an old fellow of hard upon fourscore when there are so many people there much better worth interfering with.	Кто станет обращать внимание на старика, которому скоро стукнет восемьдесят; найдется и без него немало людей, более заслуживающих внимания.
As to its being a disorganised city, if it were not a disorganised city there would be no occasion to send somebody from our House here to our House there, who knows the city and the business, of old, and is in Tellson's confidence.	Что же касается того, что в Париже сейчас царит хаос, так ведь, не будь этого, не было бы необходимости посылать отсюда в наше тамошнее отделение человека, пользующегося доверием, знающего все дела и архивы и хорошо знакомого с городом.
As to the uncertain travelling, the long journey, and the winter weather, if I were not prepared to submit myself to a few inconveniences for the sake of Tellson's, after all these years, who ought to be?"	Ну, а что до того, что путешествовать неудобно, и дорога дальняя, и зима на носу, так уж если я после стольких лет службы у Теллсона не могу претерпеть ради дела таких пустяков, так на кого же ему тогда рассчитывать?
"I wish I were going myself," said Charles Darnay, somewhat restlessly, and like one thinking aloud.	- Да я бы и сам поехал! - не утерпев, сказал Чарльз Дарней, как бы подумав вслух.
"Indeed!	- Вот как! А еще советы дает!
You are a pretty fellow to object and advise!" exclaimed Mr. Lorry.	Так что же вы меня отговариваете! - воскликнул мистер Лорри.
"You wish you were going yourself?	- Вы бы поехали?
And you a Frenchman born?	Вы, француз?
You are a wise counsellor."	Нечего сказать, хорош советчик!
"My dear Mr. Lorry, it is because I am a Frenchman born, that the thought (which I did not mean to utter here, however) has passed through my mind often.	- Дорогой мистер Лорри, именно потому, что я француз, меня и преследует эта мысль (только я, право, не собирался говорить об этом).
One cannot help thinking, having had some sympathy for the miserable people, and having abandoned something to them," he spoke here in his former thoughtful manner, "that one might be listened to, and might have the power to persuade to some restraint.	Ведь как-то невольно думается, что человек, который всегда сочувствовал несчастному народу, отказался в его пользу от кое-каких своих прав, может повлиять на этих заблудших людей, заставить их образумиться.
Only last night, after you had left us, when I was talking to Lucie-"	Вот только вчера вечером, когда вы ушли от нас, мы говорили с Люси...
"When you were talking to Lucie," Mr. Lorry repeated. "Yes.	- С Люси! - подхватил мистер Лорри.
I wonder you are not ashamed to mention the name of Lucie!	- И вам не стыдно произносить имя Люси! Подумать только!

Wishing you were going to France at this time of day!"	Мечтает поехать во Францию! Это в такое-то время!
"However, I am not going," said Charles Darnay, with a smile.	- Да ведь я не еду, - рассмеялся Чарльз Дарней.
"It is more to the purpose that you say you are."	- И разговор-то, собственно, идет о том, что вы едете.
"And I am, in plain reality.	- Да, еду, и не о чем тут и говорить.
The truth is, my dear Charles," Mr. Lorry glanced at the distant House, and lowered his voice, "you can have no conception of the difficulty with which our business is transacted, and of the peril in which our books and papers over yonder are involved.	Сказать вам правду, дорогой Чарльз, - мистер Лорри покосился на сидящего в отдалении "самого" и понизил голос, - вы и понятия не имеете, как трудно сейчас вести дела и какой опасности подвергаются там, в Париже, ваши бумаги и архивы!
The Lord above knows what the compromising consequences would be to numbers of people, if some of our documents were seized or destroyed; and they might be, at any time, you know, for who can say that Paris is not set afire to-day, or sacked to-morrow!	Ведь если иные из хранящихся у нас документов будут захвачены, или уничтожены, бог знает чем это может грозить кое-кому из наших клиентов! А это, вы сами понимаете, может случиться в любую минуту. Кто может поручиться, что в Париже вот-вот не вспыхнут пожары или что его сегодня-завтра не бросятся громить?
Now, a judicious selection from these with the least possible delay, and the burying of them, or otherwise getting of them out of harm's way, is within the power (without loss of precious time) of scarcely any one but myself, if any one.	Поэтому надобно как можно скорей отобрать нужные документы, припрятать их в надежное место или суметь вывезти, чтобы они сохранились в целости, - а ведь это не так просто, и время не терпит! А кто же это может сделать, кроме меня? И что ж? Только из-за того, что у меня коленки не гнутся, я, по-вашему, могу отказаться?
And shall I hang back, when Tellson's knows this and says this-Tell son's, whose bread I have eaten these sixty years-because I am a little stiff about the joints?	Подвести Теллсона, который мне доверяет и сам же мне это и поручил, Теллсона, который вот уже шестьдесят лет обеспечивает мне хлеб насущный?
Why, I am a boy, sir, to half a dozen old codgers here!"	Ну нет, сэр! Вы бы посмотрели, какие у нас здесь древние развалины работают, я перед ними сущий юнец!
"How I admire the gallantry of your youthful spirit, Mr. Lorry."	- Я, мистер Лорри, просто восхищаюсь вашим юношеским пылом!
"Tut!	- Ш-ш-ш!
Nonsense, sir!-And, my dear Charles," said Mr. Lorry, glancing at the House again, "you are to remember, that getting things out of Paris at this present time, no matter what things, is next to an impossibility. Papers and precious matters were this very day brought to us here (I speak in strict confidence; it is not business-like to whisper it, even to you), by the strangest bearers you can imagine, every one of whom had his head hanging on by a single hair as he passed the Barriers.	Глупости, сэр! Но вот что я вам еще скажу, милый Чарльз, - продолжал мистер Лорри, снова покосившись на "самого", - вы же должны понимать, что сейчас вывезти из Парижа что бы то ни было, мало сказать, чрезвычайно трудно, -почти невозможно; вот только сегодня нам привезли оттуда кое-какие документы и ценности (это строго между нами, по-настоящему мне не следовало бы и заикаться об этом, даже вам), вы себе представить не можете, какие странные личности взяли на себя эту миссию - и ведь каждый из них на всех парижских заставах рисковал головой.

At another time, our parcels would come and go, as easily as in business-like Old England; but now, everything is stopped."	Прежде, бывало, наши пакеты и посылки и туда и оттуда доставлялись без проволочек, запросто, как у нас в Англии, а теперь все задерживают.
"And do you really go to-night?"	- Но неужели вы действительно едете сегодня же?
"I really go to-night, for the case has become too pressing to admit of delay."	- Да, сегодня вечером, время не терпит.
"And do you take no one with you?"	- И вы никого не берете с собой?
"All sorts of people have been proposed to me, but I will have nothing to say to any of them.	- Мне предлагали многих, да я не хочу ни с кем связываться.
I intend to take Jerry. Jerry has been my bodyguard on Sunday nights for a long time past and I am used to him.	Я думаю взять с собой Джерри, он столько лет состоит при мне телохранителем, провожает меня домой по вечерам каждое воскресенье, я к нему привык.
Nobody will suspect Jerry of being anything but an English bull-dog, or of having any design in his head but to fly at anybody who touches his master."	Кому придет в голову в чем-либо его заподозрить, сразу видно - этакий английский бульдог, верный страж, который только одно и знает - охранять своего господина и не давать спуску никому, кто осмелится его тронуть!
"I must say again that I heartily admire your gallantry and youthfulness."	- Могу только еще раз повторить, что я восхищаюсь нашим юношеским пылом и мужеством.
"I must say again, nonsense, nonsense!	- А я вам опять скажу - глупости и глупости!
When I have executed this little commission, I shall, perhaps, accept Tellson's proposal to retire and live at my ease.	Вот когда я справлюсь с этим маленьким поручением и вернусь домой, ну, тогда, может быть, я и соглашусь на предложение Теллсона -уйти на покой.
Time enough, then, to think about growing old."	Тогда у меня будет время подумать о старости.
This dialogue had taken place at Mr. Lorry's usual desk, with Monseigneur swarming within a yard or two of it, boastful of what he would do to avenge himself on the rascal-people before long.	Разговор этот происходил у конторки мистера Лорри, в нескольких шагах от толпившихся в закутке французских аристократов, которые возмущались и грозились, что они еще покажут этой голытьбе, что недалеко то время, когда она у них за все поплатится.
It was too much the way of Monseigneur under his reverses as a refugee, and it was much too much the way of native British orthodoxy, to talk of this terrible Revolution as if it were the only harvest ever known under the skies that had not been sown-as if nothing had ever been done, or omitted to be done, that had led to it-as if observers of the wretched millions in France, and of the misused and perverted resources that should have made them prosperous, had not seen it inevitably coming, years before, and had not in plain words recorded what they saw.	Как это было похоже на французских аристократов, спасавшихся в эмиграции, -впрочем, той же точки зрения придерживались и в аристократических кругах Англии - так уж оно было принято рассуждать об этой грозной революции, словно о чем-то таком, что стряслось нежданно-негаданно; как будто все, что ни делалось или все что так и оставалось несделанным, не вело неотвратимо к этой катастрофе и люди, способные наблюдать и мыслить, которые из года в год видели миллионы голодающих во Франции и все бессмысленные излишества и роскошь, разорявшие несчастный народ, не предрекали задолго, чем это должно кончиться, не говорили об этом настойчиво тысячи раз.

Such vapouring, combined with the extravagant plots of Monseigneur for the restoration of a state of things that had utterly exhausted itself, and worn out Heaven and earth as well as itself, was hard to be endured without some remonstrance by any sane man who knew the truth.	Ни один человек, знающий истинное положение вещей и способный рассуждать здраво, не мог бы без раздражения слушать эту заносчивую болтовню французских аристократов, строивших какие-то невероятные планы и готовых пуститься на любую авантюру для восстановления старого порядка, который уж давно пришел в полную негодность, истощил терпение неба и земли и, наконец, рассыпался в прах.
And it was such vapouring all about his ears, like a troublesome confusion of blood in his own head, added to a latent uneasiness in his mind, which had already made Charles Darnay restless, and which still kept him so.	И от этой пошлой болтовни, не умолкавшей у него над ухом, у Чарльза Дарнея начинало стучать в висках, он чувствовал, как в нем растет смутное беспокойство, и едва сдерживал закипавшее в нем раздражение.
Among the talkers, was Stryver, of the King's Bench Bar, far on his way to state promotion, and, therefore, loud on the theme: broaching to Monseigneur, his devices for blowing the people up and exterminating them from the face of the earth, and doing without them: and for accomplishing many similar objects akin in their nature to the abolition of eagles by sprinkling salt on the tails of the race.	Среди этих болтунов был член Королевского суда Страйвер, ставший теперь весьма видной персоной; его голос раздавался громче других; он с необычайным апломбом распространялся о том, какие надо принять меры, чтобы стереть чернь с лица земли, подавал аристократам всякие советы, как им за это взяться, как уничтожить эту породу; все выходило удивительно просто, совсем как в рассказе о ловле орлов - их, как известно, переловить ничего не стоит, надо только насыпать им соли на хвост.
Him, Darnay heard with a particular feeling of objection; and Darnay stood divided between going away that he might hear no more, and remaining to interpose his word, when the thing that was to be, went on to shape itself out.	Его разглагольствования как-то особенно раздражали Дарнея; он несколько раз порывался уйти, чтобы не слышать всего этого, но в то же время его так и подмывало вступить в разговор и высказать им свое мнение; так он стоял в нерешительности, а тем временем случай решил его судьбу.
The House approached Mr. Lorry, and laying a soiled and unopened letter before him, asked if he had yet discovered any traces of the person to whom it was addressed?	К конторке мистера Лорри приблизился "сам" и, положив перед ним грязное завалявшееся нераспечатанное письмо, спросил его, нельзя ли разыскать человека, которому оно адресовано.
The House laid the letter down so close to Darnay that he saw the direction-the more quickly because it was his own right name.	Он положил письмо так близко от Дарнея, что тому невольно бросился в глаза написанный на конверте адрес и прежде всего бросилось в глаза его собственное имя.
The address, turned into English, ran:	Адрес в переводе на английский гласил:
"Very pressing.	"Очень спешно.
To Monsieur heretofore the Marquis St. Evremonde, of France. Confided to the cares of Messrs. Tellson and Co., Bankers, London, England."	Господину бывшему французскому маркизу Сент Эвремонду через банкирский дом Теллсона и Ко. Лондон, Англия".
On the marriage morning, Doctor Manette had made it his one urgent and express request to Charles Darnay, that the secret of this name should be-unless he, the Doctor, dissolved the obligation-kept inviolate between them.	В день свадьбы Чарльза Дарнея доктор Манетт взял с него клятвенное обещание, что он никому не откроет своего настоящего имени и что до тех пор, пока сам он не снимет с Дарнея этого обещания, оно останется тайной для всех, кроме них двоих.

Nobody else knew it to be his name; his own wife had no suspicion of the fact; Mr. Lorry could have none.	Никто, кроме них, и не знал его прежнего имени; даже его жена, не говоря уж о мистере Лорри.
"No," said Mr. Lorry, in reply to the House;	- Нет, - ответил мистер Лорри главе фирмы.
"I have referred it, I think, to everybody now here, and no one can tell me where this gentleman is to be found."	- Я спрашивал о нем всех, кто здесь бывает, никто ничего не может сказать об этом джентльмене.
The hands of the clock verging upon the hour of closing the Bank, there was a general set of the current of talkers past Mr. Lorry's desk.	Стрелки на часах уже показывали время закрытия банка, и публика стала расходиться; эмигранты, не переставая болтать, толпой повалили к выходу мимо конторки мистера Лорри.
He held the letter out inquiringly; and Monseigneur looked at it, in the person of this plotting and indignant refugee; and Monseigneur looked at it in the person of that plotting and indignant refugee; and This, That, and The Other, all had something disparaging to say, in French or in English, concerning the Marquis who was not to be found.	Мистер Лорри, держа на виду письмо, переданное ему "самим", останавливал каждого проходившего. И каждый из этой толпы возмущенных, озлобленных беглецов, взглянув на конверт, бросал по-английски или по-французски какое-нибудь презрительное замечание по адресу пропавшего маркиза.
"Nephew, I believe-but in any case degenerate successor-of the polished Marquis who was murdered," said one.	- Племянник, кажется никчемный субъект, и, к сожалению, наследник того достойнейшего маркиза, которого убили, - сказал один.
"Happy to say, I never knew him."	- Мне, к счастью, не приходилось с ним встречаться.
"A craven who abandoned his post," said another-this Monseigneur had been got out of Paris, legs uppermost and half suffocated, in a load of hay-"some years ago."	- Жалкий трус, изменивший своему долгу, -заметил другой. - Удрал из Парижа еще несколько лет тому назад, спрятавшись в возу с сеном, говорят, чуть не задохся, его еле живого вытащили за ноги.
"Infected with the new doctrines," said a third, eyeing the direction through his glass in passing; "set himself in opposition to the last Marquis, abandoned the estates when he inherited them, and left them to the ruffian herd.	- А, это тот, что заразился новыми веяниями, -сказал третий, прищурившись и разбирая в монокль надпись на конверте, - он был не в ладу со старым маркизом и, когда вступил во владение наследством, отказался от своих прав и отдал все этой подлой голытьбе.
They will recompense him now, I hope, as he deserves."	Вот теперь они его отблагодарят. Надо надеяться, он получит по заслугам!
"Hey?" cried the blatant Stryver. "Did he though?	- Как? Неужели он выкинул такую штуку? -воскликнул Страйвер.
Is that the sort of fellow?	- Хорош молодчик!
Let us look at his infamous name.	Дайте-ка я взгляну, как звать этого подлеца!
D-n the fellow!"	Ну и мерзавец!
Darnay, unable to restrain himself any longer, touched Mr. Stryver on the shoulder, and said:	Тут Дарней, который был не в силах больше сдерживаться, тронул его за плечо и сказал:
"I know the fellow."	- Я знаю этого человека.
"Do you, by Jupiter?" said Stryver.	- Вы знаете, вот как?
"I am sorry for it."	Ну, я вам не завидую, ей-богу, вас можно только пожалеть.

"Why?"	- Почему?
"Why, Mr. Darnay?	- Как почему, мистер Дарней?
D'ye hear what he did?	Вы слышали, какую он штуку выкинул?
Don't ask, why, in these times."	Вы знаете, какое сейчас время, и вы спрашиваете, почему?
"But I do ask why?"	- Да, спрашиваю, почему?
"Then I tell you again, Mr. Darnay, I am sorry for it.	- Ну, я могу только повторить, мне жаль вас, мистер Дарней.
I am sorry to hear you putting any such extraordinary questions.	И мне прискорбно слышать, что вы задаете такие странные вопросы.
Here is a fellow, who, infected by the most pestilent and blasphemous code of devilry that ever was known, abandoned his property to the vilest scum of the earth that ever did murder by wholesale, and you ask me why I am sorry that a man who instructs youth knows him?	Ведь этот молодчик, заразившийся самыми что ни на есть опасными, отвратительными мерзостными идеями, отдал свое состояние грязным подонкам, гнусным душегубам, убивающим направо и налево, а вы спрашиваете, почему мне прискорбно слышать от наставника юношества, что он водится с таким негодяем?
Well, but I'll answer you.	Хорошо, я отвечу вам.
I am sorry because I believe there is contamination in such a scoundrel.	Мне жаль вас потому, что вы подвергаетесь заразе, с такими людьми опасно водиться.
That's why."	Вот почему.
Mindful of the secret, Darnay with great difficulty checked himself, and said:	Дарней едва сдерживался, но, помня обещание хранить тайну, он пересилил себя и сказал:
"You may not understand the gentleman."	- Может статься, вы плохо понимаете этого джентльмена.
"I understand how to put you in a corner, Mr. Darnay," said Bully Stryver, "and I'll do it.	- Я прекрасно понимаю, что вам, собственно, нечего возразить, и вот я вас сейчас и припру к стенке, - злобно огрызнулся Страйвер.
If this fellow is a gentleman, I don't understand him.	- Если это, по-вашему, джентльмен, я действительно его не понимаю.
You may tell him so, with my compliments. You may also tell him, from me, that after abandoning his worldly goods and position to this butcherly mob, I wonder he is not at the head of them.	Так ему от меня и скажите, а заодно передайте, что я искренне удивляюсь, как это он, отдав свои владения и права озверелым убийцам, не догадался стать во главе этой разбойничьей шайки.
But, no, gentlemen," said Stryver, looking all round, and snapping his fingers,	О нет, господа, - продолжал он, окидывая взглядом стоящих кругом и пощелкивая пальцами.
"I know something of human nature, and I tell you that you'll never find a fellow like this fellow, trusting himself to the mercies of such precious prot?g?s.	- Я на своем веку достаточно изучил человеческую природу, и я вам скажу, господа, ни один из таких смутьянов никогда не рискнет довериться своим друзьям-приятелям.
No, gentlemen; he'll always show 'em a clean pair of heels very early in the scuffle, and sneak away."	Нет, его дело только мутить, а как дойдет до драки, он первый покажет пятки, только его и видели!

With those words, and a final snap of his fingers, Mr. Stryver shouldered himself into Fleet-street, amidst the general approbation of his hearers.	Закончив на этом свою речь, мистер Страйвер еще раз выразительно щелкнул пальцами и, провожаемый одобрительными возгласами своих слушателей, поспешно устремился к выходу и вскоре зашагал по Флит-стрит.
Mr. Lorry and Charles Darnay were left alone at the desk, in the general departure from the Bank.	Следом за ним разошлись все, и мистер Лорри с Чарльзом Дарнеем остались одни в конторе.
"Will you take charge of the letter?" said Mr. Lorry.	- Так вы возьметесь передать это письмо? -спросил мистер Лорри.
"You know where to deliver it?"	- Вы знаете, куда его доставить?
"I do."	- Да, знаю.
"Will you undertake to explain, that we suppose it to have been addressed here, on the chance of our knowing where to forward it, and that it has been here some time?"	- Вы объясните там, что письмо адресовали к нам, полагая, по-видимому, что мы знаем, куда его переслать, и оно у нас несколько залежалось.
"I will do so.	- Да, разумеется, объясню.
Do you start for Paris from here?"	Вы. наверно, поедете прямо отсюда?
"From here, at eight."	- Да, отсюда, в восемь часов.
"I will come back, to see you off."	- Я еще вернусь проводить вас.
Very ill at ease with himself, and with Stryver and most other men, Darnay made the best of his way into the quiet of the Temple, opened the letter, and read it. These were its contents:	Досадуя на себя и на Страйвера и чуть ли не на весь свет, Дарней пошел к Тэмплским воротам и, очутившись на тихой безлюдной улочке, распечатал письмо и стал читать его: вот что там было написано.
"Prison of the Abbaye, Paris. "June 21, 1792. "MONSIEUR HERETOFORE THE MARQUIS.	"Тюрьма Аббатства[48] июнь 21, 1792 Господин бывший маркиз!
"After having long been in danger of my life at the hands of the village, I have been seized, with great violence and indignity, and brought a long journey on foot to Paris. On the road I have suffered a great deal.	После, того как я долгое время жил в деревне под страхом смерти, меня схватили и силком, с угрозами и побоями, повели в Париж, весь путь заставили пешком отшагать, чего только я не натерпелся дорогой.
Nor is that all; my house has been destroyed-razed to the ground.	Но это еще не все: дом мой разорили дотла, сровняли с землей.
"The crime for which I am imprisoned, Monsieur heretofore the Marquis, and for which I shall be summoned before the tribunal, and shall lose my life (without your so generous help), is, they tell me, treason against the majesty of the people, in that I have acted against them for an emigrant.	Преступление, за которое меня засадили к тюрьму, господин бывший маркиз, и за которое меня будут судить и отрубят мне голову (если только вы не вступитесь за меня), это, как они говорят, - измена его величеству народу, - потому как я будто бы действовал ему во вред на службе у эмигранта.
It is in vain I represent that I have acted for them, and not against, according to your commands.	И сколько я им ни объясняю, что я по вашему приказанию действовал не во вред, а на пользу, -все напрасно.
It is in vain I represent that, before the sequestration of emigrant property, I had remitted the imposts they had ceased to pay; that I had collected no rent; that I had had recourse to no process.	Напрасно я им доказываю, что еще до того, как владения эмигрантов отошли в казну, я перестал взимать подати, не требовал арендной платы и не предъявлял никаких исков.

The only response is, that I have acted for an emigrant, and where is that emigrant?	Ответ на все один: я состоял на службе у эмигранта, и где он, этот эмигрант?
"Ah! most gracious Monsieur heretofore the Marquis, where is that emigrant?	Ах, милостивый господин мой бывший маркиз! Где же он, этот эмигрант?
I cry in my sleep where is he?	Я и во сне не перестаю стенать - где он?
I demand of Heaven, will he not come to deliver me? No answer.	Тщетно молю я небеса, боже милосердный, пошли его выручить меня.
Ah Monsieur heretofore the Marquis, I send my desolate cry across the sea, hoping it may perhaps reach your ears through the great bank of Tilson known at Paris!	Ах, господин бывший маркиз! К вам из-за моря взываю я, да не лишит меня господь последней надежды, что вы услышите мой отчаянный вопль, через славный банк Теллсона, известный в Париже.
"For the love of Heaven, of justice, of generosity, of the honour of your noble name, I supplicate you, Monsieur heretofore the Marquis, to succour and release me.	Ради господа бога и святой справедливости, вашим великодушием и честью вашего славного имени заклинаю вас, господин бывший маркиз, не откажите мне в помощи, придите, спасите меня!
My fault is, that I have been true to you.	Вся моя вина в том, что я до конца был предан вам.
Oh Monsieur heretofore the Marquis, I pray you be you true to me!	О господин бывший маркиз! Умоляю вас, не предавайте меня!
"From this prison here of horror, whence I every hour tend nearer and nearer to destruction, I send you, Monsieur heretofore the Marquis, the assurance of my dolorous and unhappy service.	Из страшного сего узилища, где час моей гибели надвигается все ближе и ближе, шлю вам, господин бывший маркиз, уверения в неизменной преданности на тяжкой моей горемычной службе.
"Your afflicted, "Gabelle."	Ваш злосчастный Габелль".
The latent uneasiness in Darnay's mind was roused to vigourous life by this letter.	Дарнея уже давно снедало какое-то смутное беспокойство, и это письмо всколыхнуло и потрясло его до глубины души.
The peril of an old servant and a good one, whose only crime was fidelity to himself and his family, stared him so reproachfully in the face, that, as he walked to and fro in the Temple considering what to do, he almost hid his face from the passersby.	Мысль о страшной угрозе, нависшей над его добрым старым слугой, вся вина которого была в том, что он верой и правдой служил его семье и ему, преследовала его неотступным укором; раздумывая, как ему поступить, он шагал взад и вперед по тихой улочке Тэмпла и с чувством самоуничижения и стыда прятал лицо от прохожих.
He knew very well, that in his horror of the deed which had culminated the bad deeds and bad reputation of the old family house, in his resentful suspicions of his uncle, and in the aversion with which his conscience regarded the crumbling fabric that he was supposed to uphold, he had acted imperfectly.	Он не скрывал от себя, что кровавое преступление, к коему привели чудовищные злодеяния и дурная слава хозяев старого замка, и страшные подозрения и неприязнь, какие внушал ему его родной дядя, и этот ненавистный разваливающийся уклад жизни, который ему полагалось поддерживать, - все это вызывало у него такое омерзение и ужас, что у него не хватило сил сделать то, что он намеревался сделать.

He knew very well, that in his love for Lucie, his renunciation of his social place, though by no means new to his own mind, had been hurried and incomplete.	Он понимал, что недостаточно было отказаться от своих нрав и привилегий, надо было довести задуманное до конца и самому позаботиться о том, чтобы все это претворилось в жизнь.
He knew that he ought to have systematically worked it out and supervised it, and that he had meant to do it, and that it had never been done.	Но, поглощенный своим чувством к Люси, он стремился как можно скорее вернуться в Англию, и так все это и осталось недоделанным.
The happiness of his own chosen English home, the necessity of being always actively employed, the swift changes and troubles of the time which had followed on one another so fast, that the events of this week annihilated the immature plans of last week, and the events of the week following made all new again; he knew very well, that to the force of these circumstances he had yielded:-not without disquiet, but still without continuous and accumulating resistance.	В мирном домашнем приюте, который он обрел в Англии, он наслаждался счастьем семейной жизни, много работал и не замечал, как идет время, а между тем грозные события следовали одно за другим с такой неудержимой стремительностью, что, если у него иной раз и возникали какие-то проекты, они через несколько дней оказывались никуда не годными.
That he had watched the times for a time of action, and that they had shifted and struggled until the time had gone by, and the nobility were trooping from France by every highway and byway, and their property was in course of confiscation and destruction, and their very names were blotting out, was as well known to himself as it could be to any new authority in France that might impeach him for it.	Он сознавал, что отступил перед этими трудностями, и хотя смутное беспокойство не покидало его, он не приложил никаких усилий преодолеть возникающие препятствия. И так время шло и он со дня на день менял и откладывал свои планы, выжидая благоприятного момента, пока, наконец, сам не понял, что время упущено: теперь уже было поздно, ничего нельзя было сделать, французские дворяне и помещики бежали из Франции, спасаясь, кто как может; усадьбы их пылали, имущество было конфисковано или разграблено, и самые имена их были вычеркнуты из списка живых.
But, he had oppressed no man, he had imprisoned no man; he was so far from having harshly exacted payment of his dues, that he had relinquished them of his own will, thrown himself on a world with no favour in it, won his own private place there, and earned his own bread.	Он уже был бессилен что-либо сделать и понимал это не хуже тех, кто сейчас вершил судьбы Франции и вправе был призвать его к ответу. Но он никого не притеснял, никого не сажал в тюрьму; он не только не пользовался своим правом взимать с крестьян арендную плату и поборы, но добровольно отказался от этого права, и не опираясь ни на кого, кроме себя, сам пробил себе дорогу в жизни и своим трудом зарабатывал себе на хлеб.
Monsieur Gabelle had held the impoverished and involved estate on written instructions, to spare the people, to give them what little there was to give-such fuel as the heavy creditors would let them have in the winter, and such produce as could be saved from the same grip in the summer-and no doubt he had put the fact in plea and proof, for his own safety, so that it could not but appear now.	Мосье Г абелль, оставшийся управлять перезаложенным, доведенным до полного разорения родовым поместьем, получил от него письменные указания заботиться о крестьянах, снабжать их всем, что уцелеет от жадных кредиторов, - зимой дровами, а летом - урожаем, который удастся спасти от запрета по долговым обязательствам, и нет сомнения, что мосье Г абелль представил в свое оправдание и его распоряжения и все доказательства того, что он действовал согласно им; в конце концов это же должно выясниться.