Повесть о двух городах - английский и русский параллельные тексты

Here, they were shown into a little room, where Charles Darnay was soon recruiting his strength with a good plain dinner and good wine: while Carton sat opposite to him at the same table, with his separate bottle of port before him, and his fully half-insolent manner upon him.	Услужающий проводил их к столику в отдельном маленьком закутке; Чарльз Дарней принялся усердно подкрепляться сытной едой и довольно приятным винцом; а мистер Картон, все с тем же развязно-вызывающим видом, расселся напротив него и заказал себе отдельно бутылку портвейна.
"Do you feel, yet, that you belong to this terrestrial scheme again, Mr. Darnay?"	- Ну, как, мистер Дарней, чувствуете вы теперь себя на месте в нашем бренном мире?
"I am frightfully confused regarding time and place; but I am so far mended as to feel that."	- Видите ли, что касается места и времени, насчет этого у меня еще как-то смутно в голове, но уж и то хорошо, что я сознаю это.
"It must be an immense satisfaction!"	- О да! Это, конечно, великое счастье!
He said it bitterly, and filled up his glass again: which was a large one.	Он сказал это весьма язвительным тоном и опять налил себе полный стакан, а стакан был не маленький.
"As to me, the greatest desire I have, is to forget that I belong to it.	- А вот у меня только одно желание, - как бы покрепче забыть, что я живу на этом свете.
It has no good in it for me-except wine like this-nor I for it.	Ничего хорошего я в нем не вижу, разве только вино!
So we are not much alike in that particular.	Да и от меня никому никакого проку нет.
Indeed, I begin to think we are not much alike in any particular, you and I."	Так что в этом отношении мы с вами не очень похожи, да, признаться, я думаю, что и во всем другом мы совсем не похожи.
Confused by the emotion of the day, and feeling his being there with this Double of coarse deportment, to be like a dream, Charles Darnay was at a loss how to answer; finally, answered not at all.	Еще не опомнившись от бурных переживаний этого богатого событиями дня и неожиданно очутившись с глазу на глаз со своим бесцеремонным двойником, Чарльз Дарней слушал его, точно во сне, и не знал, что ответить, и в конце концов так ничего и не ответил.
"Now your dinner is done," Carton presently said, "why don't you call a health, Mr. Darnay; why don't you give your toast?"	- Ну, вот вы и пообедали, - сказал Картон. - А теперь надо бы выпить за здоровье... кого бы? А, мистер Дарней? Не угодно ли вам произнести тост?
"What health?	- За чье здоровье?
What toast?"	Какой тост?
"Why, it's on the tip of your tongue. It ought to be, it must be, I'll swear it's there."	- Ну, полно, я ведь вижу, что он у вас на языке вертится, быть не может, чтобы я ошибался! Голову даю на отсечение!
"Miss Manette, then!"	- Ну, хорошо! Пьем за здоровье мисс Манетт!
"Miss Manette, then!"	- Ну, вот, то-то же! За мисс Манетт!
Looking his companion full in the face while he drank the toast, Carton flung his glass over his shoulder against the wall, where it shivered to pieces; then, rang the bell, and ordered in another.	И, глядя в упор на своего визави, пока тот не выпил до дна, Картон одним духом осушил свой стакан и швырнул его через плечо; стакан ударился о стену и разлетелся вдребезги. Картон позвонил и велел принести другой.

"That's a fair young lady to hand to a coach in the dark, Mr. Darnay!" he said, filling his new goblet.	- А приятно, должно быть, проводить вечерком и усадить в карету такую привлекательную юную леди, а, мистер Дарней? - сказал Картон, наливая себе еще стакан.
A slight frown and a laconic	Дарней поморщился и коротко бросил:
"Yes," were the answer.	- Да
"That's a fair young lady to be pitied by and wept for by! How does it feel?	- А когда такая прелестная, юная леди пожалеет да еще всплакнет о тебе, это уж должно быть совсем особенное ощущение!
Is it worth being tried for one's life, to be the object of such sympathy and compassion, Mr. Darnay?"	Может, стоит даже головой рискнуть, чтобы тебе вот так посочувствовали, пожалели тебя... Как вы полагаете, мистер Дарней?
Again Darnay answered not a word.	Дарней и это молча пропустил мимо ушей.
"She was mightily pleased to have your message, when I gave it her.	- А она, знаете, обрадовалась, когда я передал ей то, что вы просили.
Not that she showed she was pleased, but I suppose she was."	Она, правда, и виду не подала, но, по-моему, была рада.
The allusion served as a timely reminder to Darnay that this disagreeable companion had, of his own free will, assisted him in the strait of the day.	Тут Дарней, которого уже начали раздражать эти намеки, вовремя спохватился, припомнив внезапно, что именно этот его пренеприятный собеседник пришел ему сегодня на помощь в самый критический момент.
He turned the dialogue to that point, and thanked him for it.	Он поспешил перевести разговор на эту тему и от души поблагодарил его.
"I neither want any thanks, nor merit any," was the careless rejoinder.	- Да что мне ваша благодарность! Я ее ровно ничем не заслужил, - отмахнулся Картон.
"It was nothing to do, in the first place; and I don't know why I did it, in the second.	- Во-первых, мне решительно ничего не стоило это сделать, а потом я и сам даже не пойму, почему я это сделал.
Mr. Darnay, let me ask you a question."	Мистер Дарней, мне хочется задать вам один вопрос, разрешите?
"Willingly, and a small return for your good offices."	- Пожалуйста, я буду рад хоть чем-нибудь отплатить вам за вашу добрую услугу.
"Do you think I particularly like you?"	- Вам не кажется, что я питаю к вам какое-то особое расположение?
"Really, Mr. Carton," returned the other, oddly disconcerted,	- Да что вы, мистер Картон! - отвечал Дарней, чувствуя себя крайне неловко.
"I have not asked myself the question."	- Мне и в голову не приходило задавать себе такой вопрос.
"But ask yourself the question now."	- Ну, так задайте-ка сейчас!
"You have acted as if you do; but I don't think you do."	- Судя по вашим поступкам, можно было бы сказать, что это так, но я не думаю, что бы это было так.
"I don't think I do," said Carton.	- Я тоже этого не думаю, - сказал Картон.

"I begin to have a very good opinion of your understanding."	- Но я начинаю думать, что вы человек проницательный.
"Nevertheless," pursued Darnay, rising to ring the bell, "there is nothing in that, I hope, to prevent my calling the reckoning, and our parting without ill-blood on either side."	- Во всяком случае, я надеюсь, - заключил Дарней, вставая из-за стола и протягивая руку к звонку, -тут нет ничего такого, что помешало бы мне попросить принести счет, а нам с вами мирно расстаться.
Carton rejoining, "Nothing in life!"	- Разумеется! - подхватил Картон.
Darnay rang.	Дарней позвонил.
"Do you call the whole reckoning?" said Carton. On his answering in the affirmative, "Then bring me another pint of this same wine, drawer, and come and wake me at ten."	- Вы как - собираетесь платить за все? - спросил Картон и, получив утвердительный ответ, повернулся к лакею: - Тогда вот что, любезный; принеси-ка мне еще пинту этого самого вина, а потом разбуди меня ровно в десять.
The bill being paid, Charles Darnay rose and wished him good night.	Чарльз Дарней расплатился и пожелал Картону спокойной ночи.
Without returning the wish, Carton rose too, with something of a threat of defiance in his manner, and said,	Картон не ответил ему; вместо этого он поднялся и каким-то вызывающим тоном, почти угрожающе, произнес:
"A last word, Mr. Darnay: you think I am drunk?"	- Минутку, мистер Дарней. Еще два слова. Вы что, думаете, я пьян?
"I think you have been drinking, Mr. Carton."	- Мне кажется, вы немножко выпили, мистер Картон.
"Think?	- Вам кажется!
You know I have been drinking."	Вы же видели, что я пил.
"Since I must say so, I know it."	- Ну, если хотите, - да, видел.
"Then you shall likewise know why.	- Так вот, я вам скажу, почему я пью.
I am a disappointed drudge, sir. I care for no man on earth, and no man on earth cares for me."	Я человек отпетый, законченный неудачник, человек, который сам на себя хомут надел. И на всем свете никому до меня дела нет и мне ни до кого дела нет.
"Much to be regretted.	- Очень жаль.
You might have used your talents better."	Мне кажется, вы могли бы найти лучшее применение своим способностям.
"May be so, Mr. Darnay; may be not.	- Может быть, да, мистер Дарней, а может быть, и нет.
Don't let your sober face elate you, however; you don't know what it may come to.	Но вы сами-то, знаете, не очень обольщайтесь вашей хваленой трезвостью! Кто знает, куда еще она вас заведет.
Good night!"	Покойной ночи!
When he was left alone, this strange being took up a candle, went to a glass that hung against the wall, and surveyed himself minutely in it.	Оставшись один, этот странный человек взял свечу, подошел к зеркалу, висевшему на стене, и начал внимательно себя разглядывать.

"Do you particularly like the man?" he muttered, at his own image; "why should you particularly like a man who resembles you?	- Так как же ты питаешь к нему расположение? -пробормотал он, обращаясь к себе в зеркале. - А что, собственно, тебе может нравиться в человеке, который на тебя похож?
There is nothing in you to like; you know that.	В тебе-то ровно ничего нет, что могло бы понравиться, и ты это отлично знаешь.
Ah, confound you!	Ах, будь ты проклят!
What a change you have made in yourself!	Ну, что ты с собой натворил!
A good reason for taking to a man, that he shows you what you have fallen away from, and what you might have been!	Вот уж действительно, дался тебе этот человек! -глядишь на него, сравниваешь и видишь: "Да, вот ты, брат, во что превратился, а вот чем ты мог быть!
Change places with him, and would you have been looked at by those blue eyes as he was, and commiserated by that agitated face as he was?	Что, если б ты сегодня был на его месте, глядели бы на тебя вот так эти синие глазки, посчастливилось бы тебе увидеть такое живое участие на этом взволнованном личике?
Come on, and have it out in plain words! You hate the fellow."	Эх, да что там говорить, признайся прямо, - ты этого человека просто ненавидишь!"
He resorted to his pint of wine for consolation, drank it all in a few minutes, and fell asleep on his arms, with his hair straggling over the table, and a long winding-sheet in the candle dripping down upon him.	И он прибег за утешением к бутылке портвейна; через несколько минут она была уже пуста, а он спал мертвым сном; голова его свалилась на руки, взлохмаченные волосы свесились на стол, и капли сала от оплывающей свечи падали на них и застывали, свиваясь длинной белой пеленой.
V. The Jackal	Глава V Шакал
Those were drinking days, and most men drank hard.	В те дни выпивка не считалась зазорным делом, и большинство мужчин привыкли пить много.
So very great is the improvement Time has brought about in such habits, that a moderate statement of the quantity of wine and punch which one man would swallow in the course of a night, without any detriment to his reputation as a perfect gentleman, would seem, in these days, a ridiculous exaggeration.	С тех пор нравы значительно улучшились, и люди настолько отстали от этой привычки, что если бы подсчитать в среднем, какое количество спиртного вливал в себя за один вечер какой-нибудь джентльмен - без всякого ущерба для своей репутации порядочного человека, - то ныне это показалось бы диким преувеличением.
The learned profession of the law was certainly not behind any other learned profession in its Bacchanalian propensities; neither was Mr. Stryver, already fast shouldering his way to a large and lucrative practice, behind his compeers in this particular, any more than in the drier parts of the legal race.	В этой приверженности Бахусу ученые служители закона, разумеется, не отставали от представителей иных профессий. А мистер Страйвер, усердно пробивавший себе путь к широкой и доходной практике, не отставал от своих ученых собратьев ни в этих возлияниях, ни на более сухом поприще служения закону.
A favourite at the Old Bailey, and eke at the Sessions, Mr. Stryver had begun cautiously to hew away the lower staves of the ladder on which he mounted.	Любимец Олд-Бейли, равно как и его выездных сессий, мистер Страйвер начал уже потихоньку отсекать нижние ступеньки лестницы, по которой он проворно пробирался вверх.

Sessions and Old Bailey had now to summon their favourite, specially, to their longing arms; and shouldering itself towards the visage of the Lord Chief Justice in the Court of King's Bench, the florid countenance of Mr. Stryver might be daily seen, bursting out of the bed of wigs, like a great sunflower pushing its way at the sun from among a rank garden-full of flaring companions.	И сессиям и самому Олд-Бейли ныне приходилось всячески умасливать своего любимца, дабы залучить его в свои объятья; проталкиваясь все ближе и ближе к лучезарному лику Верховного Судьи, мистер Страйвер пустил крепкие корни в Королевском суде[19], и его цветущая физиономия, словно громадный подсолнечник, неизменно обращенный к солнцу, высоко поднималась над грядами париков, теснившихся вкруг него, наподобие буйного чертополоха.
It had once been noted at the Bar, that while Mr. Stryver was a glib man, and an unscrupulous, and a ready, and a bold, he had not that faculty of extracting the essence from a heap of statements, which is among the most striking and necessary of the advocate's accomplishments.	Было время, когда в судейской среде поговаривали, что, хотя мистер Страйвер и очень дошлый человек, ловкач и проныра, и язык у него подвешен неплохо, - однако он не способен толком разобраться в деле и выхватить из него быстро самую суть, а ведь это и есть то, первейшей важности, качество, по которому узнается хороший адвокат.
But, a remarkable improvement came upon him as to this.	Однако с некоторых пор с мистером Страйвером произошла разительная перемена.
The more business he got, the greater his power seemed to grow of getting at its pith and marrow; and however late at night he sat carousing with Sydney Carton, he always had his points at his fingers' ends in the morning.	Чем больше он набирал себе дел, тем искуснее он их распутывал, и как бы поздно ни засиживался он по ночам за бутылкой с Сидни Картоном, утром он уже прекрасно знал, как надлежит повернуть дело в суде, и все у него было как на ладони.
Sydney Carton, idlest and most unpromising of men, was Stryver's great ally.	Сидни Картон был лентяй, каких свет не видывал, никто не ждал от него ничего путного, но он был большим приятелем Страйвера.
What the two drank together, between Hilary Term and Michaelmas, might have floated a king's ship.	Сколько спиртного эти приятели умудрялись влить в себя в промежуток между январской сессией и Михайловым днем[20], - даже и сказать невозможно: сущее море разливанное, наверное в нем можно было бы потопить целый корабль королевского флота.
Stryver never had a case in hand, anywhere, but Carton was there, with his hands in his pockets, staring at the ceiling of the court; they went the same Circuit, and even there they prolonged their usual orgies late into the night, and Carton was rumoured to be seen at broad day, going home stealthily and unsteadily to his lodgings, like a dissipated cat.	По какому бы делу ни выступал в суде Страйвер, Картон всегда был тут как тут, - руки в карманах, он сидел, задрав голову, и глядел в потолок; и на выездные сессии они тоже ездили вместе и так же пьянствовали по ночам; и, говорят, бывало, уж день на дворе, а Картон только еще плетется к себе домой, еле переставляя ноги, крадется, точно нашкодивший кот.
At last, it began to get about, among such as were interested in the matter, that although Sydney Carton would never be a lion, he was an amazingly good jackal, and that he rendered suit and service to Stryver in that humble capacity.	Наконец среди тех, кто любит совать нос в такие дела, стали поговаривать, что хотя Картон никогда не сделается знаменитостью и льва из него не получится, зато в качестве шакала он поистине незаменим, и в этой-то скромной роли он и подвизается у Страйвера.
"Ten o'clock, sir," said the man at the tavern, whom he had charged to wake him-"ten o'clock, sir."	- Десять часов, сэр, - сказал Картону трактирный слуга, которому он приказал разбудить себя, -ровно десять часов, сэр.

"What's the matter?"	- Что, что такое?
"Ten o'clock, sir."	- Десять часов, сэр.
"What do you mean?	- Что вы говорите?
Ten o'clock at night?"	Десять часов?
"Yes, sir.	Вечера?
Your honour told me to call you."	- Да, сэр.
"Oh!	Ваша милость велели разбудить вас.
I remember.	- А, да, действительно!
Very well, very well."	Очень хорошо, очень хорошо.
After a few dull efforts to get to sleep again, which the man dexterously combated by stirring the fire continuously for five minutes, he got up, tossed his hat on, and walked out.	После нескольких попыток снова погрузиться в сон, попыток, которые исполнительный слуга неукоснительно пресекал тем, что по целых пять минут не переставая громыхал кочергой в камине, Картон, наконец, вскочил, схватил шляпу и вышел.
He turned into the Temple, and, having revived himself by twice pacing the pavements of King's Bench-walk and Paper-buildings, turned into the Stryver chambers.	Он зашагал к Тэмплу, прошелся раз-другой туда и обратно, мимо здания Королевского суда и Судебного архива и, наконец, придя в себя, двинулся к Страйверу.
The Stryver clerk, who never assisted at these conferences, had gone home, and the Stryver principal opened the door.	Клерк Страйвера, никогда не присутствовавший на этих бдениях, уже ушел, и Картону открыл сам принципал Страйвер.
He had his slippers on, and a loose bed-gown, and his throat was bare for his greater ease.	Он был в ночных туфлях и халате, распахнутом на груди.
He had that rather wild, strained, seared marking about the eyes, which may be observed in all free livers of his class, from the portrait of Jeffries downward, and which can be traced, under various disguises of Art, through the portraits of every Drinking Age.	Глаза у него были воспалены, взгляд тяжелый, остановившийся и словно озверелый. Такие глаза бывают у людей, ведущих разгульную жизнь, в особенности у судейских; мы можем наблюдать это, невзирая на все прикрасы искусства, на целом ряде портретов, начиная с Джефриса[21] и далее по всей портретной галерее Пьющих Веков.
"You are a little late, Memory," said Stryver.	- А ты сегодня что-то запоздал мистер Память-Наша! - встретил его Страйвер.
"About the usual time; it may be a quarter of an hour later."	- Всегда в это время прихожу, ну, может, на четверть часа и опоздал.
They went into a dingy room lined with books and littered with papers, where there was a blazing fire. A kettle steamed upon the hob, and in the midst of the wreck of papers a table shone, with plenty of wine upon it, and brandy, and rum, and sugar, and lemons.	В пыльной, неприбранной комнате с книжными полками по стенам везде были навалены бумаги; в ярко пылавшем камине на решетке кипел котелок, а посреди комнаты, окруженный всем этим бумажным хламом, красовался стол и на нем шеренга бутылок, - разные вина, коньяк, ром, а сверх того - лимоны и сахар.
"You have had your bottle, I perceive, Sydney."	- А ты, Сидни, уже успел опрокинуть бутылочку, я вижу.
"Two to-night, I think.	- Да, пожалуй, даже две.

I have been dining with the day's client; or seeing him dine-it's all one!"	Я ужинал с нашим сегодняшним клиентом; то есть, не ужинал, - смотрел, как он ужинает, но это, собственно, одно и то же.
"That was a rare point, Sydney, that you brought to bear upon the identification.	- Здорово ты сегодня с вашим сходством очную ставку провалил!
How did you come by it?	И как это тебя осенило?
When did it strike you?"	С чего это тебе в голову пришло?
"I thought he was rather a handsome fellow, and I thought I should have been much the same sort of fellow, if I had had any luck."	- Да так, просто глядел на него и думал, - а ведь красивый малый! А потом как-то невольно себя вспомнил, и вдруг мне ясно представилось: а ведь и я мог бы быть таким, коли бы не мое невезенье проклятое!
Mr. Stryver laughed till he shook his precocious paunch.	В ответ мистер Страйвер захохотал так, что его преждевременно нажитое брюшко так и заходило ходуном.
"You and your luck, Sydney!	- А ну тебя с твоим невезеньем, Сидни! Ха-ха-ха!
Get to work, get to work."	Садись-ка за работу, давно пора.
Sullenly enough, the jackal loosened his dress, went into an adjoining room, and came back with a large jug of cold water, a basin, and a towel or two.	Шакал угрюмо расстегнул камзол, прошел в соседнюю комнату и притащил оттуда большой кувшин холодной воды, таз и два полотенца.
Steeping the towels in the water, and partially wringing them out, he folded them on his head in a manner hideous to behold, sat down at the table, and said,	Намочив полотенца в тазу с водой, он слегка отжал их и обмотал себе голову, да так нескладно, что на него стало страшно смотреть; затем, усевшись за стол, сказал:
"Now I am ready!"	- Готово. Давай.
"Not much boiling down to be done to-night, Memory," said Mr. Stryver, gaily, as he looked among his papers.	- Сегодня нам уж не так много выжимать, мистер Память, - весело сказал Страйвер, разбирая бумаги.
"How much?"	- А дел-то много?
"Only two sets of them."	- Всего два.
"Give me the worst first."	- Давай сюда, которое позабористей.
"There they are, Sydney.	- Бери оба, Сидни.
Fire away!"	Валяй, жми вовсю.
The lion then composed himself on his back on a sofa on one side of the drinking-table, while the jackal sat at his own paper-bestrewn table proper, on the other side of it, with the bottles and glasses ready to his hand.	И лев растянулся на кушетке возле стола, уставленного бутылками, а шакал, усевшись напротив, разложил свои бумаги на столе с другой стороны; бутылки и стаканы стояли наготове тут же у него под рукой.

Both resorted to the drinking-table without stint, but each in a different way; the lion for the most part reclining with his hands in his waistband, looking at the fire, or occasionally flirting with some lighter document; the jackal, with knitted brows and intent face, so deep in his task, that his eyes did not even follow the hand he stretched out for his glass-which often groped about, for a minute or more, before it found the glass for his lips.	Оба они то и дело прикладывались к угощению, однако каждый по-своему: лев отхлебывал не спеша, со смаком, развалившись на кушетке, засунув руки за пояс, поглядывая на горящий камин, а иной раз пробегая глазами какую-нибудь записочку для памяти; тогда как шакал, свирепо сдвинув брови, сосредоточив все свое внимание, так впился в работу, что глаза его не двигались, когда рука тянулась к стакану, и случалось, что ему приходилось несколько секунд шарить по столу, прежде чем он мог нащупать стакан и поднести его к губам.
Two or three times, the matter in hand became so knotty, that the jackal found it imperative on him to get up, and steep his towels anew.	Раза два, три он, по-видимому, натыкался на такую неразбериху в деле, что срывался с места и бежал снова мочить полотенца.
From these pilgrimages to the jug and basin, he returned with such eccentricities of damp headgear as no words can describe; which were made the more ludicrous by his anxious gravity.	Из этих паломничеств к кувшину и тазу он всякий раз возвращался в новом невообразимом головном уборе, и это производило тем более дикое впечатление, что лицо его сохраняло все то же мучительно сосредоточенное выражение.
At length the jackal had got together a compact repast for the lion, and proceeded to offer it to him.	Наконец шакал приготовил своему льву изрядную порцию свежанины и стал подавать ему кусок за куском.
The lion took it with care and caution, made his selections from it, and his remarks upon it, and the jackal assisted both.	Лев жевал осторожно и тщательно, время от времени делая какие-то выборки и заметки, а шакал помогал ему и в этом.
When the repast was fully discussed, the lion put his hands in his waistband again, and lay down to meditate.	Когда все, наконец, было прожевано и проглочено, лев опять улегся на диван и, сложив руки на животе, погрузился в размышления.
The jackal then invigorated himself with a bumper for his throttle, and a fresh application to his head, and applied himself to the collection of a second meal; this was administered to the lion in the same manner, and was not disposed of until the clocks struck three in the morning.	А шакал, промочив горло и заново оснастив голову мокрыми полотенцами, принялся готовить второе блюдо; потом он опять кусок за куском стал подносить его льву, и когда со всем этим, наконец, было покончено, часы пробили три.
"And now we have done, Sydney, fill a bumper of punch," said Mr. Stryver.	- Ну, теперь, кажется, все, Сидни, - сказал Страйвер. - Дернем-ка по стаканчику пунша.
The jackal removed the towels from his head, which had been steaming again, shook himself, yawned, shivered, and complied.	Шакал стащил с головы полотенца, от которых валил пар, поежился, потянулся, мрачно зевнул и налил стаканы.
"You were very sound, Sydney, in the matter of those crown witnesses to-day.	- Здорово ты все предусмотрел насчет сегодняшних свидетельских показаний.
Every question told."	Каждую мелочь продумал, да как трезво!
"I always am sound; am I not?"	- А я всегда трезво рассуждаю. Разве не так?
"I don't gainsay it.	- Спорить не приходится.
What has roughened your temper?	Что это ты сегодня в таких растерзанных чувствах?
Put some punch to it and smooth it again."	Ну-ка хлебни еще пуншу, это тебя успокоит.

With a deprecatory grunt, the jackal again complied.	Шакал буркнул какое-то ругательство, однако выпил.
"The old Sydney Carton of old Shrewsbury School," said Stryver, nodding his head over him as he reviewed him in the present and the past, "the old seesaw Sydney.	- Все тот же Сидни Картон из Шрузберийской школы[22], - промолвил Страйвер, поглядывая на Картона, и задумчиво покачал головой, словно представляя себе рядом с теперешним того, прежнего Картона.
Up one minute and down the next; now in spirits and now in despondency!"	- Сидни-Волчок, - крутится весело, звенит, а через минуту, гляди, выдохся и на бок валится.
"Ah!" returned the other, sighing: "yes!	- Ах! - вздохнул Картон.
The same Sydney, with the same luck.	- Да... Все тот же Сидни и все так же ему чертовски везет.
Even then, I did exercises for other boys, and seldom did my own."	И тогда уж, бывало, другим пишу сочинения, а к своему рук не приложу.
"And why not?"	- Ну, а почему это?
"God knows.	- А бог его знает.
It was my way, I suppose."	Так уж оно повелось - ну и вошло в привычку.
He sat, with his hands in his pockets and his legs stretched out before him, looking at the fire.	Он сидел, засунув руки в карман, вытянув ноги и уставившись в камин.
"Carton," said his friend, squaring himself at him with a bullying air, as if the fire-grate had been the furnace in which sustained endeavour was forged, and the one delicate thing to be done for the old Sydney Carton of old Shrewsbury School was to shoulder him into it, "your way is, and always was, a lame way.	- Картон! - сказал его приятель, усаживаясь поудобнее и наклоняясь к нему с таким решительным видом, как будто камин, куда тот глядел, был наковальней, где ковались стойкие усилия, и единственное доброе дело, которое можно было сделать для Сидни Картона, это пихнуть его туда. - Плохо, что так повелось, и так оно у тебя и всегда было.
You summon no energy and purpose.	Нет того, чтобы поставить перед собой цель и добиваться своего.
Look at me."	Погляди на меня.
"Oh, botheration!" returned Sydney, with a lighter and more good-humoured laugh, "don't you be moral!"	- А ну тебя! - невольно рассмеявшись, отмахнулся Сидни и даже как будто повеселел немного. -Кому-кому, а уж тебе-то, право, не к лицу мораль разводить.
"How have I done what I have done?" said Stryver; "how do I do what I do?"	- Ну а все-таки, как я сумел добиться того, чего я добился? Кому я обязан возможностью делать то, что я теперь делаю?
"Partly through paying me to help you, I suppose.	- Да отчасти и мне, ты же мне платишь за мою помощь.
But it's not worth your while to apostrophise me, or the air, about it; what you want to do, you do.	Только стоит ли на эту тему ораторствовать! Ты что захотел сделать - то и делаешь.
You were always in the front rank, and I was always behind."	Ты всегда был в первых рядах, а я всегда плелся позади.
"I had to get into the front rank; I was not born there, was I?"	- Но ведь и мне же пришлось пробиваться в первые ряды. Не родился же я там.

"I was not present at the ceremony; but my opinion is you were," said Carton.	- Я, правда, не присутствовал при этом событии, но мне кажется, ты там и родился, - сказал Картон, расхохотавшись.
At this, he laughed again, and they both laughed.	И оба захохотали.
"Before Shrewsbury, and at Shrewsbury, and ever since Shrewsbury," pursued Carton, "you have fallen into your rank, and I have fallen into mine.	- И до Шрузбери, и в Шрузбери, и после Шрузбери, - продолжал Картон, - ты всегда пробирался в первые ряды, а я тащился позади.
Even when we were fellow-students in the Student-Quarter of Paris, picking up French, and French law, and other French crumbs that we didn't get much good of, you were always somewhere, and I was always nowhere."	Даже когда мы с тобой студентами были в Латинском квартале[23] в Париже и долбили французские вокабулы и французское право, и всякие крохи прочей французской учености, от которой нам с тобой было немного проку, ты всегда ухитрялся пробраться куда-то, а я никуда не мог попасть.
"And whose fault was that?"	- А кто в этом виноват?
"Upon my soul, I am not sure that it was not yours.	- Да, сказать по совести, я иногда думаю, что ты.
You were always driving and riving and shouldering and passing, to that restless degree that I had no chance for my life but in rust and repose.	Ты так всегда лез вперед, пробивался, толкал, нажимал, что за тобой никак нельзя было угнаться, ну, я никуда и не лез, сидел себе смирно.
It's a gloomy thing, however, to talk about one's own past, with the day breaking.	Однако какая это тоска смертная - сидеть на рассвете и вспоминать прошлое!
Turn me in some other direction before I go."	Не найдется ли у тебя какой-нибудь другой пищи для размышлений мне на дорогу?
"Well then! Pledge me to the pretty witness," said Stryver, holding up his glass.	- Хорошо, давай чокнемся, - сказал Страйвер, поднимая стакан, - выпьем за здоровье хорошенькой свидетельницы.
"Are you turned in a pleasant direction?"	Это более аппетитная пища, не правда ли?
Apparently not, for he became gloomy again.	По-видимому, это было не так, потому что Картон опять сделался темнее тучи.
"Pretty witness," he muttered, looking down into his glass.	- Хорошенькая свидетельница! - пробормотал он, глядя в свой стакан.
"I have had enough of witnesses to-day and to-night; who's your pretty witness?"	- Хватит с меня свидетелей на весь сегодняшний день да еще и на ночь. Какая такая хорошенькая свидетельница?
"The picturesque doctor's daughter, Miss Manette."	- Дочка этого представительного доктора, мисс Манетт.
"She pretty?"	- Это она-то хорошенькая?
"Is she not?"	- А что, не хороша?
"No."	- Нет.
"Why, man alive, she was the admiration of the whole Court!"	- Да ты, наверно, ослеп? Весь суд глаз отвести не мог.
"Rot the admiration of the whole Court!	- Плевать мне на твой суд!
Who made the Old Bailey a judge of beauty?	Подумаешь, какие знатоки в Олд-Бейли, ценители красоты!

She was a golden-haired doll!"	Кукла желтоволосая, и все.
"Do you know, Sydney," said Mr. Stryver, looking at him with sharp eyes, and slowly drawing a hand across his florid face: "do you know, I rather thought, at the time, that you sympathised with the golden-haired doll, and were quick to see what happened to the golden-haired doll?"	- Вот как! А знаешь, Сидни, - сказал Страйвер, не сводя с него сверлящего взгляда и медленно потирая свои багровые щеки, - мне ведь даже показалось, что ты проникся участием к этой желтоволосой кукле, ты довольно быстро заметил, когда с ней что-то случилось, с этой желтоволосой куклой!
"Quick to see what happened!	- Заметил, что случилось!
If a girl, doll or no doll, swoons within a yard or two of a man's nose, he can see it without a perspective-glass.	Да если у тебя перед самым носом девчонка хлопается в обморок, кукла она или не кукла, - как же этого не заметить? Для этого подзорной трубы не надо.
I pledge you, but I deny the beauty. And now I'll have no more drink; I'll get to bed."	Выпить я с тобой выпью, но вот насчет того, что она красотка, извини, не могу согласиться... И больше ни капли, хватит! Домой, спать!
When his host followed him out on the staircase with a candle, to light him down the stairs, the day was coldly looking in through its grimy windows.	Когда хозяин пошел проводить его со свечой, чтобы посветить ему на лестнице, день уже тускло посматривал в грязные, немытые окна.
When he got out of the house, the air was cold and sad, the dull sky overcast, the river dark and dim, the whole scene like a lifeless desert.	Картон вышел на улицу, и на него пахнуло холодом и уныньем. Серое небо нависло тяжелыми тучами; река катилась темная, свинцовая, и город казался вымершей пустыней.
And wreaths of dust were spinning round and round before the morning blast, as if the desert-sand had risen far away, and the first spray of it in its advance had begun to overwhelm the city.	Ветер налетал мелкими порывами, взвивал редкие облачка пыли, и они клубились, клубились в воздухе словно предвестники надвигающейся неизвестно откуда песчаной бури, которая собирается засыпать весь город.
Waste forces within him, and a desert all around, this man stood still on his way across a silent terrace, and saw for a moment, lying in the wilderness before him, a mirage of honourable ambition, self-denial, and perseverance.	Один в этой пустыне, обступившей его со всех сторон и словно показывающей ему его собственное опустошение, Картон остановился у парапета, глядя на спящий город, и вдруг перед глазами его вырос сияющий мираж, мираж благородного честолюбия, стойкости и самоотречения.
In the fair city of this vision, there were airy galleries from which the loves and graces looked upon him, gardens in which the fruits of life hung ripening, waters of Hope that sparkled in his sight.	В чудесном городе этого сказочного виденья высились воздушные террасы, откуда на него смотрели гении и грации, в цветущих садах зрели плоды жизни и били, сверкая, светлые ключи надежд.
A moment, and it was gone.	Миг - и виденье исчезло.
Climbing to a high chamber in a well of houses, he threw himself down in his clothes on a neglected bed, and its pillow was wet with wasted tears.	Свернув в темный двор, похожий на каменный колодец, он поднялся к себе наверх, под самую крышу, бросился, не раздеваясь, на убогую кровать и уткнулся лицом в подушку; и она тотчас же стала мокрой от его бессильных слез.

Sadly, sadly, the sun rose; it rose upon no sadder sight than the man of good abilities and good emotions, incapable of their directed exercise, incapable of his own help and his own happiness, sensible of the blight on him, and resigning himself to let it eat him away.	Печально, печально поднялось солнце и осветило печальное зрелище, ибо что может быть печальнее, нежели человек с богатыми дарованьями и благородными чувствами, который не сумел найти им настоящее применение, не сумел помочь себе, позаботиться о счастье своем, побороть обуявший его порок, а покорно предался ему на свою погибель.
VI. Hundreds of People	Глава VI Толпы народу
The quiet lodgings of Doctor Manette were in a quiet street-corner not far from Soho-square.	Тихий домик доктора Манетта стоял на углу маленькой улочки неподалеку от площади Сохо.
On the afternoon of a certain fine Sunday when the waves of four months had rolled over the trial for treason, and carried it, as to the public interest and memory, far out to sea, Mr. Jarvis Lorry walked along the sunny streets from Clerkenwell where he lived, on his way to dine with the Doctor.	Однажды после полудня в погожий воскресный день, спустя четыре месяца после описанного нами суда по делу об измене, когда все это уже давно изгладилось из памяти людской и потонуло в волнах забвения, мистер Джарвис Лорри шел не спеша по солнечной улице, направляясь из Клеркенуэла, где он жил, к доктору Манетту обедать.
After several relapses into business-absorption, Mr. Lorry had become the Doctor's friend, and the quiet street-corner was the sunny part of his life.	Мистер Лорри, который в своем деловом усердии ото всего отгораживался делами, в конце концов подружился с доктором, и мирный домик на углу тихой улочки стал для него солнечной стороной его жизни.
On this certain fine Sunday, Mr. Lorry walked towards Soho, early in the afternoon, for three reasons of habit.	В этот погожий воскресный день у мистера Лорри для столь раннего путешествия в Сохо были три повода, которые уже стали для него чем-то привычным.
Firstly, because, on fine Sundays, he often walked out, before dinner, with the Doctor and Lucie; secondly, because, on unfavourable Sundays, he was accustomed to be with them as the family friend, talking, reading, looking out of window, and generally getting through the day; thirdly, because he happened to have his own little shrewd doubts to solve, and knew how the ways of the Doctor's household pointed to that time as a likely time for solving them.	Во-первых, если в воскресенье стояла хорошая погода, он до обеда шел погулять с доктором и Люси; во-вторых, если погода, наоборот, не располагала к прогулке, он привык коротать с ними время в качестве друга дома, беседовать, читать, смотреть в окно, - словом, проводить с ними весь воскресный день; и, наконец, в-третьих, случалось, что ему иной раз нужно было разрешить кой-какие вопросы и сомнения, и он, зная распорядок дня в доме доктора, полагал, что в воскресенье всего удобнее улучить для этого время.
A quainter corner than the corner where the Doctor lived, was not to be found in London.	Вряд ли во всем Лондоне можно было найти более уютный уголок, нежели тот, где жил доктор Манетт.
There was no way through it, and the front windows of the Doctor's lodgings commanded a pleasant little vista of street that had a congenial air of retirement on it.	Дом стоял на углу тупика, и из окон докторского дома открывался приятный вид на маленькую пустынную улочку, от которой веяло покоем и уединением.

There were few buildings then, north of the Oxford-road, and forest-trees flourished, and wild flowers grew, and the hawthorn blossomed, in the now vanished fields. As a consequence, country airs circulated in Soho with vigorous freedom, instead of languishing into the parish like stray paupers without a settlement; and there was many a good south wall, not far off, on which the peaches ripened in their season.	В то время к северу от оксфордской дороги было еще мало строений; кругом росли густые купы деревьев, далеко простирались исчезнувшие ныне луга, пестревшие полевыми цветами и пышным боярышником, и свежий сельский воздух свободно проникал в Сохо, а не жался к заборам, как нищий, забредший в чужой приход и не имеющий собственного пристанища[24]. А на глинобитных стенах, обращенных на юг, вызревали в свое время персики.
The summer light struck into the corner brilliantly in the earlier part of the day; but, when the streets grew hot, the corner was in shadow, though not in shadow so remote but that you could see beyond it into a glare of brightness.	Летом с раннего утра тупичок утопал в солнечном свете, а днем, когда улица накалялась от зноя, он погружался в тень, но тень эта была не слишком густой, сквозь нее проступало мягкое сиянье дня.
It was a cool spot, staid but cheerful, a wonderful place for echoes, and a very harbour from the raging streets.	Это был прохладный уголок, тихий, но приветливый, мирная пристань, где вы отдыхали вдали от уличного грохота и где только гулкое эхо причудливо повторяло все звуки.
There ought to have been a tranquil bark in such an anchorage, and there was.	В этой пристани должно было стоять на причале мирное суденышко, - и так оно и было.
The Doctor occupied two floors of a large stiff house, where several callings purported to be pursued by day, but whereof little was audible any day, and which was shunned by all of them at night.	Квартира доктора помещалась в двух этажах просторного тихого дома, во дворе которого днем занимались, по-видимому, различными ремеслами; но даже и днем мастеров почти не было слышно, а вечером они и совсем не показывались.
In a building at the back, attainable by a courtyard where a plane-tree rustled its green leaves, church-organs claimed to be made, and silver to be chased, and likewise gold to be beaten by some mysterious giant who had a golden arm starting out of the wall of the front hall-as if he had beaten himself precious, and menaced a similar conversion of all visitors.	Во флигеле позади дома, в глубине двора, где шелестела зеленая листва большого платана, приютилась органная мастерская, и также, судя по вывеске, обретался серебряных дел мастер, а громадная золотая рука, выраставшая прямо из стены над входной дверью, принадлежала, по-видимому, некоему таинственному великану-золотобойцу, который, превратив себя в драгоценный металл, грозился поступить точно так же и со всеми своими заказчиками.
Very little of these trades, or of a lonely lodger rumoured to live up-stairs, or of a dim coach-trimming maker asserted to have a counting-house below, was ever heard or seen.	Но этих мастеров, так же как и одинокого жильца, который, как говорили, жил где-то на самом верху, и неуловимого каретника, снимавшего нижнее помещение под контору, редко можно было увидеть или услышать.
Occasionally, a stray workman putting his coat on, traversed the hall, or a stranger peered about there, or a distant clink was heard across the courtyard, or a thump from the golden giant.	Лишь иногда кто-нибудь из подмастерьев, натягивая на ходу куртку на плечи, появлялся в сенях или какой-нибудь пришелец неуверенно заглядывал в ворота, да время от времени со двора доносилось негромкое позвякиванье или глухой стук молотка золотого исполина.

These, however, were only the exceptions required to prove the rule that the sparrows in the plane-tree behind the house, and the echoes in the corner before it, had their own way from Sunday morning unto Saturday night.	Но это были редкие исключения, которые лишь подтверждали общее правило, в силу коего воробьи на платане позади дома, равно как и эхо в тупике перед домом, с раннего утра в воскресенье и до вечера субботы, чувствовали себя здесь полными хозяевами.
Doctor Manette received such patients here as his old reputation, and its revival in the floating whispers of his story, brought him.	Доктор Манетт принимал дома пациентов, которых привлекала к нему его давнишняя репутация дельного врача, восстановлению коей немало способствовали слухи о его злоключениях.
His scientific knowledge, and his vigilance and skill in conducting ingenious experiments, brought him otherwise into moderate request, and he earned as much as he wanted.	Благодаря своим обширным знаниям, проницательности и искусству врачевания он пользовался заслуженным уважением и зарабатывал столько, сколько ему требовалось.
These things were within Mr. Jarvis Lorry's knowledge, thoughts, and notice, when he rang the door-bell of the tranquil house in the corner, on the fine Sunday afternoon.	Все эти обстоятельства были прекрасно известны мистеру Лорри, и они-то и составляли предмет его размышлений в этот погожий воскресный день, когда он позвонил у входной двери мирного дома на углу тихой улочки.
"Doctor Manette at home?"	- Доктор Манетт дома?
Expected home.	- Должен вот-вот вернуться.
"Miss Lucie at home?"	- Мисс Люси дома?
Expected home.	- Должна вот-вот прийти.
"Miss Pross at home?"	- Мисс Просс дома?
Possibly at home, but of a certainty impossible for handmaid to anticipate intentions of Miss Pross, as to admission or denial of the fact.	Кажется, дома, но наверняка горничная сказать не решается, ибо никогда нельзя знать, дома ли мисс Просс для того, кто о ней спрашивает.
"As I am at home myself," said Mr. Lorry, "I'll go upstairs."	- Ну, раз так, то уж сам-то я дома, - сказал мистер Лорри, - и пойду наверх.
Although the Doctor's daughter had known nothing of the country of her birth, she appeared to have innately derived from it that ability to make much of little means, which is one of its most useful and most agreeable characteristics.	Хотя дочь доктора не знала страны, где она появилась на свет, она, по-видимому, получила от нее природный дар особого уменья достигать многого при небольших средствах, что является одним из самых полезных и приятных свойств ее соотечественников.
Simple as the furniture was, it was set off by so many little adornments, of no value but for their taste and fancy, that its effect was delightful.	Квартира доктора была обставлена скромно, но всякие мелочи домашнего убранства, хотя и не представляли большой ценности, были подобраны с таким вкусом и отличались таким изяществом, что все вместе производило самое уютное впечатление.

The disposition of everything in the rooms, from the largest object to the least; the arrangement of colours, the elegant variety and contrast obtained by thrift in trifles, by delicate hands, clear eyes, and good sense; were at once so pleasant in themselves, and so expressive of their originator, that, as Mr. Lorry stood looking about him, the very chairs and tables seemed to ask him, with something of that peculiar expression which he knew so well by this time, whether he approved?	Мебель в комнатах, вплоть до самых мелких предметов, была расставлена так искусно, цвета сочетались так гармонично, оттенки были так разнообразны, а живописные контрасты изобличали такой верный глаз, умелые руки и ясное суждение, все здесь было так удобно и так живо отображало характер того, кто все это устроил, что мистеру Лорри, когда он остановился, оглядываясь по сторонам, казалось, будто сами стулья и столы спрашивают его с тем особенным выраженьем, которое было ему теперь так хорошо знакомо, нравится ли ему здесь?
There were three rooms on a floor, and, the doors by which they communicated being put open that the air might pass freely through them all, Mr. Lorry, smilingly observant of that fanciful resemblance which he detected all around him, walked from one to another.	На втором этаже было три комнаты, и распахнутые настежь двери позволяли воздуху свободно проникать всюду. Мистер Лорри, улыбкой отмечая некое сходство, заметное здесь во всем, переходил из комнаты в комнату.
The first was the best room, and in it were Lucie's birds, and flowers, and books, and desk, and work-table, and box of water-colours; the second was the Doctor's consulting-room, used also as the dining-room; the third, changingly speckled by the rustle of the plane-tree in the yard, was the Doctor's bedroom, and there, in a corner, stood the disused shoemaker's bench and tray of tools, much as it had stood on the fifth floor of the dismal house by the wine-shop, in the suburb of Saint Antoine in Paris.	Первая была самая лучшая. В ней были птички Люси, ее цветы, книги, письменный стол, столик для рукоделья, ящик с акварельными красками; вторая комната была приемной доктора, она же служила столовой; третья комната, вся в колеблющемся теневом узоре и световых пятнах от платана, шелестевшего за окном во дворе, была спальней доктора, и здесь в углу стояла его низенькая сапожная скамейка и на ней поднос с инструментами, - точь-в-точь, как они стояли когда-то на чердаке угрюмого пятиэтажного дома рядом с винным погребком в Сент-Антуанском предместье в Париже.
"I wonder," said Mr. Lorry, pausing in his looking about, "that he keeps that reminder of his sufferings about him!"	- Удивляюсь, - промолвил вслух, остановившись, мистер Лорри, - зачем он держит постоянно у себя на глазах это напоминанье о своих мученьях?
"And why wonder at that?" was the abrupt inquiry that made him start.	- А почему это вас удивляет? - послышался неожиданный вопрос, да так внезапно, что мистер Лорри вздрогнул.
It proceeded from Miss Pross, the wild red woman, strong of hand, whose acquaintance he had first made at the Royal George Hotel at Dover, and had since improved.	Это был голос мисс Просс, неистовой рыжей особы с мощными дланями, которую он впервые повстречал в гостинице "Короля Г еорга" в Дувре. С тех пор их знакомство упрочилось.
"I should have thought-" Mr. Lorry began.	- Мне кажется... - начал было мистер Лорри.
"Pooh!	- Да ну вас!
You'd have thought!" said Miss Pross; and Mr. Lorry left off.	Что это вам еще кажется! - перебила его мисс Просс, и мистер Лорри умолк, так и не договорив.
"How do you do?" inquired that lady then-sharply, and yet as if to express that she bore him no malice.	- Как поживаете? - осведомилась рыжая особа все тем же отрывистым тоном, но словно желая показать ему, что она не питает к нему никакой неприязни.

"I am pretty well, I thank you," answered Mr. Lorry, with meekness; "how are you?"	- Очень хорошо, благодарю вас, - кротко отвечал мистер Лорри, - а вы как изволите поживать?
"Nothing to boast of," said Miss Pross.	- Похвастаться нечем, - отвечала мисс Просс.
"Indeed?"	- Вот как?
"Ah! indeed!" said Miss Pross.	- Да, вот именно!
"I am very much put out about my Ladybird."	Я очень беспокоюсь о моей птичке.
"Indeed?"	- Вот как?
"For gracious sake say something else besides 'indeed,' or you'll fidget me to death," said Miss Pross: whose character (dissociated from stature) was shortness.	- Ах, боже мой, вы меня с ума сведете своим "вот как", неужели нельзя придумать ничего другого? -выпалила мисс Просс. Характер этой особы (в полном несоответствии с ее длинной фигурой) можно было определить одним словом -краткость.
"Really, then?" said Mr. Lorry, as an amendment.	- Нет, правда? - с готовностью поправился мистер Лорри.
"Really, is bad enough," returned Miss Pross, "but better.	- Ваша "правда" немногим лучше, а впрочем, все равно!
Yes, I am very much put out."	Я ужасно расстроена.
"May I ask the cause?"	- Разрешите поинтересоваться, чем же именно?
"I don't want dozens of people who are not at all worthy of Ladybird, to come here looking after her," said Miss Pross.	- Мне противно, что люди, которые и ноготка-то моей птички не стоят, приходят сюда по двадцать человек сразу и увиваются около нее целые дни!
"Do dozens come for that purpose?"	- Как! С этой целью являются сразу по двадцать человек?
"Hundreds," said Miss Pross.	- По сто! - отрезала мисс Просс.
It was characteristic of this lady (as of some other people before her time and since) that whenever her original proposition was questioned, she exaggerated it.	Это было также характерно для мисс Просс (как, впрочем, и для многих других особ и в прежние и в нынешние времена): стоило вам усомниться в каком-нибудь из ее высказываний, она немедленно ударялась в чудовищные преувеличения.
"Dear me!" said Mr. Lorry, as the safest remark he could think of.	- Боже! - только и нашелся сказать опешивший мистер Лорри.
"I have lived with the darling-or the darling has lived with me, and paid me for it; which she certainly should never have done, you may take your affidavit, if I could have afforded to keep either myself or her for nothing-since she was ten years old. And it's really very hard," said Miss Pross.	- Я живу с моей милочкой, или моя милочка живет со мной и платит мне за это, чего она, конечно, не должна была бы делать, уж в этом я могу головой поручиться, если бы мы только могли питаться с ней одним воздухом, потому как она живет со мной с десяти лет... И это невыносимо тяжело... - вздохнув, закончила мисс Просс.

Not seeing with precision what was very hard, Mr. Lorry shook his head; using that important part of himself as a sort of fairy cloak that would fit anything.	Не уразумев, что именно так тяжело, мистер Лорри покачал головой, прибегнув к этому спасительному движенью существенной части своего тела, как к своего рода волшебному покрывалу, которое выручает во всех случаях жизни.
"All sorts of people who are not in the least degree worthy of the pet, are always turning up," said Miss Pross.	- Вечно у нас толчется народ, невесть кто, самые неподходящие люди, смотреть-то они на мою милочку недостойны, - продолжала мисс Просс.
"When you began it-"	- А с тех пор как вы все это начали...
"I began it, Miss Pross?"	- Я начал, мисс Просс?
"Didn't you?	- А кто же, как не вы?
Who brought her father to life?"	Кто возвратил к жизни ее отца?
"Oh!	- О!
If that was beginning it-" said Mr. Lorry.	Если вы это называете началом...
"It wasn't ending it, I suppose?	- А что же это, по-вашему, - конец?
I say, when you began it, it was hard enough; not that I have any fault to find with Doctor Manette, except that he is not worthy of such a daughter, which is no imputation on him, for it was not to be expected that anybody should be, under any circumstances.	Так вот, когда вы все это начали, уже и тогда было нелегко. Не то, чтобы я могла в чем-нибудь упрекнуть доктора Манетта, конечно, он недостоин такой дочери, но это уж не его вина, трудно себе представить, чтобы кто-нибудь был ее достоин.
But it really is doubly and trebly hard to have crowds and multitudes of people turning up after him (I could have forgiven him), to take Ladybird's affections away from me."	Ну, а сейчас-то уж в сто, в тысячу раз хуже, каково это терпеть, ходят к нему толпы народу (его-то я еще могла бы простить) и все только и стараются отбить у меня мою птичку.
Mr. Lorry knew Miss Pross to be very jealous, but he also knew her by this time to be, beneath the service of her eccentricity, one of those unselfish creatures-found only among women-who will, for pure love and admiration, bind themselves willing slaves, to youth when they have lost it, to beauty that they never had, to accomplishments that they were never fortunate enough to gain, to bright hopes that never shone upon their own sombre lives.	Мистер Лорри знал, что мисс Просс страшно ревнива, но он знал также, что при всей своей взбалмошности, это на редкость бескорыстное существо - каким может быть только женщина, способная из самоотверженной любви и преклонения отдать себя добровольно в рабство юности, которую она уже утратила, красоте, которой она никогда не обладала, талантам, которые она не имела возможности в себе развить, светлым надеждам, которые никогда не озаряли ее унылое существование.

He knew enough of the world to know that there is nothing in it better than the faithful service of the heart; so rendered and so free from any mercenary taint, he had such an exalted respect for it, that in the retributive arrangements made by his own mind-we all make such arrangements, more or less-he stationed Miss Pross much nearer to the lower Angels than many ladies immeasurably better got up both by Nature and Art, who had balances at Tellson's.	Мистер Лорри достаточно изучил женщин и знал, что нет на свете ничего лучше преданного сердца; эта самоотверженная преданность, чуждая всякой корысти, внушала ему чувство глубочайшего уважения; он так восхищался ею, что, когда ему иной раз случалось мысленно воздавать людям должное по справедливости (каждому из нас случается наедине с собой переоценивать своих ближних), он ставил мисс Просс гораздо ближе к низшим ангельским чинам, чем многих иных леди, несравненно более щедро взысканных милостями Природы и Искусства и имевших счета в банкирском доме Теллсона.
"There never was, nor will be, but one man worthy of Ladybird," said Miss Pross; "and that was my brother Solomon, if he hadn't made a mistake in life."	- На всем свете не было и не будет человека, достойного моей птички, - продолжала мисс Просс, - кроме брата моего Соломона, если бы он только не совершил в своей жизни одной ошибки.
Here again: Mr. Lorry's inquiries into Miss Pross's personal history had established the fact that her brother Solomon was a heartless scoundrel who had stripped her of everything she possessed, as a stake to speculate with, and had abandoned her in her poverty for evermore, with no touch of compunction.	И это тоже говорило в пользу мисс Просс: мистер Лорри, заинтересовавшись в свое время прошлым мисс Просс, выяснил, что ее брат Соломон был отъявленный негодяй, который обобрал ее дочиста, пустил ее деньги на какую-то аферу и исчез, оставив ее без зазрения совести в полной нищете.
Miss Pross's fidelity of belief in Solomon (deducting a mere trifle for this slight mistake) was quite a serious matter with Mr. Lorry, and had its weight in his good opinion of her.	Несокрушимая вера мисс Просс в ее брата Соломона (разве лишь с небольшой скидкой на эту ошибку) оказалась чем-то очень значительным в глазах мистера Лорри и упрочила его доброе мнение о ней.
"As we happen to be alone for the moment, and are both people of business," he said, when they had got back to the drawing-room and had sat down there in friendly relations, "let me ask you-does the Doctor, in talking with Lucie, never refer to the shoemaking time, yet?"	- Поскольку мы с вами сейчас одни и оба мы люди деловые, - сказал мистер Лорри, когда они вернулись в гостиную и мирно уселись рядом, -разрешите мне задать вам вопрос: скажите, когда доктор разговаривает с Люси, он никогда не вспоминает о том времени, когда он шил башмаки?
"Never."	- Никогда.
"And yet keeps that bench and those tools beside him?"	- А ведь вот держит здесь и эту скамью и инструменты.
"Ah!" returned Miss Pross, shaking her head.	- Ах! - вздохнула мисс Просс, покачав головой.
"But I don't say he don't refer to it within himself."	- Ведь я же не говорю, что он не вспоминает этого один на один с самим собой.
"Do you believe that he thinks of it much?"	- Вы полагаете, что он часто задумывается над этим?
"I do," said Miss Pross.	- Полагаю.
"Do you imagine-" Mr. Lorry had begun, when Miss Pross took him up short with:	- Вам не кажется... - начал мистер Лорри, но мисс Просс сразу же оборвала его.
"Never imagine anything.	- Мне никогда ничего не кажется.

Have no imagination at all."	Для этого нужно воображение, а у меня его нет.
"I stand corrected; do you suppose-you go so far as to suppose, sometimes?"	- Принимаю поправку. А не приходит ли вам в голову мысль - это вы допускаете, что вам иногда приходят в голову мысли?
"Now and then," said Miss Pross.	- Время от времени.
"Do you suppose," Mr. Lorry went on, with a laughing twinkle in his bright eye, as it looked kindly at her, "that Doctor Manette has any theory of his own, preserved through all those years, relative to the cause of his being so oppressed; perhaps, even to the name of his oppressor?"	- Так вот, не приходит ли вам в голову, -продолжал мистер Лорри, ласково глядя на нее смеющимися глазами, - что у доктора Манетта есть какие-то свои догадки, которые он все эти годы хранил про себя, относительно причины обрушившегося на него бедствия, и, быть может, он даже знает имя своего притеснителя?
"I don't suppose anything about it but what Ladybird tells me."	- Насчет этого мне ничего не приходит в голову, кроме того, что мне рассказывает моя птичка.
"And that is-?"	- А она думает...
"That she thinks he has."	- Она думает, что есть...
"Now don't be angry at my asking all these questions; because I am a mere dull man of business, and you are a woman of business."	- Вы уж не сердитесь на меня за все эти мои расспросы, я скучный деловой человек, а вы тоже женщина деловая...
"Dull?" Miss Pross inquired, with placidity.	- Скучная? - невозмутимо вставила мисс Просс.
Rather wishing his modest adjective away, Mr. Lorry replied, "No, no, no. Surely not.	- Нет, нет! Что вы, конечно нет! - воскликнул мистер Лорри, жалея, что он не может взять обратно свой уничижительный эпитет.
To return to business:-Is it not remarkable that Doctor Manette, unquestionably innocent of any crime as we are all well assured he is, should never touch upon that question?	- Но ведь вот в чем дело: не удивительно ли, что доктор Манетт, безусловно не повинный ни в каком преступлении, - в чем мы, конечно, все совершенно уверены, - никогда не обмолвился об этом ни словом.
I will not say with me, though he had business relations with me many years ago, and we are now intimate; I will say with the fair daughter to whom he is so devotedly attached, and who is so devotedly attached to him?	Я уж не говорю - со мной, хотя наши деловые отношения возникли задолго до всего этого, а теперь мы с ним так сблизились, - но даже со своей милой дочерью, в которой он души не чает и которая его боготворит.
Believe me, Miss Pross, I don't approach the topic with you, out of curiosity, but out of zealous interest."	Поверьте мне, мисс Просс, я завел этот разговор не из любопытства, я искренне желаю прийти ему на помощь...
"Well! To the best of my understanding, and bad's the best, you'll tell me," said Miss Pross, softened by the tone of the apology, "he is afraid of the whole subject."	- Ну, насколько я могу судить (а вы, конечно, от меня многого не ждете), - сказала мисс Просс, несколько смягченная его извиняющимся тоном, -он просто боится этого касаться.
"Afraid?"	- Боится?
"It's plain enough, I should think, why he may be.	- Да, и понятно почему.
It's a dreadful remembrance.	Ему страшно вспоминать.
Besides that, his loss of himself grew out of it.	Ведь он из-за этого и рассудка лишился.

Not knowing how he lost himself, or how he recovered himself, he may never feel certain of not losing himself again.	А так как он не знает, ни как это с ним случилось, ни как он потом в себя пришел, он и не может за себя поручиться - а вдруг с ним опять то же будет.
That alone wouldn't make the subject pleasant, I should think."	По-моему, уж одного этого достаточно, чтобы он избегал разговоров на такую тягостную для него тему.
It was a profounder remark than Mr. Lorry had looked for.	Мистер Лорри и не предполагал такой проницательности в своей собеседнице.
"True," said he, "and fearful to reflect upon.	- Совершенно верно, - сказал он. - Да, это действительно страшно!
Yet, a doubt lurks in my mind, Miss Pross, whether it is good for Doctor Manette to have that suppression always shut up within him.	Но вот чего я опасаюсь, мисс Просс: а хорошо ли для доктора Манетта - постоянно носить в душе такую тяжесть, скрывать ее ото всех, хоронить в себе.
Indeed, it is this doubt and the uneasiness it sometimes causes me that has led me to our present confidence."	Меня это ужасно беспокоит, вот почему я с вами и завел этот разговор.
"Can't be helped," said Miss Pross, shaking her head.	- А чем тут можно помочь? - промолвила мисс Просс, качая головой.
"Touch that string, and he instantly changes for the worse.	- Заденешь больное место, - ему еще хуже станет.
Better leave it alone.	Лучше уж не бередить, не трогать.
In short, must leave it alone, like or no like.	Эго единственное, что нам остается - не трогать.
Sometimes, he gets up in the dead of the night, and will be heard, by us overhead there, walking up and down, walking up and down, in his room.	Мы у себя наверху иногда слышим, поднимется он среди ночи и ходит взад и вперед, взад и вперед, не останавливаясь.
Ladybird has learnt to know then that his mind is walking up and down, walking up and down, in his old prison.	И птичка моя уже знает, что это ему опять мерещится, как он там в тюрьме в четырех стенах взад и вперед, взад и вперед шагал.
She hurries to him, and they go on together, walking up and down, walking up and down, until he is composed.	Она сейчас же бежит к нему, и так они вместе и ходят взад и вперед, взад и вперед, пока он не придет в себя и не успокоится.
But he never says a word of the true reason of his restlessness, to her, and she finds it best not to hint at it to him.	Но он никогда не говорит ей, что его гложет, и она думает, что лучше этого и не трогать.
In silence they go walking up and down together, walking up and down together, till her love and company have brought him to himself."	Так они молча и ходят взад и вперед, взад и вперед до тех пор, пока она своим присутствием и любовью не поможет ему прийти в себя.
Notwithstanding Miss Pross's denial of her own imagination, there was a perception of the pain of being monotonously haunted by one sad idea, in her repetition of the phrase, walking up and down, which testified to her possessing such a thing.	Хотя мисс Просс уверяла, что у нее нет ни капли воображения, она, по-видимому, так ясно видела перед собой этого истерзанного человека, преследуемого одной и той же неотвязной мучительной мыслью, и так живо передала в своем рассказе, как он без конца ходит взад и вперед, взад и вперед, что она, несомненно, обладала этим даром.

The corner has been mentioned as a wonderful corner for echoes; it had begun to echo so resoundingly to the tread of coming feet, that it seemed as though the very mention of that weary pacing to and fro had set it going.	Мы уже говорили, что тупик, где стоял дом, славился своим эхо: и сейчас оно так явственно подхватило звук приближающихся шагов, что казалось, разбуженное рассказом мисс Просс, оно теперь со всех сторон вторило этому безостановочному хождению.
"Here they are!" said Miss Pross, rising to break up the conference; "and now we shall have hundreds of people pretty soon!"	- Вот они, идут! - сказала мисс Просс, поднимаясь и прекращая разговор. - Сейчас увидите, начнут собираться толпы народу!
It was such a curious corner in its acoustical properties, such a peculiar Ear of a place, that as Mr. Lorry stood at the open window, looking for the father and daughter whose steps he heard, he fancied they would never approach. Not only would the echoes die away, as though the steps had gone; but, echoes of other steps that never came would be heard in their stead, and would die away for good when they seemed close at hand.	Удивительными свойствами акустики отличался этот тупик, как если б у него было свое, какое-то совершенно особенное ухо, и сейчас, когда мистер Лорри стоял у открытого окна и ждал, что вот-вот появятся отец с дочерью, чьи шаги только что доносились до него, ему казалось, что шаги их вовсе и не приближаются; наоборот, они удалялись, эхо становилось все слабее и, наконец, замерло вдали; а на смену ему зазвучало эхо других шагов, и когда они как будто были уже совсем рядом, эхо вдруг смолкло.
However, father and daughter did at last appear, and Miss Pross was ready at the street door to receive them.	Но тут отец с дочерью показались, и мисс Просс опрометью бросилась к входной двери.
Miss Pross was a pleasant sight, albeit wild, and red, and grim, taking off her darling's bonnet when she came up-stairs, and touching it up with the ends of her handkerchief, and blowing the dust off it, and folding her mantle ready for laying by, and smoothing her rich hair with as much pride as she could possibly have taken in her own hair if she had been the vainest and handsomest of women.	Приятно было смотреть, как сразу оживилась эта неистовая рыжая угрюмая особа, как она бросилась снимать шляпку со своей любимицы, осторожно обмахнула поля кончиком платка, сдула с нее пыль, аккуратно сложила мантилью Люси, а потом стала бережно приглаживать ее густые волосы, да с такой гордостью, словно какая-нибудь тщеславная красавица, любующаяся в зеркале своей прической.
Her darling was a pleasant sight too, embracing her and thanking her, and protesting against her taking so much trouble for her-which last she only dared to do playfully, or Miss Pross, sorely hurt, would have retired to her own chamber and cried.	И как приятно было смотреть на ее любимицу. Она так ласково обнимала и благодарила мисс Просс, журила ее за то, что она чересчур беспокоится, - но, конечно, журила шутливо, иначе мисс Просс могла бы обидеться и проплакать целый день, запершись у себя в комнате.
The Doctor was a pleasant sight too, looking on at them, and telling Miss Pross how she spoilt Lucie, in accents and with eyes that had as much spoiling in them as Miss Pross had, and would have had more if it were possible.	И на доктора тоже было приятно смотреть, когда он, глядя на них обеих, смеясь, выговаривал мисс Просс, что она слишком балует Люси, а по глазам его и по тону ясно было, что он сам балует ее ничуть не меньше мисс Просс и рад бы даже и больше баловать, если бы это было возможно.
Mr. Lorry was a pleasant sight too, beaming at all this in his little wig, and thanking his bachelor stars for having lighted him in his declining years to a Home.	И на мистера Лорри приятно было посмотреть: весь он так и сиял в своем аккуратном паричке и благодарил свою холостяцкую судьбу за то, что она привела его на старости лет к уютному домашнему очагу.

But, no Hundreds of people came to see the sights, and Mr. Lorry looked in vain for the fulfilment of Miss Pross's prediction.	Но толпы народу так и не появлялись полюбоваться на это приятное зрелище, и мистер Лорри напрасно поглядывал на дверь в ожидании, что вот-вот исполнится предсказание мисс Просс.
Dinner-time, and still no Hundreds of people.	Настало время обеда - а никаких толп все еще не было видно.
In the arrangements of the little household, Miss Pross took charge of the lower regions, and always acquitted herself marvellously.	В этой маленькой семье у каждого были свои обязанности; мисс Просс ведала кладовой и кухней и прекрасно справлялась со своим делом.
Her dinners, of a very modest quality, were so well cooked and so well served, and so neat in their contrivances, half English and half French, that nothing could be better.	Ее обеды, при всей их скромности, были всегда так замечательно приготовлены, стол всегда был так хорошо сервирован, и во всем чувствовалась такая милая изобретательность, то ли французская, то ли английская, что лучше и не придумаешь.
Miss Pross's friendship being of the thoroughly practical kind, she had ravaged Soho and the adjacent provinces, in search of impoverished French, who, tempted by shillings and half-crowns, would impart culinary mysteries to her.	Мисс Просс из чисто практических соображений повсюду имела дружеские связи; она обегала все Сохо и прилегающие к нему кварталы, разыскивая обедневших французских эмигрантов[25], которые, соблазнившись ее шиллингами и полукронами, посвящали ее в тайны кулинарного искусства.
From these decayed sons and daughters of Gaul, she had acquired such wonderful arts, that the woman and girl who formed the staff of domestics regarded her as quite a Sorceress, or Cinderella's Godmother: who would send out for a fowl, a rabbit, a vegetable or two from the garden, and change them into anything she pleased.	У этих впавших в нищету сынов и дщерей Г аллии она научилась таким чудесам, что и судомойка и горничная, составлявшие весь штат домашней прислуги, считали ее настоящей Волшебницей -крестной Золушки[26]: купят ей курицу или кролика, принесут с огорода кой-каких овощей, и глядишь - это превращается в такое пиршество, что поверить трудно.
On Sundays, Miss Pross dined at the Doctor's table, but on other days persisted in taking her meals at unknown periods, either in the lower regions, or in her own room on the second floor-a blue chamber, to which no one but her Ladybird ever gained admittance.	По воскресеньям мисс Просс обедала за столом доктора, однако в будни она не изменяла своей привычке обедать, когда ей заблагорассудится, то есть в самые неопределенные часы, - сегодня внизу, в кухне, завтра у себя наверху, в своей светелке, куда доступ был закрыт всем, кроме птички.
On this occasion, Miss Pross, responding to Ladybird's pleasant face and pleasant efforts to please her, unbent exceedingly; so the dinner was very pleasant, too.	В этот воскресный день мисс Просс была на редкость приветлива; она вся так и сияла, глядя на милое личико своей птички, которая изо всех сил старалась угодить ей; поэтому и за обедом все чувствовали себя как нельзя более приятно.
It was an oppressive day, and, after dinner, Lucie proposed that the wine should be carried out under the plane-tree, and they should sit there in the air.	День был душный, и после обеда Люси предложила выйти на воздух и посидеть, под платановым деревом за бутылкой вина.
As everything turned upon her, and revolved about her, they went out under the plane-tree, and she carried the wine down for the special benefit of Mr. Lorry.	Так как она была душой и кумиром всего дома, все, конечно, тут же отправились к платану, а она принесла туда специально для мистера Лорри графин с вином.

She had installed herself, some time before, as Mr. Lorry's cup-bearer; and while they sat under the plane-tree, talking, she kept his glass replenished.	Она не так давно объявила себя его виночерпием, и теперь, когда все, расположившись под деревом, мирно беседовали, она заботливо следила, чтобы его бокал был полон.
Mysterious backs and ends of houses peeped at them as they talked, and the plane-tree whispered to them in its own way above their heads.	Г лухие задние стены соседних домов таинственно выглядывали из-за деревьев, и листья платана все что-то шептали у них над головой.
Still, the Hundreds of people did not present themselves.	И никаких толп народу так и не было видно.
Mr. Darnay presented himself while they were sitting under the plane-tree, but he was only One.	Через некоторое время появился мистер Дарней, но он появился в единственном числе.
Doctor Manette received him kindly, and so did Lucie.	Доктор Манетт и Люси встретили его как друга.
But, Miss Pross suddenly became afflicted with a twitching in the head and body, and retired into the house.	Но на мисс Просс внезапно напал жестокий приступ судорог, и она ушла к себе.
She was not unfrequently the victim of this disorder, and she called it, in familiar conversation, "a fit of the jerks."	С ней нередко случались эти болезненные припадки, которые она в кругу своих называла попросту "моя трясучка".
The Doctor was in his best condition, and looked specially young.	Доктор Манетт был в прекрасном настроении и казался совсем молодым.
The resemblance between him and Lucie was very strong at such times, and as they sat side by side, she leaning on his shoulder, and he resting his arm on the back of her chair, it was very agreeable to trace the likeness.	В такие минуты его сходство с Люси становилось особенно заметно, и когда они сидели вот так, рядышком, она - прижавшись к его плечу, а он -облокотившись на спинку ее стула, - приятно было смотреть на них и улавливать в их чертах это сходство.
He had been talking all day, on many subjects, and with unusual vivacity.	Доктор был сегодня необычайно оживлен: разговор, как всегда, переходил с одного на другое.
"Pray, Doctor Manette," said Mr. Darnay, as they sat under the plane-tree-and he said it in the natural pursuit of the topic in hand, which happened to be the old buildings of London-"have you seen much of the Tower?"	- Скажите, пожалуйста, доктор, вы Тауэр[27] хорошо знаете? - обратился к нему мистер Дарней, когда речь зашла о старинных лондонских зданиях.
"Lucie and I have been there; but only casually.	- Мы как-то ходили туда с Люси, но как следует не осматривали.
We have seen enough of it, to know that it teems with interest; little more."	А там есть что посмотреть, много любопытного, -во всяком случае, это мы успели обнаружить, но не больше.
"I have been there, as you remember," said Darnay, with a smile, though reddening a little angrily, "in another character, and not in a character that gives facilities for seeing much of it.	- Я ведь там был, как вы, наверно, помните, -сказал Дарней, улыбаясь, хотя лицо его залилось краской, - правда, не в качестве... н-не на правах посетителя, которому позволяют повсюду ходить и все осматривать.
They told me a curious thing when I was there."	Так вот, когда я там сидел, я слышал одну любопытную историю.

"What was that?" Lucie asked.	- Вот интересно, расскажите, - попросила Люси.
"In making some alterations, the workmen came upon an old dungeon, which had been, for many years, built up and forgotten.	- Однажды там шла какая-то перестройка, и вот, во время работы, каменщики наткнулись на заброшенную подземную темницу, сложенную когда-то давным-давно, а потом замурованную.
Every stone of its inner wall was covered by inscriptions which had been carved by prisoners-dates, names, complaints, and prayers. Upon a corner stone in an angle of the wall, one prisoner, who seemed to have gone to execution, had cut as his last work, three letters.	Все ее внутренние стены, каждый камень, все сплошь было покрыто надписями, нацарапанными несчастными узниками; там были даты, имена, жалобы, молитвы, а на стыке двух стен, в самом углу, один бедняга, приговоренный, должно быть, к смертной казни, вырезал, перед тем как его увели, три буквы на камне.
They were done with some very poor instrument, and hurriedly, with an unsteady hand. At first, they were read as D. I. C.; but, on being more carefully examined, the last letter was found to be G.	Они были вырезаны кое-как, наспех, нетвердой рукой и чем-то мало подходящим для этой цели, и когда их попытались расшифровать, то сначала прочли Р.О.И., а потом, приглядевшись внимательней, разобрали, что последняя буква не И., а Й.
There was no record or legend of any prisoner with those initials, and many fruitless guesses were made what the name could have been.	Ни в одном тюремном архиве не нашлось имени узника с такими инициалами и ни в одном предании не сохранилось такого имени.
At length, it was suggested that the letters were not initials, but the complete word, DIG.	Много было всяких предположений и догадок, и, наконец, кто-то догадался, что это вовсе не инициалы, а целое слово - РОЙ.
The floor was examined very carefully under the inscription, and, in the earth beneath a stone, or tile, or some fragment of paving, were found the ashes of a paper, mingled with the ashes of a small leathern case or bag.	Разобрали пол, и когда под этой надписью подняли плиту, то в земле нашли истлевшие в прах клочки бумаги, слипшиеся с истлевшими клочками не то бумажника, не то мешочка.
What the unknown prisoner had written will never be read, but he had written something, and hidden it away to keep it from the gaoler."	Что там написал безвестный узник, так, конечно, и не узнали, но он что-то написал и спрятал, чтобы это не попало в руки тюремщика.
"My father," exclaimed Lucie, "you are ill!"	- Отец! - вскричала Люси, - Вам нехорошо?
He had suddenly started up, with his hand to his head.	Он вдруг вскочил, схватившись рукой за голову.
His manner and his look quite terrified them all.	Вид у него был такой ужасный, что все перепугались.
"No, my dear, not ill.	- Нет, милочка, я здоров.
There are large drops of rain falling, and they made me start.	Дождь закапал на меня, да как-то так неожиданно, что я испугался и вскочил.
We had better go in."	Идемте домой.
He recovered himself almost instantly.	Он уже вполне овладел собой.
Rain was really falling in large drops, and he showed the back of his hand with rain-drops on it.	Дождь и в самом деле накрапывал редкими крупными каплями, и доктор показал им свою руку, забрызганную дождем.

But, he said not a single word in reference to the discovery that had been told of, and, as they went into the house, the business eye of Mr. Lorry either detected, or fancied it detected, on his face, as it turned towards Charles Darnay, the same singular look that had been upon it when it turned towards him in the passages of the Court House.	Однако он не проронил ни слова насчет рассказа о находке, и когда они шли домой, проницательный взгляд мистера Лорри подметил, а может быть, мистеру Лорри только почудилось, что он подметил, как на лице доктора, когда он заговорил с Чарльзом Дарнеем, снова промелькнуло то же непонятное выражение, с каким он смотрел на него в тот памятный вечер в коридоре суда.
He recovered himself so quickly, however, that Mr. Lorry had doubts of his business eye.	Но доктор так быстро овладел собой, что мистер Лорри подумал, не кажется ли ему все это, не изменило ли ему зрение.
The arm of the golden giant in the hall was not more steady than he was, when he stopped under it to remark to them that he was not yet proof against slight surprises (if he ever would be), and that the rain had startled him.	Рука золотого великана, торчавшая над крыльцом, вряд ли могла поспорить с доктором и превзойти его в твердости, когда он, остановившись под ней, сказал, что он и по сию пору пугается всяких неожиданностей (и неизвестно, пройдет ли это у него), вот хотя бы сегодня его напугал самый обыкновенный дождь.
Tea-time, and Miss Pross making tea, with another fit of the jerks upon her, and yet no Hundreds of people.	Сели пить чай, и как только мисс Просс взяла чайник с подноса, на нее опять напала трясучка, но никаких толп народу так и не появлялось.
Mr. Carton had lounged in, but he made only Two.	Зашел посидеть мистер Картон, но с ним вместе чужих набралось всего-навсего двое.
The night was so very sultry, that although they sat with doors and windows open, they were overpowered by heat.	К вечеру стало душно, и хотя окна и двери были распахнуты настежь, все равно все изнемогали от жары.
When the tea-table was done with, they all moved to one of the windows, and looked out into the heavy twilight.	После чая расположились у окна; сидели сумерничали, смотрели, как собираются тучи.
Lucie sat by her father; Darnay sat beside her; Carton leaned against a window.	Люси устроилась рядом с отцом, около нее Дарней, а Картон стоял, прислонясь к окну.
The curtains were long and white, and some of the thunder-gusts that whirled into the corner, caught them up to the ceiling, and waved them like spectral wings.	Белые длинные оконные занавеси трепыхались от яростных порывов ветра, врывавшегося в тупик; он то и дело взвивал их к самому потолку и размахивал ими, словно это были его призрачные крылья.
"The rain-drops are still falling, large, heavy, and few," said Doctor Manette.	- Дождь пока еще только накрапывает, - сказал доктор Манетт, - и какие крупные, тяжелые, редкие капли.
"It comes slowly."	Медленно он собирается.
"It comes surely," said Carton.	- Медленно, но верно, - отозвался Картон.
They spoke low, as people watching and waiting mostly do; as people in a dark room, watching and waiting for Lightning, always do.	Разговаривали тихо, как бывает, когда люди прислушиваются и чего-то ждут; сидят в темной комнате н ждут, - вот-вот блеснет молния и ударит гром.

There was a great hurry in the streets of people speeding away to get shelter before the storm broke; the wonderful corner for echoes resounded with the echoes of footsteps coming and going, yet not a footstep was there.	На улице слышалось торопливое движение, люди спешили домой, иные бежали бегом, испугавшись грозы; в гулком тупике эхо со всех сторон доносило шаги; шаги то приближались, то удалялись, но не видно было ни души.
"A multitude of people, and yet a solitude!" said Darnay, when they had listened for a while.	Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь. - Какая масса народу здесь, и вместе с тем такое уединение, - промолвил Дарней.
"Is it not impressive, Mr. Darnay?" asked Lucie.	- Правда, это как-то действует на воображение, мистер Дарней? - спросила Люси.
"Sometimes, I have sat here of an evening, until I have fancied-but even the shade of a foolish fancy makes me shudder to-night, when all is so black and solemn-"	- Я иногда сижу здесь вечером, и мне вдруг начинает казаться... но сегодня меня в дрожь бросает даже от этих моих глупых фантазий! Сегодня какой-то особенный вечер, такое все темное, таинственное...
"Let us shudder too.	- Нам тоже хочется, чтобы нас пробрала дрожь.
We may know what it is."	Позвольте и нам узнать, что это такое.
"It will seem nothing to you.	- Да вам это, наверно, покажется пустяками.
Such whims are only impressive as we originate them, I think; they are not to be communicated.	Такие фантазии пугают только того, кому они приходят в голову, на других они не действуют.
I have sometimes sat alone here of an evening, listening, until I have made the echoes out to be the echoes of all the footsteps that are coming by-and-bye into our lives."	Я иногда сижу здесь одна вечером и слушаю, как эхо в тупике вторит всем этим отдаленным шагам, и вдруг мне начинает казаться, что все эти шаги когда-нибудь ворвутся в нашу жизнь.
"There is a great crowd coming one day into our lives, if that be so," Sydney Carton struck in, in his moody way.	- Толпы народу должны тогда ворваться в нашу жизнь! - мрачно заметил Сидни Картон.
The footsteps were incessant, and the hurry of them became more and more rapid.	Шаги слышались непрерывно, все более и более поспешные, стремительные.
The corner echoed and re-echoed with the tread of feet; some, as it seemed, under the windows; some, as it seemed, in the room; some coming, some going, some breaking off, some stopping altogether; all in the distant streets, and not one within sight.	Эхо в тупике подхватывало их и вторило этой беготне; шаги раздавались под окном и даже в комнате; они приближались, убегали, останавливались, - но все эти шаги эхо доносило с улицы, а в тупике не было ни души.
"Are all these footsteps destined to come to all of us, Miss Manette, or are we to divide them among us?"	- Скажите, мисс Манетт, - а эти шаги суждены каждому из нас, или нам придется поделить их между собой?
"I don't know, Mr. Darnay; I told you it was a foolish fancy, but you asked for it.	- Не знаю, мистер Дарней. Я же вам говорила, это просто глупая фантазия, вы сами заставили меня рассказать.
When I have yielded myself to it, I have been alone, and then I have imagined them the footsteps of the people who are to come into my life, and my father's."	Когда мне это пришло в голову, я сидела одна, и мне казалось, что я слышу шаги людей, которые вот-вот войдут в нашу жизнь, мою и папы.
"I take them into mine!" said Carton.	- Давайте я всех их заберу в свою жизнь, - сказал Картон.

"I ask no questions and make no stipulations.	- Я ни о чем не спрашиваю, никаких условий не ставлю.
There is a great crowd bearing down upon us, Miss Manette, and I see them-by the Lightning."	Вот она - эта толпа, которая идет на нас, мисс Манетт, я уже вижу ее - при блеске молнии.
He added the last words, after there had been a vivid flash which had shown him lounging in the window.	- Последние слова он произнес вслед за вспышкой молнии, которая ярко осветила его фигуру в нише окна.
"And I hear them!" he added again, after a peal of thunder.	- И даже слышу! - добавил он вслед за оглушительным раскатом грома.
"Here they come, fast, fierce, and furious!"	- Вот они бегут сюда - страшные, неотвратимые, яростные!
It was the rush and roar of rain that he typified, and it stopped him, for no voice could be heard in it.	Это уже относилось к дождю, который вдруг хлынул с таким оглушительным шумом, что Картону пришлось замолчать, потому что его все равно не было слышно.
A memorable storm of thunder and lightning broke with that sweep of water, and there was not a moment's interval in crash, and fire, and rain, until after the moon rose at midnight.	Ливень сопровождался неистовой грозой, молнии непрестанно бороздили небо, раскаты грома следовали один за другим, и весь этот грохот, шум, треск разбушевавшихся стихий продолжался, не умолкая, далеко за полночь, когда дождь и ветер, наконец, затихли и выглянула луна.
The great bell of Saint Paul's was striking one in the cleared air, when Mr. Lorry, escorted by Jerry, high-booted and bearing a lantern, set forth on his return-passage to Clerkenwell.	Большой колокол собора св. Павла пробил час, и звук его далеко разнесся в чистом и ясном после грозы воздухе, когда мистер Лорри вышел на улицу.
There were solitary patches of road on the way between Soho and Clerkenwell, and Mr. Lorry, mindful of foot-pads, always retained Jerry for this service: though it was usually performed a good two hours earlier.	Его встретил Джерри в высоких сапогах и с фонарем, поджидавший, чтобы проводить его домой в Клеркенуэл. Между Сохо и Клеркенуэлом немало глухих закоулков, и мистер Лорри, опасаясь грабителей, всегда прибегал к услугам Джерри, который приходил провожать его; только обычно это происходило часа на два раньше.
"What a night it has been! Almost a night, Jerry," said Mr. Lorry, "to bring the dead out of their graves."	- Ну и ночка выдалась сегодня, Джерри! - сказал мистер Лорри. - Такая ночь и мертвого разбудит и заставит подняться из могилы.
"I never see the night myself, master-nor yet I don't expect to-what would do that," answered Jerry.	- Не видал я еще таких ночей, когда бы мертвецы поднимались, - отвечал Джерри, - и не верится мне, что увижу.
"Good night, Mr. Carton," said the man of business.	- Покойной ночи, мистер Картон, - попрощался мистер Лорри.
"Good night, Mr. Darnay.	- Доброй ночи, мистер Дарней.
Shall we ever see such a night again, together!"	Доведется ли нам когда-нибудь провести вместе еще такую ночь?
Perhaps.	Все может быть.

Perhaps, see the great crowd of people with its rush and roar, bearing down upon them, too.	Может быть, им еще приведется увидеть и грозные толпы народу, которые с бешеной яростью стремительно ворвутся в их жизнь.
VII. Monseigneur in Town	Глава VII Вельможа в городе
Monseigneur, one of the great lords in power at the Court, held his fortnightly reception in his grand hotel in Paris.	У его светлости, одного из самых могущественных придворных сановников, в его великолепном парижском дворце шел утренний прием, что бывало только два раза в месяц.
Monseigneur was in his inner room, his sanctuary of sanctuaries, the Holiest of Holiests to the crowd of worshippers in the suite of rooms without.	Монсеньер еще не изволил появиться из своих внутренних покоев, которые для его почитателей, толпившихся в длинной анфиладе комнат поодаль, были чем-то вроде "святая святых", то есть совершенно недоступным святилищем.
Monseigneur was about to take his chocolate.	Монсеньер собирался пить утренний шоколад.
Monseigneur could swallow a great many things with ease, and was by some few sullen minds supposed to be rather rapidly swallowing France; but, his morning's chocolate could not so much as get into the throat of Monseigneur, without the aid of four strong men besides the Cook.	Монсеньер мог с удивительной легкостью глотать самые разные вещи, и злые языки поговаривали, что ему ничего не стоит проглотить сразу всю Францию; однако утренний шоколад никак не мог попасть в глотку монсеньера без помощи четырех дюжих молодцов, и это не считая повара.
Yes. It took four men, all four ablaze with gorgeous decoration, and the Chief of them unable to exist with fewer than two gold watches in his pocket, emulative of the noble and chaste fashion set by Monseigneur, to conduct the happy chocolate to Monseigneur's lips.	Да, четырех - и все четверо в расшитых золотом ливреях, а старший, подражая скромному благородному обычаю, заведенному его светлостью, носил не иначе как двое золотых часов в кармане, никак не меньше - и вся эта четверка прилагала столько стараний, дабы поднести сей благословенный напиток к устам его светлости.
One lacquey carried the chocolate-pot into the sacred presence; a second, milled and frothed the chocolate with the little instrument he bore for that function; a third, presented the favoured napkin; a fourth (he of the two gold watches), poured the chocolate out.	Первый лакей торжественно вносил шоколад в священные покои его светлости; второй взбивал и вспенивал шоколад особой маленькой мутовкой, которую он для этой цели всегда носил при себе; третий подавал любимую салфетку; четвертый (тот, что с двумя часами) наливал шоколад в чашку.
It was impossible for Monseigneur to dispense with one of these attendants on the chocolate and hold his high place under the admiring Heavens.	Ни без одного из этих четверых шоколадочерпиев монсеньер, разумеется, не мог обойтись, не уронив своего достоинства, ибо он был так высоко вознесен, что само небо с изумлением взирало на своего баловня.
Deep would have been the blot upon his escutcheon if his chocolate had been ignobly waited on by only three men; he must have died of two.	Каким несмываемым позором было бы для его фамильного герба, если бы в этой церемонии подношения шоколада участвовало не четверо, а только трое: ну, а уж если бы их осталось двое -он бы просто не пережил этого.
Monseigneur had been out at a little supper last night, where the Comedy and the Grand Opera were charmingly represented.	Накануне монсеньер ужинал не у себя дома, а в тесном интимном кругу, украшенном прелестными представительницами Оперы и Комедии.

Monseigneur was out at a little supper most nights, with fascinating company.	Монсеньер почти каждый вечер ужинал не у себя дома, и всегда в самой изысканной компании.
So polite and so impressible was Monseigneur, that the Comedy and the Grand Opera had far more influence with him in the tiresome articles of state affairs and state secrets, than the needs of all France.	Монсеньер отличался такой обходительностью и такой тонкостью чувств, что, даже когда ему приходилось возиться со скучнейшими государственными делами и государственными секретами, он и тут руководствовался главным образом интересами Оперы и Комедии, а отнюдь не нуждами Франции.
A happy circumstance for France, as the like always is for all countries similarly favoured!-always was for England (by way of example), in the regretted days of the merry Stuart who sold it.	И, конечно, Франция чувствовала себя польщенной и могла только радоваться этому, как и всякая страна, когда к ней проявляют столь галантное отношение; так, например, радовалась Англия в невозвратимые дни торговавшего ею веселого Стюарта[28].
Monseigneur had one truly noble idea of general public business, which was, to let everything go on in its own way; of particular public business, Monseigneur had the other truly noble idea that it must all go his way-tend to his own power and pocket.	Вообще говоря, в отношении государственных дел монсеньер придерживался самого благородного правила - не вмешиваться ни во что и предоставить всему идти своим путем; но что касается некоторых государственных дел, находившихся в его непосредственном ведении, -здесь монсеньер руководился другим не менее благородным правилом: тут все должно было идти его путями, способствовать умножению его власти, а также его казны.
Of his pleasures, general and particular, Monseigneur had the other truly noble idea, that the world was made for them.	Что же касается его развлечений вообще и в частности, - тут монсеньер твердо держался еще одного истинно благородного правила, что весь мир только и существует для его удовольствия.
The text of his order (altered from the original by only a pronoun, which is not much) ran: "The earth and the fulness thereof are mine, saith Monseigneur."	"Ибо моя земля и все, что наполняет ее", [29] -говорил монсеньер словами священного писания, из коих он только одно-единственное позволил себе заменить личным местоимением.
Yet, Monseigneur had slowly found that vulgar embarrassments crept into his affairs, both private and public; and he had, as to both classes of affairs, allied himself perforce with a Farmer-General. As to finances public, because Monseigneur could not make anything at all of them, and must consequently let them out to somebody who could; as to finances private, because Farmer-Generals were rich, and Monseigneur, after generations of great luxury and expense, was growing poor.	Но вот постепенно в финансовых делах монсеньера, как общегосударственного, так и частного порядка, стали возникать кой-какие затруднения самого низменного свойства; и волей-неволей пришлось ему из-за тех и других дел породниться с генеральным откупщиком, ибо, что касалось государственных финансов, тут монсеньер уж ровно ничего не мог сделать, и, следовательно, надо было передать это дело тому, кто мог; ну, а что касается его личных финансов, то у генерального откупщика денег было девать некуда, а монсеньер, после того как многие поколения его предков и он сам жили в свое удовольствие и не знали счету деньгам, последнее время стал ощущать в них сильный недостаток.

Hence Monseigneur had taken his sister from a convent, while there was yet time to ward off the impending veil, the cheapest garment she could wear, and had bestowed her as a prize upon a very rich Farmer-General, poor in family.	Поэтому монсеньер поспешил взять свою сестру из монастыря, покуда ее еще не успели постричь и облачить в монашеское одеяние (из всего, что ей приличествовало, оно было самое дешевое) и отдал ее в качестве залога в жены очень богатому откупщику, у которого было все, кроме знатного происхождения.
Which Farmer-General, carrying an appropriate cane with a golden apple on the top of it, was now among the company in the outer rooms, much prostrated before by mankind-always excepting superior mankind of the blood of Monseigneur, who, his own wife included, looked down upon him with the loftiest contempt.	И теперь этот самый откупщик носил жезл с золотым шариком и вместе со всеми другими ожидал в зале выхода его светлости; все перед ним заискивали и относились к нему с необычайной почтительностью, - все, за исключением высокородных родственников монсеньера: эти существа высшей породы, и в первую очередь его собственная супруга, смотрели на него сверху вниз и обращались с ним как нельзя более пренебрежительно.
A sumptuous man was the Farmer-General.	А какая роскошь царила в доме генерального откупщика[30]!
Thirty horses stood in his stables, twenty-four male domestics sat in his halls, six body-women waited on his wife.	Тридцать лошадей стояло у него в конюшнях, две дюжины лакеев торчали в передней, полдюжины камеристок обхаживали его жену.
As one who pretended to do nothing but plunder and forage where he could, the Farmer-General-howsoever his matrimonial relations conduced to social morality-was at least the greatest reality among the personages who attended at the hotel of Monseigneur that day.	Человек этот не прикидывался, будто он что-то делает, а просто тащил и грабил всюду, где только возможно, (впрочем, супружеские его отношения безусловно способствовали укреплению общественной нравственности), а посему среди всех персонажей, собравшихся сегодня во дворце монсеньера, генеральный откупщик представлял собой нечто несомненно реальное.
For, the rooms, though a beautiful scene to look at, and adorned with every device of decoration that the taste and skill of the time could achieve, were, in truth, not a sound business; considered with any reference to the scarecrows in the rags and nightcaps elsewhere (and not so far off, either, but that the watching towers of Notre Dame, almost equidistant from the two extremes, could see them both), they would have been an exceedingly uncomfortable business-if that could have been anybody's business, at the house of Monseigneur.	Потому что, сказать по правде, в этих великолепных залах, пленявших взоры своим пышным убранством, чудесными произведениями искусства и всем, что могло бы удовлетворять самый изысканный вкус, было что-то ходульное, не настоящее; потому что, если, приглядевшись к ним, вспомнить толпы страшных пугал в лохмотьях и колпаках, ютившиеся где-то там (да и не так уж далеко, ибо сторожевые башни Нотр-Дам, возвышавшиеся почти на равном расстоянии между этими двумя полюсами, взирали на тот и на другой), видно было, что все это как-то очень непрочно держится, но вряд ли кому приходило в голову задуматься над этим на приеме у монсеньера.

Military officers destitute of military knowledge; naval officers with no idea of a ship; civil officers without a notion of affairs; brazen ecclesiastics, of the worst world worldly, with sensual eyes, loose tongues, and looser lives; all totally unfit for their several callings, all lying horribly in pretending to belong to them, but all nearly or remotely of the order of Monseigneur, and therefore foisted on all public employments from which anything was to be got; these were to be told off by the score and the score.	Высшие военные чины, не имеющие ни малейшего представления о военном деле; высокие представители флота, никогда не видавшие корабля; ведомственные сановники, никогда не ведавшие никакими делами; служители церкви, приверженные всякой скверне мирской, бесстыжие, с плотоядным взором, блудливыми речами, погрязшие в распутстве, -все это были люди совершенно непригодные для того звания, коим они были облечены, и все они с утра до вечера изощрялись во вранье, притворяясь пригодными. Но так как все они более или менее были приближенными монсеньера, из его клики, им и предоставлялись все должности, на которых можно было чем-то попользоваться; и таких людей здесь было великое множество.
People not immediately connected with Monseigneur or the State, yet equally unconnected with anything that was real, or with lives passed in travelling by any straight road to any true earthly end, were no less abundant.	Однако не меньше было и таких, которые, даже не будучи в непосредственной близости к монсеньеру или государственным делам, тоже не имели отношения к чему бы то ни было настоящему и отнюдь не принадлежали к числу людей, занимающихся каким-нибудь честным делом.
Doctors who made great fortunes out of dainty remedies for imaginary disorders that never existed, smiled upon their courtly patients in the ante-chambers of Monseigneur. Projectors who had discovered every kind of remedy for the little evils with which the State was touched, except the remedy of setting to work in earnest to root out a single sin, poured their distracting babble into any ears they could lay hold of, at the reception of Monseigneur.	Доктора, излечивающие от воображаемых болезней с помощью каких-то чудодейственных снадобий, на которых они наживали громадные состояния, искательно улыбались своим сановным пациентам в приемных монсеньера; прожектеры, располагавшие всевозможными средствами для устранения разных мелких пороков, расшатывавших государственный организм, осаждали в гостиных монсеньера всех, кому было не лень их слушать, и наперебой предлагали свои замечательные средства; не предлагали только одного - взяться честно за дело и постараться искоренить хотя бы один из этих пороков.
Unbelieving Philosophers who were remodelling the world with words, and making card-towers of Babel to scale the skies with, talked with Unbelieving Chemists who had an eye on the transmutation of metals, at this wonderful gathering accumulated by Monseigneur.	Ни во что не верящие философы, бросавшие вызов небесам своими картонными вавилонскими башнями и готовые на словах переделать весь мир, беседовали в гостиных монсеньера с ни во что не верящими химиками, одержимыми одной навязчивой идеей - превращать металл в золото.
Exquisite gentlemen of the finest breeding, which was at that remarkable time-and has been since-to be known by its fruits of indifference to every natural subject of human interest, were in the most exemplary state of exhaustion, at the hotel of Monseigneur.	Светские молодые люди тончайшего воспитания, которое в те достопамятные времена (так же, как и в наше время) проявлялось в полнейшем равнодушии ко всему естественному и человеческому, слонялись по апартаментам монсеньера в томном изнеможении.

Such homes had these various notabilities left behind them in the fine world of Paris, that the spies among the assembled devotees of Monseigneur-forming a goodly half of the polite company-would have found it hard to discover among the angels of that sphere one solitary wife, who, in her manners and appearance, owned to being a Mother.	У многих из этих знатных особ высшего парижского света была какая-то своя семейная жизнь, но даже и тайные агенты, сновавшие среди посетителей монсеньера и составлявшие добрую половину этого избраннейшего общества, вряд ли обнаружили бы среди ангельских созданий, украшающих сии высокие сферы, хотя бы одну-единственную супругу, которую по ее поведению и внешности можно было бы признать Матерью.
Indeed, except for the mere act of bringing a troublesome creature into this world-which does not go far towards the realisation of the name of mother-there was no such thing known to the fashion.	Если право называться матерью обретается не только тем, чтобы произвести на свет маленькое писклявое существо, - то здесь никто не стремился его заслужить - это было не принято.
Peasant women kept the unfashionable babies close, and brought them up, and charming grandmammas of sixty dressed and supped as at twenty.	Ребенка отправляли в деревню к кормилице, где его кормили и растили, а прелестные шестидесятилетние бабушки наряжались, ездили ужинать и вели себя так, словно им только что исполнилось двадцать.
The leprosy of unreality disfigured every human creature in attendance upon Monseigneur.	В приемных монсеньера не было ни одного человеческого существа, не зараженного этой страшной болезнью - никчемностью.
In the outermost room were half a dozen exceptional people who had had, for a few years, some vague misgiving in them that things in general were going rather wrong. As a promising way of setting them right, half of the half-dozen had become members of a fantastic sect of Convulsionists, and were even then considering within themselves whether they should foam, rage, roar, and turn cataleptic on the spot-thereby setting up a highly intelligible finger-post to the Future, for Monseigneur's guidance.	В зале, что поближе к передней, собралось с полдюжины совершенно особенных личностей; их уже несколько лет посещали мрачные предчувствия, что мир сбился с пути, и дабы вернуть его на путь истинный, одна половина из этой полудюжины вступила в некую изуверскую секту трясунов[31], и оная троица даже и сейчас подумывала, не впасть ли ей в исступление с дикими выкриками, судорогами и пеной у рта, дабы вразумить монсеньера, ибо он должен узреть в сем перст провидения, указующий ему путь истины.
Besides these Dervishes, were other three who had rushed into another sect, which mended matters with a jargon about "the Centre of Truth:" holding that Man had got out of the Centre of Truth-which did not need much demonstration-but had not got out of the Circumference, and that he was to be kept from flying out of the Circumference, and was even to be shoved back into the Centre, by fasting and seeing of spirits.	Рядом с этими тремя дервишами было еще трое других, принадлежавших к другой секте, которая спасала мир какими-то кабалистическими откровениями на счет "Центра Истины", утверждая, что человек отторгся от Центра Истины - чему не требовалось доказательств, - но еще не переступил роковой черты, не вышел за пределы круга и надо толкать его обратно к Центру, а для сего необходимо поститься и общаться с духами.
Among these, accordingly, much discoursing with spirits went on-and it did a world of good which never became manifest.	Итак, сия троица находилась в непрестанном общении с духами, что, конечно, служило на благо мира, хотя пока этого что-то не замечалось.
But, the comfort was, that all the company at the grand hotel of Monseigneur were perfectly dressed.	Но что поистине было отрадно в гостиных монсеньера, так это то, что все посетители были превосходно одеты.

If the Day of Judgment had only been ascertained to be a dress day, everybody there would have been eternally correct.	Если бы в День Страшного суда происходил смотр нарядов, то все собравшиеся здесь были бы признаны безупречными на веки вечные.
Such frizzling and powdering and sticking up of hair, such delicate complexions artificially preserved and mended, such gallant swords to look at, and such delicate honour to the sense of smell, would surely keep anything going, for ever and ever.	Искусно уложенные, приглаженные и напудренные локоны париков! Тонкие оттенки красок на искусственно сохранившихся или свеже нарумяненных лицах! А какие великолепные шпаги! Какое упоительное благоухание! - Разве это не было порукой, что все идет как нельзя лучше, и так оно и будет идти до скончания века!
The exquisite gentlemen of the finest breeding wore little pendent trinkets that chinked as they languidly moved; these golden fetters rang like precious little bells; and what with that ringing, and with the rustle of silk and brocade and fine linen, there was a flutter in the air that fanned Saint Antoine and his devouring hunger far away.	Изящные молодые люди, тончайшего воспитания, носили золотые побрякушки, подвешенные в виде брелоков, и при каждом их томном движении брелочки тонко позвякивали; эти золотые колодочки звенели, как драгоценные бубенчики, и от этого звона, и от шелеста шелков и парчи, и тончайшего батиста по залам словно пробегал ветер, который относил далеко-далеко Сент-Антуанское предместье с его ненасытным голодом.
Dress was the one unfailing talisman and charm used for keeping all things in their places.	Нарядная одежда была своего рода талисманом, волшебным амулетом, который носили в предотвращение каких бы то ни было перемен, чтобы все оставалось неизменным, на своих местах.
Everybody was dressed for a Fancy Ball that was never to leave off.	Все ходили разряженные, как на карнавале, и карнавалу этому не было конца.
From the Palace of the Tuileries, through Monseigneur and the whole Court, through the Chambers, the Tribunals of Justice, and all society (except the scarecrows), the Fancy Ball descended to the Common Executioner: who, in pursuance of the charm, was required to officiate "frizzled, powdered, in a gold-laced coat, pumps, and white silk stockings."	Карнавал царил всюду: начиная с Тюильрийского дворца[32] и покоев монсеньера, он распространился по всем палатам, захватил придворных, министров, судей - всех, вплоть до палача (исключение составляли одни только пугала): палачу, при исполнении его обязанностей, дабы не нарушать чар талисмана, надлежало быть "в пудреном парике с завитыми буклями, в шитом золотом камзоле, в белых шелковых чулках и туфлях с бантами".
At the gallows and the wheel-the axe was a rarity-Monsieur Paris, as it was the episcopal mode among his brother Professors of the provinces, Monsieur Orleans, and the rest, to call him, presided in this dainty dress.	Орудовал ли он у виселицы или у колеса (в то время редко рубили головы), - господин Парижский - так, следуя епископскому обычаю, величали его ученые собратья провинциальных кафедр, господин Орлеанский и прочие, -неизменно выступал в этом изысканном одеянии.
And who among the company at Monseigneur's reception in that seventeen hundred and eightieth year of our Lord, could possibly doubt, that a system rooted in a frizzled hangman, powdered, gold-laced, pumped, and white-silk stockinged, would see the very stars out!	И у кого же из посетителей монсеньера, собравшихся в его гостиных в лето Христово тысяча семьсот восьмидесятое, могла бы возникнуть даже тень сомнения, что такой превосходный строй, прочно опирающийся на палача в пудреном парике с буклями, в шитом золотом камзоле, в белых шелковых чулках и в туфлях с бантами не будет длиться вечно и не переживет вселенную?

Monseigneur having eased his four men of their burdens and taken his chocolate, caused the doors of the Holiest of Holiests to be thrown open, and issued forth.	Монсеньер принял от своих лакеев все, что почтительно подносил ему каждый из них, и, выкушав шоколад, приказал открыть двери святилища и, наконец, вышел в зал.
Then, what submission, what cringing and fawning, what servility, what abject humiliation!	Боже, какими вдруг все стали угодливыми, смиренными, почтительными, предупредительными, раболепными!
As to bowing down in body and spirit, nothing in that way was left for Heaven-which may have been one among other reasons why the worshippers of Monseigneur never troubled it.	Как подобострастно кланялись, как простирались ниц! С каким самозабвенным усердием преклоняли душу и тело - где уж такой распростертой душе возносить молитвы к небу! На это ее не хватало - и, должно быть, это и была одна из причин, почему почитатели монсеньера никогда не тревожили небес.
Bestowing a word of promise here and a smile there, a whisper on one happy slave and a wave of the hand on another, Monseigneur affably passed through his rooms to the remote region of the Circumference of Truth.	Милостиво жалуя, кого - улыбкой, кого -обещаньем, осчастливив какого-то из своих рабов двумя-тремя словами, другому помахав рукой, благосклонный, величественный монсеньер шествует по всем залам вплоть до самой последней.
There, Monseigneur turned, and came back again, and so in due course of time got himself shut up in his sanctuary by the chocolate sprites, and was seen no more.	Переступив круг Истины, он поворачивается и идет обратно в свои покои. Шоколадозаклинатели закрывают за ним двери, и больше его уже никто не увидит. Представление окончено.
The show being over, the flutter in the air became quite a little storm, and the precious little bells went ringing downstairs. There was soon but one person left of all the crowd, and he, with his hat under his arm and his snuff-box in his hand, slowly passed among the mirrors on his way out.	По залам вмиг проносится нечто вроде шквала, драгоценные бубенчики со звоном устремляются вниз, и вскоре от всей толпы остается только один человек; зажав шляпу под мышкой, с табакеркой в руке, он медленно проходит по залам, отражаясь в зеркалах. У последней двери он останавливается.
"I devote you," said this person, stopping at the last door on his way, and turning in the direction of the sanctuary, "to the Devil!"	- Будь ты проклят! - бросает он, повернувшись к святилищу.
With that, he shook the snuff from his fingers as if he had shaken the dust from his feet, and quietly walked downstairs.	И, произнося это проклятье, он отряхивает с пальцев нюхательный табак с таким видом, как если бы отрясал прах от ног своих, и медленно спускается по лестнице к выходу.
He was a man of about sixty, handsomely dressed, haughty in manner, and with a face like a fine mask.	Это был человек лет шестидесяти, роскошно одетый, надменного вида, с лицом - точно великолепная маска.
A face of a transparent paleness; every feature in it clearly defined; one set expression on it. The nose, beautifully formed otherwise, was very slightly pinched at the top of each nostril.	Лицо это поражало восковой бледностью, точеными чертами и каким-то застывшим выражением; тонкие ноздри красивого носа с обеих сторон были словно чуть-чуть вдавлены.
In those two compressions, or dints, the only little change that the face ever showed, resided.	И уловить какое-нибудь движение на этом лице только и можно было по этим едва заметным впадинкам.

They persisted in changing colour sometimes, and they would be occasionally dilated and contracted by something like a faint pulsation; then, they gave a look of treachery, and cruelty, to the whole countenance.	Они иногда слегка темнели и потом тут же бледнели, иногда раздувались и сокращались, точно в них пульсировала кровь; и они придавали этому лицу что-то жестокое и предательское.
Examined with attention, its capacity of helping such a look was to be found in the line of the mouth, and the lines of the orbits of the eyes, being much too horizontal and thin; still, in the effect of the face made, it was a handsome face, and a remarkable one.	Если вглядеться внимательно, то выражение жестокости усиливалось и линией рта и чересчур узким и прямым разрезом глаз; но, в общем, это было, несомненно, красивое лицо, лицо, которое невольно обращало на себя внимание.
Its owner went downstairs into the courtyard, got into his carriage, and drove away.	Спустившись с лестницы, маркиз вышел во двор, сел в карету и уехал.
Not many people had talked with him at the reception; he had stood in a little space apart, and Monseigneur might have been warmer in his manner.	Очень немногие на этом приеме вступали с ним в разговор. Он оказался как-то в стороне ото всех, и монсеньер отнесся к нему более чем прохладно.
It appeared, under the circumstances, rather agreeable to him to see the common people dispersed before his horses, and often barely escaping from being run down.	Быть может, поэтому ему сейчас и доставляло удовольствие смотреть, как люди, увидев его карету, бросались прочь с дороги, едва увертываясь от копыт его лошадей.
His man drove as if he were charging an enemy, and the furious recklessness of the man brought no check into the face, or to the lips, of the master.	Кучер гнал во весь опор, словно преследуя врага, но эта бешеная езда не вызывала ни гнева, ни беспокойства у его господина.
The complaint had sometimes made itself audible, even in that deaf city and dumb age, that, in the narrow streets without footways, the fierce patrician custom of hard driving endangered and maimed the mere vulgar in a barbarous manner.	Время от времени даже и в те бессловесные дни в этом глухом ко всему городе раздавались жалобы, что у знатных людей вошло в привычку мчаться сломя голову в каретах по узким улицам, где некуда и сойти с мостовой, и что они бесчеловечно давят и калечат простой народ.
But, few cared enough for that to think of it a second time, and, in this matter, as in all others, the common wretches were left to get out of their difficulties as they could.	Но на эти жалобы мало кто обращал внимание, о них на другой же день забывали; в этом, как и во всем остальном, простым людям предоставлялось самим выпутываться из своих затруднений, кто как умеет.
With a wild rattle and clatter, and an inhuman abandonment of consideration not easy to be understood in these days, the carriage dashed through streets and swept round corners, with women screaming before it, and men clutching each other and clutching children out of its way.	В наши дни трудно и представить себе такое бесчеловечное отношение: карета с шумом и грохотом мчалась по улицам, не замедляя скашивала углы, стремительно вылетала на поворотах; женщины с воплями бросались в стороны, мужчины хватали и оттаскивали друг друга, выхватывали детей из-под копыт.
At last, swooping at a street corner by a fountain, one of its wheels came to a sickening little jolt, and there was a loud cry from a number of voices, and the horses reared and plunged.	Но вот на каком-то крутом повороте, у фонтана, карета, вылетев из-за угла, на что-то наскочила колесом, раздались отчаянные вопли, лошади шарахнулись и взвились на дыбы.
But for the latter inconvenience, the carriage probably would not have stopped; carriages were often known to drive on, and leave their wounded behind, and why not?	Если бы не это, карета, вероятно, и не остановилась бы; такие случаи бывали нередко, и обычно карета катила вперед, оставив изувеченную жертву на мостовой - а собственно, что тут такого?

But the frightened valet had got down in a hurry, and there were twenty hands at the horses' bridles.	Ничего особенного! Но тут лакей, струхнув, соскочил с запяток, - два десятка рук схватили лошадей под уздцы.
"What has gone wrong?" said Monsieur, calmly looking out.	- Что такое? - брюзгливо спросил маркиз, выглянув в окно кареты.
A tall man in a nightcap had caught up a bundle from among the feet of the horses, and had laid it on the basement of the fountain, and was down in the mud and wet, howling over it like a wild animal.	Высокий худой человек в рваном колпаке вытащил из-под копыт лошадей бесформенный ком, положил его на парапет водоема и, упав на колени в грязь, завыл словно дикий зверь.
"Pardon, Monsieur the Marquis!" said a ragged and submissive man, "it is a child."	- Уж вы не извольте гневаться, господин маркиз, -робко промолвил какой-то оборванец, - ребенок!
"Why does he make that abominable noise?	- А почему он так воет?
Is it his child?"	Это что - его ребенок?
"Excuse me, Monsieur the Marquis-it is a pity-yes."	- Простите великодушно, господин маркиз, -жалко ему, - да, это его ребенок.
The fountain was a little removed; for the street opened, where it was, into a space some ten or twelve yards square.	Карета остановилась на углу улицы, а фонтан находился несколько поодаль, на маленькой, шагов в двенадцать, площади.
As the tall man suddenly got up from the ground, and came running at the carriage, Monsieur the Marquis clapped his hand for an instant on his sword-hilt.	Когда долговязый человек в колпаке, внезапно поднявшись с колен, бросился к карете, маркиз невольно схватился за эфес шпаги.
"Killed!" shrieked the man, in wild desperation, extending both arms at their length above his head, and staring at him. "Dead!"	- Задавили! Насмерть! - вскричал долговязый, заломив в диком отчаянии руки и уставившись на маркиза.
The people closed round, and looked at Monsieur the Marquis.	Толпа обступила карету, все глаза были устремлены на маркиза.
There was nothing revealed by the many eyes that looked at him but watchfulness and eagerness; there was no visible menacing or anger.	Но в этих глазах нельзя было прочесть ничего кроме ожидания и любопытства; в них не было ни угрозы, ни гнева.
Neither did the people say anything; after the first cry, they had been silent, and they remained so.	Все молчали. Вопль ужаса вырвался у них лишь в момент катастрофы, а теперь они стояли, молча столпившись вокруг кареты.
The voice of the submissive man who had spoken, was flat and tame in its extreme submission.	Голос оборванца, осмелившегося заговорить с маркизом, звучал робко и смиренно, с полной покорностью.
Monsieur the Marquis ran his eyes over them all, as if they had been mere rats come out of their holes.	Г осподин маркиз медленно окинул взглядом столпившихся у кареты людей, как если бы это были крысы, повылезавшие из своих нор.
He took out his purse.	Достал из кармана кошелек.
"It is extraordinary to me," said he, "that you people cannot take care of yourselves and your children.	- Удивительно, - сказал он, - как это вы никогда не можете уберечь ни себя, ни своих детей.
One or the other of you is for ever in the way.	Вечно кто-нибудь из вас путается под ногами.
How do I know what injury you have done my horses.	И я еще не знаю, может быть вы испортили мне лошадей.
See! Give him that."	Вот, - отдай ему это.

He threw out a gold coin for the valet to pick up, and all the heads craned forward that all the eyes might look down at it as it fell.	Он бросил лакею золотой, тот кинулся поднимать его, и вся толпа, вытянув головы, следила глазами за катившейся по земле монетой.
The tall man called out again with a most unearthly cry,	А долговязый снова завопил не своим голосом:
"Dead!"	- Насмерть!
He was arrested by the quick arrival of another man, for whom the rest made way.	Толпа расступилась, пропуская какого-то человека, который поспешно пробирался к нему.
On seeing him, the miserable creature fell upon his shoulder, sobbing and crying, and pointing to the fountain, where some women were stooping over the motionless bundle, and moving gently about it.	Несчастный отец, увидев его, бросился ему на грудь и, не в силах говорить, обливаясь слезами, рыдая, показывал рукой на водоем, где несколько женщин, нагнувшись над безжизненным комочком, бережно прибирали его.
They were as silent, however, as the men.	Они тоже хранили полное молчание, как и все в толпе.
"I know all, I know all," said the last comer.	- Знаю, все знаю, - сказал новопришедший.
"Be a brave man, my Gaspard!	- Крепись, друг Гаспар!
It is better for the poor little plaything to die so, than to live.	Для малыша такая смерть лучше жизни.
It has died in a moment without pain.	Он умер сразу, без мучений.
Could it have lived an hour as happily?"	А выпал бы на его долю хоть один час легкой жизни, без всяких мучений?
"You are a philosopher, you there," said the Marquis, smiling.	- Да вы, я вижу, философ, - сказал, усмехнувшись, маркиз.
"How do they call you?"	- Как ваше имя?
"They call me Defarge."	- Меня зовут Дефарж.
"Of what trade?"	- Чем занимаетесь?
"Monsieur the Marquis, vendor of wine."	- Виноторговец, господин маркиз.
"Pick up that, philosopher and vendor of wine," said the Marquis, throwing him another gold coin, "and spend it as you will.	- Вот вам, ловите, почтенный философ-виноторговец, - сказал маркиз, швырнув ему еще одну золотую монету, - можете распорядиться этим по собственному усмотрению.
The horses there; are they right?"	Ну, как там лошади? В порядке?
Without deigning to look at the assemblage a second time, Monsieur the Marquis leaned back in his seat, and was just being driven away with the air of a gentleman who had accidentally broke some common thing, and had paid for it, and could afford to pay for it; when his ease was suddenly disturbed by a coin flying into his carriage, and ringing on its floor.	Не удостоив больше толпу и взглядом, господин маркиз откинулся на подушки кареты и бросил: "Пошел!" - с невозмутимым видом человека, который сломал нечаянно какую-то грошовую безделушку, уплатил за нее и вполне может позволить себе заплатить за такой пустяк. Но едва только карета тронулась, его невозмутимое спокойствие было внезапно нарушено: в окно экипажа влетела золотая монета и, зазвенев, упала к его ногам.
"Hold!" said Monsieur the Marquis.	- Стой! - крикнул маркиз.

"Hold the horses!	- Остановить сейчас же!
Who threw that?"	Кто это осмелился?
He looked to the spot where Defarge the vendor of wine had stood, a moment before; but the wretched father was grovelling on his face on the pavement in that spot, and the figure that stood beside him was the figure of a dark stout woman, knitting.	Он высунулся и посмотрел туда, где только что стоял виноторговец Дефарж; но сейчас на этом месте лежал, уткнувшись лицом в землю, несчастный отец, а около него стояла статная темноволосая женщина с вязаньем в руках.
"You dogs!" said the Marquis, but smoothly, and with an unchanged front, except as to the spots on his nose:	- Собаки! - процедил маркиз, не повышая голоса, и ни одна черта не дрогнула в его лице, кроме тех маленьких впадинок на крыльях носа.
"I would ride over any of you very willingly, and exterminate you from the earth.	- С радостью передавил бы вас всех, чтоб и следа вашего не осталось на земле!
If I knew which rascal threw at the carriage, and if that brigand were sufficiently near it, he should be crushed under the wheels."	Знал бы я, кто из этих негодяев осмелился швырять в мою карсту, он бы от меня не ушел, я бы его растоптал на месте!
So cowed was their condition, and so long and hard their experience of what such a man could do to them, within the law and beyond it, that not a voice, or a hand, or even an eye was raised.	Все эти люди были так забиты и принижены и уже давно научены горьким опытом, как может поступить с ними такой человек - и по закону и помимо всякого закона, - что ни один из них не подал голоса, никто не осмелился не только рукой двинуть, но даже и глаза поднять.
Among the men, not one.	Никто из мужчин.
But the woman who stood knitting looked up steadily, and looked the Marquis in the face.	Но женщина, которая не переставала вязать, стояла, подняв глаза, и смотрела маркизу прямо в лицо.
It was not for his dignity to notice it; his contemptuous eyes passed over her, and over all the other rats; and he leaned back in his seat again, and gave the word	Маркиз не обратил на это внимания, это было бы ниже его достоинства; окинув презрительным взглядом и ее и всех этих крыс, он снова откинулся на подушки и крикнул кучеру:
"Go on!"	"Пошел!"
He was driven on, and other carriages came whirling by in quick succession; the Minister, the State-Projector, the Farmer-General, the Doctor, the Lawyer, the Ecclesiastic, the Grand Opera, the Comedy, the whole Fancy Ball in a bright continuous flow, came whirling by. The rats had crept out of their holes to look on, and they remained looking on for hours; soldiers and police often passing between them and the spectacle, and making a barrier behind which they slunk, and through which they peeped.	И карета помчалась; а следом за ней катила вереница других таких же карет - министры, прожектеры, откупщики, доктора, блюстители закона, столпы церкви, светила Оперы и Комедии, словом, весь блистательный шумный карнавал, -катила непрерывным потоком; крысы повылезали из своих нор и часами глазели на великолепное зрелище; шеренги солдат и полиции выстраивались иногда между ними и блестящей процессией, отгораживая их как бы стеной, из-за которой они выглядывали украдкой.
The father had long ago taken up his bundle and bidden himself away with it, when the women who had tended the bundle while it lay on the base of the fountain, sat there watching the running of the water and the rolling of the Fancy Ball-when the one woman who had stood conspicuous, knitting, still knitted on with the steadfastness of Fate.	Несчастный отец уже давно забрал свой страшный комочек и скрылся, а женщины, которые нянчились с комочком, когда он лежал на парапете, сидели у фонтана и смотрели, как струится вода, как мчится веселый карнавал; и только одна женщина, которая стояла и вязала, так и продолжала вязать, невозмутимая, словно сама судьба.

The water of the fountain ran, the swift river ran, the day ran into evening, so much life in the city ran into death according to rule, time and tide waited for no man, the rats were sleeping close together in their dark holes again, the Fancy Ball was lighted up at supper, all things ran their course.	Точится вода в водоеме, течет быстроводная река, день истекает, приходит вечер; жизнь человеческая протекает, и что ни день, в городе кого-то уносит смерть; время и течение жизни не ждут человека; уснули крысы, скучившись в своих темных норах; а карнавал шумел, сияя огнями, там шел веселый ужин, все текло, как полагается, своим предначертанным путем.
VIII. Monseigneur in the Country	Глава VIII Вельможа в деревне
A beautiful landscape, with the corn bright in it, but not abundant.	Живописная местность, желтеющие нивы, но колос на них не густой, не обильный.
Patches of poor rye where corn should have been, patches of poor peas and beans, patches of most coarse vegetable substitutes for wheat.	Небольшие поля чахлой ржи, полоски бобов да гороха, грубые кормовые травы вместо пшеницы.
On inanimate nature, as on the men and women who cultivated it, a prevalent tendency towards an appearance of vegetating unwillingly-a dejected disposition to give up, and wither away.	Как в этих неодушевленных злаках, так и в мужчинах и женщинах, работающих в поле, чувствуется, что им опротивело это прозябанье, что нет у них уже ни сил, ни охоты цепляться за жизнь и они вот-вот поникнут и увянут.
Monsieur the Marquis in his travelling carriage (which might have been lighter), conducted by four post-horses and two postilions, fagged up a steep hill.	Г осподин маркиз в своей дорожной карете (сегодня она кажется особенно грузной), запряженной четверкой почтовых лошадей, с двумя форейторами, медленно поднимается по крутому склону.
A blush on the countenance of Monsieur the Marquis was no impeachment of his high breeding; it was not from within; it was occasioned by an external circumstance beyond his control-the setting sun.	Лицо маркиза пылает, но эта краска не порочит его высокое происхождение; она вызвана не какой-нибудь тайной причиной, а чисто внешней, которая даже и не зависит от господина маркиза -это просто лучи заходящего солнца.
The sunset struck so brilliantly into the travelling carriage when it gained the hill-top, that its occupant was steeped in crimson.	Когда карета, одолев подъем, выбралась на вершину холма, огненный сноп лучей хлынул в нее и залил багряным светом сидевшего в глубине путника.
"It will die out," said Monsieur the Marquis, glancing at his hands, "directly."	- Сейчас зайдет, - промолвил маркиз, взглянув на свои руки. - Сию минуту.
In effect, the sun was so low that it dipped at the moment.	И правда, солнце было уже совсем низко и через минуту скрылось.
When the heavy drag had been adjusted to the wheel, and the carriage slid down hill, with a cinderous smell, in a cloud of dust, the red glow departed quickly; the sun and the Marquis going down together, there was no glow left when the drag was taken off.	К колесу прикрепили тормозной башмак, и карета, поднимая облака пыли и распространяя едкий запах гари, покатила вниз; красные отблески заката уже догорали; солнце с маркизом вместе катились вниз, и когда тормоз отцепили, никаких отблесков уже не осталось и следа.

But, there remained a broken country, bold and open, a little village at the bottom of the hill, a broad sweep and rise beyond it, a church-tower, a windmill, a forest for the chase, and a crag with a fortress on it used as a prison.	А кругом было все то же - открытая местность, изрезанная оврагами и холмами, деревушка у подножья горы, широкая ложбина, - а затем дорога снова уходила вверх по склону холма, вдали виднелась церковь, ветряная мельница, еще дальше - лес, где охотились за дичью, - а надо всем этим - скалистый утес и на самой его вершине крепость, ныне служившая тюрьмой.
Round upon all these darkening objects as the night drew on, the Marquis looked, with the air of one who was coming near home.	Надвигались сумерки, и господин маркиз смотрел на все это спокойными глазами человека, который едет по хорошо знакомой ему дороге и видит, что он уже почти дома.
The village had its one poor street, with its poor brewery, poor tannery, poor tavern, poor stable-yard for relays of post-horses, poor fountain, all usual poor appointments.	Деревушка была убогая, в одну улицу, на которой ютились убогая пивоварня, убогая сыромятня, убогий трактир и при нем конный двор для почтовых лошадей, убогий колодец с водоемом -словом, все, без чего нельзя обойтись и в самом убогом деревенском обиходе.
It had its poor people too.	И ютился здесь такой же убогий люд.
All its people were poor, and many of them were sitting at their doors, shredding spare onions and the like for supper, while many were at the fountain, washing leaves, and grasses, and any such small yieldings of the earth that could be eaten.	Все в деревне были бедняки; многие из них сейчас сидели на порогах хижин и крошили себе на ужин луковицы или какие-нибудь коренья, другие толклись у водоема, мыли всякую съедобную зелень, которую породила земля.
Expressive signs of what made them poor, were not wanting; the tax for the state, the tax for the church, the tax for the lord, tax local and tax general, were to be paid here and to be paid there, according to solemn inscription in the little village, until the wonder was, that there was any village left unswallowed.	О причинах этой бедности нечего было спрашивать, о них красноречиво свидетельствовали развешенные по деревне указы с длинным перечнем налогов и податей -государственных, церковных, господских, местных, окружных, и за что только не взимали с этой маленькой деревушки, - право, можно было удивляться, как она до сих пор сама-то уцелела и ее еще не съели все эти поборы.
Few children were to be seen, and no dogs.	Ребят в деревушке было мало, а собак и совсем не водилось.
As to the men and women, their choice on earth was stated in the prospect-Life on the lowest terms that could sustain it, down in the little village under the mill; or captivity and Death in the dominant prison on the crag.	Взрослое население - мужчины и женщины -волей-неволей мирилось со своим уделом - так уж им было на роду написано жить в этой деревушке у мельницы, еле-еле перебиваясь со дня на день, пока душа в теле держится, или подыхать в тюрьме на скалистом утесе.
Heralded by a courier in advance, and by the cracking of his postilions' whips, which twined snake-like about their heads in the evening air, as if he came attended by the Furies, Monsieur the Marquis drew up in his travelling carriage at the posting-house gate.	Перед каретой маркиза скакал верховой, и в вечернем воздухе далеко разносилось щелканье кнутов, которыми форейторы, погоняя лошадей, размахивали с такой яростью, что бичи их напоминали разъяренных змей над головами фурий[33].
It was hard by the fountain, and the peasants suspended their operations to look at him.	Карета маркиза подкатила к конному двору; тут же рядом был водоем, и люди, толпившиеся возле него, побросали свое мытье и уставились на маркиза.

He looked at them, and saw in them, without knowing it, the slow sure filing down of misery-worn face and figure, that was to make the meagreness of Frenchmen an English superstition which should survive the truth through the best part of a hundred years.	Он смотрел на них и видел то, что он, разумеется, не находил нужным замечать - медленную неумолимую работу голода, точившего эти изможденные лица и тела, - недаром худоба французов вошла в поговорку у англичан и внушала им суеверный страх чуть ли не на протяжении всего столетия.
Monsieur the Marquis cast his eyes over the submissive faces that drooped before him, as the like of himself had drooped before Monseigneur of the Court-only the difference was, that these faces drooped merely to suffer and not to propitiate-when a grizzled mender of the roads joined the group.	Господин маркиз обвел глазами покорные лица, склонившиеся перед ним подобно тому, как он и другие, равные ему, склонялись перед всесильным монсеньером, с той лишь разницей, что эти ни о чем не просили, а склонялись с терпеливым смирением, - и в эту минуту к толпе присоединился весь серый от пыли батрак-каменщик, которого поставили чинить дорогу.
"Bring me hither that fellow!" said the Marquis to the courier.	- Подать мне сюда этого олуха! - крикнул маркиз верховому.
The fellow was brought, cap in hand, and the other fellows closed round to look and listen, in the manner of the people at the Paris fountain.	Олуха привели - он стоял у подножки кареты, держа картуз в руке, а другие олухи подошли посмотреть, послушать, - точь-в-точь как те бедняки в предместье Парижа у фонтана.
"I passed you on the road?"	- Это ты был на дороге, когда я проезжал?
"Monseigneur, it is true. I had the honour of being passed on the road."	- Я самый, ваша светлость, как же, был, имел честь видеть, как вы изволили ехать.
"Coming up the hill, and at the top of the hill, both?"	- И когда я ехал в гору, и на перевале тоже?
"Monseigneur, it is true."	- Так точно, ваша светлость.
"What did you look at, so fixedly?"	- А что это ты разглядывал так пристально?
"Monseigneur, I looked at the man."	- На человека глядел, ваша светлость.
He stooped a little, and with his tattered blue cap pointed under the carriage.	Он нагнулся и показал своим рваным синим картузом куда-то под кузов кареты.
All his fellows stooped to look under the carriage.	Другие тоже нагнулись и поглядели туда.
"What man, pig?	- На какого человека, болван?
And why look there?"	Что ты там смотришь?
"Pardon, Monseigneur; he swung by the chain of the shoe-the drag."	- Простите, ваша светлость, он висел на цепи, на тормозе.
"Who?" demanded the traveller.	- Кто висел?
"Monseigneur, the man."	- Человек, ваша светлость.
"May the Devil carry away these idiots!	- Черт их разберет, этих идиотов!
How do you call the man?	Как его зовут, этого человека?
You know all the men of this part of the country.	Ты же всех здесь знаешь.
Who was he?"	Кто это такой?

"Your clemency, Monseigneur! He was not of this part of the country.	- Ваша светлость, так ведь он не из здешних, не из нашего края.
Of all the days of my life, I never saw him."	Я его в глаза никогда не видал.
"Swinging by the chain?	- Как же он висел на цепи?
To be suffocated?"	Что он, удавиться хотел?
"With your gracious permission, that was the wonder of it, Monseigneur.	- Вот то-то и есть, ваша светлость. Потому-то я и глядел и дивился.
His head hanging over-like this!"	У него, ваша Светлость, голова вот так свесилась.
He turned himself sideways to the carriage, and leaned back, with his face thrown up to the sky, and his head hanging down; then recovered himself, fumbled with his cap, and made a bow.	И, повернувшись боком к карете, он откинулся назад и запрокинул голову; потом выпрямился и, комкая картуз в руках, почтительно поклонился в пояс.
"What was he like?"	- А каков он на вид?
"Monseigneur, he was whiter than the miller.	- Весь белый, ваша светлость, белее мельника.
All covered with dust, white as a spectre, tall as a spectre!"	В пыли весь. Совсем белый, сущее привиденье, и длинный, как привиденье.
The picture produced an immense sensation in the little crowd; but all eyes, without comparing notes with other eyes, looked at Monsieur the Marquis.	Это картинное описание произвело впечатление на толпу, но никто не переглянулся, не покосился на соседа, все глаза были устремлены на маркиза.
Perhaps, to observe whether he had any spectre on his conscience.	Может быть, они пытались прочесть по его лицу, нет ли у него на совести такого привиденья?
"Truly, you did well," said the Marquis, felicitously sensible that such vermin were not to ruffle him, "to see a thief accompanying my carriage, and not open that great mouth of yours.	- Нечего сказать, умно ты поступил, - промолвил маркиз (к счастью для бедняги, он не удостоил разгневаться на такую букашку), - видел, как вор прицепился к моей карете и даже не потрудился раскрыть рот и крикнуть!
Bah!	Эх, ты!
Put him aside, Monsieur Gabelle!"	Отпустите его, мосье Габелль!
Monsieur Gabelle was the Postmaster, and some other taxing functionary united; he had come out with great obsequiousness to assist at this examination, and had held the examined by the drapery of his arm in an official manner. "Bah! Go aside!" said Monsieur Gabelle.	Мосье Габелль, почтмейстер, был облечен и некоторыми другими служебными полномочиями, связанными со взиманием налогов. Он почел своим долгом присутствовать при допросе и весьма внушительно держал допрашиваемого за рукав. - Слушаюсь, - с готовностью отозвался он и, подтолкнув каменщика, буркнул: -Проваливай!
"Lay hands on this stranger if he seeks to lodge in your village to-night, and be sure that his business is honest, Gabelle."	- Задержите неизвестного, мосье Г абелль, если он придет искать ночлега в деревне, и выясните, зачем его сюда занесло.
"Monseigneur, I am flattered to devote myself to your orders."	- Слушаюсь, монсеньер, почту за честь выполнить ваше приказание.
"Did he run away, fellow?-where is that Accursed?"	- А он что же, убежал? Эй, куда ты девался, проклятый олух?

The accursed was already under the carriage with some half-dozen particular friends, pointing out the chain with his blue cap.	Проклятый олух уже залез под карету, туда же протиснулось пять-шесть его закадычных приятелей; он тыкал своим синим картузом, показывая на тормозную цепь.
Some half-dozen other particular friends promptly hauled him out, and presented him breathless to Monsieur the Marquis.	Пять-шесть других закадычных приятелей поспешно выволокли его из-под кареты, и он, помертвев от страха, снова предстал перед маркизом.
"Did the man run away, Dolt, when we stopped for the drag?"	- Скажи, дурак, что же, этот человек убежал, когда мы остановились прицеплять тормоз?
"Monseigneur, he precipitated himself over the hill-side, head first, as a person plunges into the river."	- Он, ваша светлость, кувырком покатился вниз по склону, прыгнул с горы головой вперед, прямо как в воду.
"See to it, Gabelle.	- Займитесь этим, Габелль.
Go on!"	Ну, поехали.
The half-dozen who were peering at the chain were still among the wheels, like sheep; the wheels turned so suddenly that they were lucky to save their skins and bones; they had very little else to save, or they might not have been so fortunate.	Пятеро-шестеро любопытных, забравшихся под карету поглядеть на цепь, все еще торчали между колес, сбившись, как овцы, в кучу; лошади взяли с места так внезапно, что они едва-едва успели отскочить и унести в целости кожу и кости, -больше спасать было нечего, а то, пожалуй, им так не посчастливилось бы!
The burst with which the carriage started out of the village and up the rise beyond, was soon checked by the steepness of the hill.	Карета с грохотом вылетела из деревни и помчалась по косогору, но вскоре шум колес и топот копыт стихли - дорога круто пошла вверх.
Gradually, it subsided to a foot pace, swinging and lumbering upward among the many sweet scents of a summer night.	Лошади постепенно перешли на шаг, и карета, тихо покачиваясь, медленно поднималась в темноте, насыщенной чудесным ароматом теплой летней ночи.
The postilions, with a thousand gossamer gnats circling about them in lieu of the Furies, quietly mended the points to the lashes of their whips; the valet walked by the horses; the courier was audible, trotting on ahead into the dull distance.	Форейторы, над которыми уже не метались змеи фурий, а кружила легким роем тонкокрылая мошкара, спокойно скручивали свои плетеные ремни; лакей шагал рядом с лошадьми, а верховой скрылся в темноте впереди, и оттуда доносился мерный стук подков.
At the steepest point of the hill there was a little burial-ground, with a Cross and a new large figure of Our Saviour on it; it was a poor figure in wood, done by some inexperienced rustic carver, but he had studied the figure from the life-his own life, maybe-for it was dreadfully spare and thin.	На вершине холма было маленькое кладбище. Там стоял крест и деревянное изображение распятого Христа; Это была убогая фигура, неумело вырезанная из дерева каким-нибудь деревенским мастером-самоучкой, но он делал ее с натуры, может быть с самого себя, - и поэтому она получилась у него такая изможденная, тощая.
To this distressful emblem of a great distress that had long been growing worse, and was not at its worst, a woman was kneeling.	Перед этим горестным символом великих страданий, которые с тех давних пор не переставали множиться и все еще не достигли предела, стояла коленопреклоненная женщина.
She turned her head as the carriage came up to her, rose quickly, and presented herself at the carriage-door.	Когда карета поравнялась с ней, она повернула голову, поспешно поднялась и бросилась к дверце кареты.

"It is you, Monseigneur! Monseigneur, a petition."	- Ваша светлость, умоляю вас, выслушайте меня!
With an exclamation of impatience, but with his unchangeable face, Monseigneur looked out.	Маркиз с нетерпеливым возгласом, но все с тем же невозмутимым видом, выглянул в окошко кареты.
"How, then! What is it?	- Что еще такое?
Always petitions!"	Вечно они что-то клянчат!
"Monseigneur.	- Ваша светлость!
For the love of the great God!	Ради бога! Смилуйтесь!
My husband, the forester."	Мой муж - лесничий!
"What of your husband, the forester?	- Ну, что такое с твоим мужем лесничим?
Always the same with you people.	Вечно одна и та же история!
He cannot pay something?"	Он не уплатил чего-нибудь?
"He has paid all, Monseigneur.	- Он все уплатил, ваша светлость.
He is dead."	Он умер.
"Well!	- А-а.
He is quiet.	Ну вот он и успокоился.
Can I restore him to you?"	Не могу же я его тебе воскресить!
"Alas, no, Monseigneur!	- Увы, нет, ваша светлость.
But he lies yonder, under a little heap of poor grass."	Но он лежит вон там, под маленьким холмиком, едва прикрыт дерном.
"Well?"	- Ну, и что же?
"Monseigneur, there are so many little heaps of poor grass?"	- А сколько здесь этих холмиков, ваша светлость, еле прикрытых дерном.
"Again, well?"	- Ну и что же?
She looked an old woman, but was young.	Женщина была молодая, но выглядела старухой.
Her manner was one of passionate grief; by turns she clasped her veinous and knotted hands together with wild energy, and laid one of them on the carriage-door-tenderly, caressingly, as if it had been a human breast, and could be expected to feel the appealing touch.	Не помня себя от горя, она то исступленно стискивала худые, жилистые руки, то умоляюще робко прикладывала руку к дверце кареты, словно это была не дверца, а грудь, в которой бьется человеческое сердце, способное услышать ее мольбу.
"Monseigneur, hear me!	- Ваша светлость, выслушайте меня!
Monseigneur, hear my petition!	Умоляю вас!
My husband died of want; so many die of want; so many more will die of want."	Мой муж умер от голода. Столько народу умирает от голода. И сколько еще перемрет!
"Again, well?	- Ну, и что же делать?
Can I feed them?"	Разве я могу накормить всех?
"Monseigneur, the good God knows; but I don't ask it.	- Про то один бог знает, ваша светлость. А я не о том прошу.

My petition is, that a morsel of stone or wood, with my husband's name, may be placed over him to show where he lies.	Я прошу, чтобы мне позволили поставить на могилу камень или хотя бы дощечку с именем моего мужа, чтобы знали, где он лежит.
Otherwise, the place will be quickly forgotten, it will never be found when I am dead of the same malady, I shall be laid under some other heap of poor grass.	Потому что, когда и меня скосит та же болезнь, его могилу нельзя будет отыскать, и меня зароют где-нибудь в другом месте, под таким же холмиком.
Monseigneur, they are so many, they increase so fast, there is so much want. Monseigneur! Monseigneur!"	Ваша светлость, их так много - этих холмиков, и с каждым днем все больше, люди мрут как мухи.
The valet had put her away from the door, the carriage had broken into a brisk trot, the postilions had quickened the pace, she was left far behind, and Monseigneur, again escorted by the Furies, was rapidly diminishing the league or two of distance that remained between him and his chateau.	Лакей оттащил ее от дверцы, карета рванула и покатила, форейторы пустили лошадей вскачь, и монсеньер, снова подхваченный фуриями, умчался вперед; до замка оставалось всего несколько миль.
The sweet scents of the summer night rose all around him, and rose, as the rain falls, impartially, on the dusty, ragged, and toil-worn group at the fountain not far away; to whom the mender of roads, with the aid of the blue cap without which he was nothing, still enlarged upon his man like a spectre, as long as they could bear it.	Со всех сторон в карету вливалось свежее благоухание летней ночи; щедрое, как дождь, оно доносилось и туда, к водоему, где кучка грязных, оборванных, изнуренных работой людей слушала рассказ каменщика, который, размахивая синим картузом - он без него был ничто, - все еще рассказывал о своем человеке-привидении, пока у людей хватало терпенья его слушать.
By degrees, as they could bear no more, they dropped off one by one, and lights twinkled in little casements; which lights, as the casements darkened, and more stars came out, seemed to have shot up into the sky instead of having been extinguished.	Но, наконец, у слушателей иссякло терпенье, и они стали расходиться один за другим; в хижинах засветились огни; а когда в хижинах стало темно, небо усеялось звездами, и казалось, Это те самые огни, только что погасшие в деревне, вдруг зажглись в небе.
The shadow of a large high-roofed house, and of many over-hanging trees, was upon Monsieur the Marquis by that time; and the shadow was exchanged for the light of a flambeau, as his carriage stopped, and the great door of his chateau was opened to him.	Маркиз тем временем въехал под свод деревьев, обступивших его со всех сторон, и его поглотила громадная черная тень высокого островерхого замка. Затем черная тень отступила, вспыхнул факел, карета остановилась, и тяжелые входные двери распахнулись перед маркизом.
"Monsieur Charles, whom I expect; is he arrived from England?"	- Я жду мосье Шарля. Он приехал из Англии?
"Monseigneur, not yet."	- Никак нет, монсеньер, еще не приезжал.
IX. The Gorgon's Head	Глава IX Голова Горгоны
It was a heavy mass of building, that chateau of Monsieur the Marquis, with a large stone courtyard before it, and two stone sweeps of staircase meeting in a stone terrace before the principal door.	Замок маркиза - массивное, каменное здание -высился в глубине большого каменного двора; к подъезду с обеих сторон шли полукругом отлогие каменные ступени, сходившиеся на каменной площадке.
A stony business altogether, with heavy stone balustrades, and stone urns, and stone flowers, and stone faces of men, and stone heads of lions, in all directions.	Все здесь было каменное: тяжелые каменные балюстрады, каменные вазы, каменные цветы; со всех сторон смотрели на вас каменные лица людей, каменные львиные головы.

As if the Gorgon's head had surveyed it, when it was finished, two centuries ago.	Словно голова Г оргоны окинула своим взором это здание, когда оно было построено, тому назад два столетия.
Up the broad flight of shallow steps, Monsieur the Marquis, flambeau preceded, went from his carriage, sufficiently disturbing the darkness to elicit loud remonstrance from an owl in the roof of the great pile of stable building away among the trees.	Г осподин маркиз вышел из кареты и предшествуемый слугой с факелом поднялся по отлогой лестнице; свет факела спугнул темноту, и сова, ютившаяся под крышей просторной конюшни, за домом, среди деревьев, жалобно заухала.
All else was so quiet, that the flambeau carried up the steps, and the other flambeau held at the great door, burnt as if they were in a close room of state, instead of being in the open night-air.	Только плач совы и нарушал тишину, кругом было так тихо, что факел, которым освещали лестницу, и другой факел у входа горели ровным пламенем, словно они горели в гостиной с наглухо закрытыми окнами и дверями, а не под открытым небом.
Other sound than the owl's voice there was none, save the falling of a fountain into its stone basin; for, it was one of those dark nights that hold their breath by the hour together, and then heave a long low sigh, and hold their breath again.	Кроме уханья совы, слышно было только, как плещет вода в каменном бассейне фонтана; это была одна из тех темных бархатных ночей, которые, затаив дыханье, стоят, не шелохнувшись, часами, потом медленно и глубоко вздохнут - и опять притаятся и не дышат.
The great door clanged behind him, and Monsieur the Marquis crossed a hall grim with certain old boar-spears, swords, and knives of the chase; grimmer with certain heavy riding-rods and riding-whips, of which many a peasant, gone to his benefactor Death, had felt the weight when his lord was angry.	Тяжелая входная дверь с шумом захлопнулась за маркизом, он вошел в прихожую, увешанную всевозможным охотничьим оружием, страшными рогатинами, мечами, длинными ножами, кинжалами, и еще более страшными плетьми, ременными бичами, кнутами, тяжесть коих не раз приходилось испытывать на себе беднякам крестьянам, прежде чем благодетельная смерть избавляла их от гневного господина.
Avoiding the larger rooms, which were dark and made fast for the night, Monsieur the Marquis, with his flambeau-bearer going on before, went up the staircase to a door in a corridor. This thrown open, admitted him to his own private apartment of three rooms: his bed-chamber and two others. High vaulted rooms with cool uncarpeted floors, great dogs upon the hearths for the burning of wood in winter time, and all luxuries befitting the state of a marquis in a luxurious age and country.	Минуя погруженные во мрак гостиные и залы, уже закрытые на ночь, господин маркиз, предшествуемый слугой с факелом, поднялся по лестнице и, свернув в коридор, подошел к двери; дверь распахнулась, и маркиз вступил в собственные покой - это были три комнаты -спальня и две другие, с высокими сводчатыми потолками, с прохладным полом без ковров, с тяжелыми таганами в камине, где зимой полыхали дрова. Везде царило пышное великолепие, приличествующее и тому роскошному времени и сану маркиза в той стране.
The fashion of the last Louis but one, of the line that was never to break-the fourteenth Louis-was conspicuous in their rich furniture; but, it was diversified by many objects that were illustrations of old pages in the history of France.	В пышном убранстве комнат преобладал стиль Людовика XIV, предпоследнего из великой династии, воцарившейся на веки вечные; но множество старинных предметов, представляющих собой реликвии более отдаленного прошлого, вносили разнообразие в этот стиль.

A supper-table was laid for two, in the third of the rooms; a round room, in one of the chateau's four extinguisher-topped towers. A small lofty room, with its window wide open, and the wooden jalousie-blinds closed, so that the dark night only showed in slight horizontal lines of black, alternating with their broad lines of stone colour.	В третьей комнате был накрыт стол для ужина на две персоны. Эта небольшая комната, помещавшаяся в одной из четырех угловых башен, была очень высокая и круглая; окно в ней было распахнуто настежь, но плотно закрыто решетчатой ставней: ночь заглядывала сквозь решетку, и черные полоски мрака, проступавшие в щели ставней, чередовались с широкими серыми под цвет камня деревянными переплетами.
"My nephew," said the Marquis, glancing at the supper preparation; "they said he was not arrived."	- Мой племянник, говорят, еще не приехал? -сказал маркиз, взглянув на накрытый стол.
Nor was he; but, he had been expected with Monseigneur.	- Нет, монсеньер, не приезжал; думали, может быть, он приедет с господином маркизом.
"Ah!	- Д-да?
It is not probable he will arrive to-night; nevertheless, leave the table as it is.	Вряд ли уж он приедет сегодня. Но оставьте стол как есть.
I shall be ready in a quarter of an hour."	Через четверть часа я буду готов.
In a quarter of an hour Monseigneur was ready, and sat down alone to his sumptuous and choice supper.	Через четверть часа маркиз вышел к столу и сел один за свой обильный изысканный ужин.
His chair was opposite to the window, and he had taken his soup, and was raising his glass of Bordeaux to his lips, when he put it down.	Его стул стоял против окна. Он уже успел покончить с супом и только было поднес к губам бокал бордосского, как тут же опустил его, не тронув.
"What is that?" he calmly asked, looking with attention at the horizontal lines of black and stone colour.	- Что там такое? - спокойно спросил он, внимательно глядя на черные полосы, проступавшие между серыми переплетами.
"Monseigneur? That?"	- Где, монсеньер?
"Outside the blinds.	- Там, за ставнями.
Open the blinds."	Открой ставни.
It was done.	Ставни открыли.
"Well?"	- Ну, что там? Слуга, высунувшись в окно, заглянул в пустую темноту сада.
"Monseigneur, it is nothing.	- Там ничего нет, монсеньер.
The trees and the night are all that are here."	Только и видно, что деревья да темень.
The servant who spoke, had thrown the blinds wide, had looked out into the vacant darkness, and stood with that blank behind him, looking round for instructions.	Повернувшись спиной к темноте, слуга ждал, что ему прикажут.
"Good," said the imperturbable master.	- Хорошо, - невозмутимо произнес маркиз.
"Close them again."	- Закрой ставни.
That was done too, and the Marquis went on with his supper.	Приказание исполнили, и маркиз спокойно продолжал ужинать,.

He was half way through it, when he again stopped with his glass in his hand, hearing the sound of wheels.	Он уже почти поужинал и сидел с бокалом в руке, как вдруг до него донесся стук колес, и он опять отставил бокал.
It came on briskly, and came up to the front of the chateau.	Стук явно приближался, кто-то подъехал к воротам замка.
"Ask who is arrived."	- Узнай, кто там приехал.
It was the nephew of Monseigneur.	Это был племянник маркиза.
He had been some few leagues behind Monseigneur, early in the afternoon. He had diminished the distance rapidly, but not so rapidly as to come up with Monseigneur on the road.	Он чуть ли не с полудня ехал следом за маркизом, отстал разве что на какой-нибудь десяток миль; потом ему даже удалось сократить расстояние, но все же не настолько, чтобы догнать маркиза.
He had heard of Monseigneur, at the posting-houses, as being before him.	На почтовых дворах ему говорили, что маркиз только что изволил отбыть.
He was to be told (said Monseigneur) that supper awaited him then and there, and that he was prayed to come to it.	Маркиз послал сказать племяннику, что с ужином дожидаются и его просят пожаловать.
In a little while he came.	Он пожаловал через несколько минут.
He had been known in England as Charles Darnay.	Это был тот самый человек, которого в Англии звали Чарльз Дарней.
Monseigneur received him in a courtly manner, but they did not shake hands.	Маркиз встретил его с отменной учтивостью, но они не пожали друг другу руки.
"You left Paris yesterday, sir?" he said to Monseigneur, as he took his seat at table.	- Вы вчера выехали из Парижа? - спросил племянник, усаживаясь за стол.
"Yesterday. And you?"	- Да вчера, а ты?
"I come direct."	- Я сразу сюда, прямым рейсом.
"From London?"	- Из Лондона?
"Yes."	- Да.
"You have been a long time coming," said the Marquis, with a smile.	- Долго же ты ехал, - заметил, улыбаясь, маркиз.
"On the contrary; I come direct."	- Напротив. Прямым рейсом.
"Pardon me! I mean, not a long time on the journey; a long time intending the journey."	- Прости, я имел в виду не дорогу, не долгий путь, а долгие сборы.
"I have been detained by"-the nephew stopped a moment in his answer-"various business."	- Меня задержали... кой-какие дела, - запнувшись, ответил племянник.
"Without doubt," said the polished uncle.	- Не сомневаюсь, - любезно промолвил дядюшка.
So long as a servant was present, no other words passed between them.	Пока лакей прислуживал за столом, они больше не обменялись ни словом.
When coffee had been served and they were alone together, the nephew, looking at the uncle and meeting the eyes of the face that was like a fine mask, opened a conversation.	Подали кофе, и они остались одни; племянник поднял глаза на дядю и, глядя на это лицо, похожее на застывшую маску, подождал, пока не встретился с ним глазами.

"I have come back, sir, as you anticipate, pursuing the object that took me away.	- Как вы, конечно, догадываетесь, - сказал он, - я приехал по тому же самому делу, из-за которого мне пришлось уехать.
It carried me into great and unexpected peril; but it is a sacred object, and if it had carried me to death I hope it would have sustained me."	Случилось так, что я в связи со своими разъездами неожиданно попал в довольно опасное положение. Но я смотрю на это дело как на свой священный долг, и если бы мне даже грозила смерть, я нашел бы в себе мужество умереть достойно.
"Not to death," said the uncle; "it is not necessary to say, to death."	- Ну, зачем же умирать, - усмехнулся дядя, - что за разговоры о смерти?
"I doubt, sir," returned the nephew, "whether, if it had carried me to the utmost brink of death, you would have cared to stop me there."	- Мне кажется, будь я даже осужден на смерть, -продолжал племянник, - вы и не подумали бы меня спасти.
The deepened marks in the nose, and the lengthening of the fine straight lines in the cruel face, looked ominous as to that; the uncle made a graceful gesture of protest, which was so clearly a slight form of good breeding that it was not reassuring.	Легкие впадинки на крыльях носа обозначились резче, в жестких чертах красивого лица зазмеилась зловещая усмешка; дядя с неподражаемым изяществом сделал протестующий жест - но эта непринужденная любезность отнюдь не внушала доверия.
"Indeed, sir," pursued the nephew, "for anything I know, you may have expressly worked to give a more suspicious appearance to the suspicious circumstances that surrounded me."	- Я даже иногда думаю, не старались ли вы нарочно придать еще более подозрительный характер кой-каким не очень благоприятным для меня обстоятельствам, которые и без того могли показаться кой-кому подозрительными.
"No, no, no," said the uncle, pleasantly.	- Нет, нет, что ты! - с улыбкой отмахнулся дядюшка.
"But, however that may be," resumed the nephew, glancing at him with deep distrust, "I know that your diplomacy would stop me by any means, and would know no scruple as to means."	- Но так это или нет, - покосившись на него с крайним недоверием, продолжал племянник, - я знаю одно, вы во что бы то ни стало решили помешать мне, и ради этого ни перед чем не остановитесь.
"My friend, I told you so," said the uncle, with a fine pulsation in the two marks.	- Друг мой, я тебя предупреждал, - сказал дядя, и впадинки на крыльях носа задвигались, вздрагивая.
"Do me the favour to recall that I told you so, long ago."	- Будь любезен, припомни, я тебе давно это говорил.
"I recall it."	- Я помню.
"Thank you," said the Marquis-very sweetly indeed.	- Благодарю, - сказал маркиз с необыкновенной вкрадчивостью.
His tone lingered in the air, almost like the tone of a musical instrument.	Голос его, словно мягкий музыкальный звук, прозвучал и замер.
"In effect, sir," pursued the nephew, "I believe it to be at once your bad fortune, and my good fortune, that has kept me out of a prison in France here."	- Нет, правда, сударь, - продолжал племянник, - я думаю, я только потому не угодил в тюрьму здесь, во Франции, что судьба на этот раз оказалась милостивее ко мне, а не к вам.
"I do not quite understand," returned the uncle, sipping his coffee.	- Не совсем понимаю тебя, - возразил дядя, отхлебывая кофе маленькими глотками.

"Dare I ask you to explain?"	- Может быть, ты будешь так добр и пояснишь мне, что ты имеешь в виду?
"I believe that if you were not in disgrace with the Court, and had not been overshadowed by that cloud for years past, a letter de cachet would have sent me to some fortress indefinitely."	- Если бы вы сейчас не были в немилости при дворе - а это длится уже несколько лет, меня бы давно упрятали в крепость секретным королевским приказом.
"It is possible," said the uncle, with great calmness.	- Возможно, - невозмутимо согласился дядюшка.
"For the honour of the family, I could even resolve to incommode you to that extent.	- Имея в виду честь нашей семьи, я бы, пожалуй, и решился доставить тебе такое неудобство.
Pray excuse me!"	Так что не изволь гневаться.
"I perceive that, happily for me, the Reception of the day before yesterday was, as usual, a cold one," observed the nephew.	- Надо полагать, к счастью для меня, на приеме третьего дня вас приняли все так же холодно, -продолжал племянник.
"I would not say happily, my friend," returned the uncle, with refined politeness;	- Я бы не сказал, что это к счастью для тебя, мой друг, - с изысканной любезностью возразил дядя.
"I would not be sure of that.	- Отнюдь в этом не уверен.
A good opportunity for consideration, surrounded by the advantages of solitude, might influence your destiny to far greater advantage than you influence it for yourself.	Обстановка, способствующая размышлениям, полное уединение - все это имеет свои преимущества - и могло бы повлиять на твою судьбу гораздо более благотворно, чем ты в состоянии сделать это сам.
But it is useless to discuss the question.	Однако продолжать этот разговор бесполезно.
I am, as you say, at a disadvantage.	Я сейчас, как ты изволил заметить, не в очень выгодном положении.
These little instruments of correction, these gentle aids to the power and honour of families, these slight favours that might so incommode you, are only to be obtained now by interest and importunity.	И подобного рода мягкие исправительные средства, которые были бы желательной поддержкой для нашей семейной чести и славы, эти ничтожные знаки милости, которые помогли бы мне немного образумить тебя, теперь их надо домогаться, выпрашивать или совать кому-то взятку.
They are sought by so many, and they are granted (comparatively) to so few!	Сколько народу их добивается, а ведь получают сравнительно очень немногие.
It used not to be so, but France in all such things is changed for the worse.	Когда-то все было не так. Да, Франция и не только в этом отношении изменилась к худшему.
Our not remote ancestors held the right of life and death over the surrounding vulgar.	Не так еще давно наши предки распоряжались жизнью и смертью своих крестьян.
From this room, many such dogs have been taken out to be hanged; in the next room (my bedroom), one fellow, to our knowledge, was poniarded on the spot for professing some insolent delicacy respecting his daughter-his daughter?	Вот из этой самой комнаты немало из их мерзкой породы было послано на виселицу. А в соседней (моей спальне) один такой грубиян, - нам это хорошо известно, - был заколот на месте, он, видите ли, осмелился проявить что-то вроде щепетильности - вступился за честь своей дочери! Его дочери!

We have lost many privileges; a new philosophy has become the mode; and the assertion of our station, in these days, might (I do not go so far as to say would, but might) cause us real inconvenience.	Многих своих привилегий мы лишились. Новая философия, новые веяния. Всякая попытка вернуть наши прежние права может повести (не обязательно конечно, но может статься) к серьезным неприятностям.
All very bad, very bad!"	Плохо стало, плохо, из рук вон плохо!
The Marquis took a gentle little pinch of snuff, and shook his head; as elegantly despondent as he could becomingly be of a country still containing himself, that great means of regeneration.	Изящным движением маркиз поднес к носу маленькую понюшку табаку и покачал головой с тем благородным прискорбием, с коим и подобало говорить об этой стране, которая все же не совсем утратила надежду на возрождение, ибо у нее была могучая опора - он сам, - и следовательно, не все еще было потеряно.
"We have so asserted our station, both in the old time and in the modern time also," said the nephew, gloomily, "that I believe our name to be more detested than any name in France."	- Мы так старательно утверждали наш престиж и в прежнее время, да и совсем недавно, - мрачно сказал племянник, - что, по-моему, во всей Франции нет имени более ненавистного, чем наше.
"Let us hope so," said the uncle.	- Будем надеяться, что так оно и есть, - отвечал дядя.
"Detestation of the high is the involuntary homage of the low."	- Ненависть к высшим - это невольная дань преклонения низших.
"There is not," pursued the nephew, in his former tone, "a face I can look at, in all this country round about us, which looks at me with any deference on it but the dark deference of fear and slavery."	- А здесь, - все так же мрачно продолжал племянник, - кого ни встретишь, ни на одном лице не увидишь и следа простого уважения к человеку, - одно лишь рабское подобострастие и страх!
"A compliment," said the Marquis, "to the grandeur of the family, merited by the manner in which the family has sustained its grandeur.	- Это не что иное, как благоговение перед величием нашего рода, - сказал маркиз. - Мы тем и заслужили его, что всегда утверждали свое могущество.
Hah!"	Да!
And he took another gentle little pinch of snuff, and lightly crossed his legs.	- Он взял еще маленькую понюшку табаку, откинулся и переложил ногу на ногу.
But, when his nephew, leaning an elbow on the table, covered his eyes thoughtfully and dejectedly with his hand, the fine mask looked at him sideways with a stronger concentration of keenness, closeness, and dislike, than was comportable with its wearer's assumption of indifference.	Но когда племянник, облокотившись на стол, задумчиво и печально прикрыл глаза рукой, глаза красивой маски, украдкой наблюдавшей за ним, окинули его таким внимательным, зловещим и недобрым взглядом, что одного этого взгляда было достаточно, чтобы догадаться, какая ненависть прячется под этим напускным равнодушием.
"Repression is the only lasting philosophy.	- Кнут - вот единственная, неизменная, испытанная философия, - промолвил маркиз.
The dark deference of fear and slavery, my friend," observed the Marquis, "will keep the dogs obedient to the whip, as long as this roof," looking up to it, "shuts out the sky."	- Рабское подобострастие и страх держат этих собак в повиновении, они дрожат перед кнутом, и так всегда будет, пока вот эта крыша, - он поднял глаза к потолку, - держится у нас над головой и мы не живем под открытым небом.

That might not be so long as the Marquis supposed.	Не так уж долго суждено было держаться этой крыше, как думал маркиз.
If a picture of the chateau as it was to be a very few years hence, and of fifty like it as they too were to be a very few years hence, could have been shown to him that night, he might have been at a loss to claim his own from the ghastly, fire-charred, plunder-wrecked rains.	Если бы в этот вечер ему показали, что станется с его замком и с полсотней других замков через несколько лет, или то, что останется от них, - он вряд ли узнал бы собственный замок в груде обгорелых развалин, а этой крыши, которую он считал нерушимой, он не нашел бы и следов.
As for the roof he vaunted, he might have found that shutting out the sky in a new way-to wit, for ever, from the eyes of the bodies into which its lead was fired, out of the barrels of a hundred thousand muskets.	И лишь следы свинцовых пуль, отлитых из крыши, пуль из сотен тысяч мушкетов в продырявленных телах показали бы ему, сколь многих избавила его крыша от жизни под открытым небом, ибо для тех, в кого угодила такая пуля, небо навсегда скрывалось из глаз.
"Meanwhile," said the Marquis, "I will preserve the honour and repose of the family, if you will not.	- А до тех пор, - прибавил маркиз, - поскольку за тебя нельзя поручиться, я буду охранять честь нашего дома, и я никому не позволю ее нарушить.
But you must be fatigued.	Но я полагаю, ты устал.
Shall we terminate our conference for the night?"	Не пора ли нам на сегодня кончить беседу.
"A moment more."	- Еще одну минуту, сударь!
"An hour, if you please."	- Изволь, пожалуйста, хоть час.
"Sir," said the nephew, "we have done wrong, and are reaping the fruits of wrong."	- Мы столько натворили зла, сударь. - сказал племянник, - и теперь пожинаем плоды этого.
"We have done wrong?" repeated the Marquis, with an inquiring smile, and delicately pointing, first to his nephew, then to himself.	- Это мы творили зло? - удивленно улыбаясь, переспросил дядя, со свойственною ему деликатностью сначала показав пальцем на племянника и потом уж на себя.
"Our family; our honourable family, whose honour is of so much account to both of us, in such different ways.	- Наша семья, наша благородная семья, честь которой дорога нам обоим, правда совершенно по-разному.
Even in my father's time, we did a world of wrong, injuring every human creature who came between us and our pleasure, whatever it was.	Сколько зла было сделано еще при жизни отца; в угоду своим прихотям мы надругались над людьми, расправлялись со всеми, кто становился нам поперек дороги.
Why need I speak of my father's time, when it is equally yours?	Да что я говорю - при его жизни! Ведь все это было и при вас.
Can I separate my father's twin-brother, joint inheritor, and next successor, from himself?"	Как можно вас отделять друг от друга? Вы с ним близнецы, совладельцы, вы его преемник и наследник.
"Death has done that!" said the Marquis.	- Смерть разделила нас! - промолвил маркиз.

"And has left me," answered the nephew, "bound to a system that is frightful to me, responsible for it, but powerless in it; seeking to execute the last request of my dear mother's lips, and obey the last look of my dear mother's eyes, which implored me to have mercy and to redress; and tortured by seeking assistance and power in vain."	- А меня, - возразил племянник, - она приковала к этому ненавистному укладу, я несу за него ответственность, и я бессилен его изменить. Тщетно пытаюсь я выполнить последнюю волю моей дорогой матушки, ее последний завет, который я прочел в ее угасавшем взоре, молившем меня восстановить справедливость, загладить зло милосердием. Тщетно взываю я о поддержке, я бессилен, у меня нет власти!
"Seeking them from me, my nephew," said the Marquis, touching him on the breast with his forefinger-they were now standing by the hearth-"you will for ever seek them in vain, be assured."	- Сколько бы ты ни взывал ко мне, - и маркиз внушительно постучал пальцем в грудь племянника - они теперь разговаривали стоя у камина, - можешь не сомневаться, все будет напрасно.
Every fine straight line in the clear whiteness of his face, was cruelly, craftily, and closely compressed, while he stood looking quietly at his nephew, with his snuff-box in his hand.	Он стоял с табакеркой в руке и спокойно смотрел на племянника, и в каждой безупречно правильной черте этого бледного, почти прозрачного лица, словно притаилось что-то жестокое, коварное, настороженное.
Once again he touched him on the breast, as though his finger were the fine point of a small sword, with which, in delicate finesse, he ran him through the body, and said,	Он еще раз ткнул пальцем в грудь племянника, как если бы палец этот был острием тонкой шпаги, которую он искусным движением незаметно вонзил ему в сердце.
"My friend, I will die, perpetuating the system under which I have lived."	- Я, друг мой, до гробовой доски буду охранять тот незыблемый уклад, при котором я родился, жил и живу, - сказал он.
When he had said it, he took a culminating pinch of snuff, and put his box in his pocket.	И с этими словами он взял в последний раз еще понюшку табаку и положил табакерку в карман.
"Better to be a rational creature," he added then, after ringing a small bell on the table, "and accept your natural destiny.	- Надо быть разумным и принимать как должное то, что тебе дано самой судьбой, - добавил он и, взяв со стола маленький колокольчик, позвонил.
But you are lost, Monsieur Charles, I see."	- Но я вижу, что вы окончательно лишились разума, мосье Шарль.
"This property and France are lost to me," said the nephew, sadly;	- Я лишился родового гнезда и Франции, - грустно сказал племянник.
"I renounce them."	- Я отрекаюсь от них.
"Are they both yours to renounce?	- А разве все это твое и ты вправе отречься от того и другого?
France may be, but is the property?	Франция еще - куда ни шло! Но владенье?
It is scarcely worth mentioning; but, is it yet?"	Правда, оно немногого стоит, но разве ты полагаешь, что оно уже твое?
"I had no intention, in the words I used, to claim it yet.	- Вы не так поняли меня. Никаких притязаний у меня нет.
If it passed to me from you, to-morrow-"	Если оно от вас перейдет ко мне хотя бы завтра...
"Which I have the vanity to hope is not probable."	- Смею надеяться, что это вряд ли случится.
"-or twenty years hence-"	- Или через двадцать лет...

"You do me too much honour," said the Marquis; "still, I prefer that supposition."	- Ты льстишь мне, - улыбнулся маркиз, - и все же второе мне больше нравится.
"-I would abandon it, and live otherwise and elsewhere.	- Я все равно откажусь от него и буду жить по-другому и в другом месте.
It is little to relinquish.	Да и что тут, в сущности, осталось?
What is it but a wilderness of misery and ruin!"	От многого ли мне придется отказываться? Кругом такое разоренье, такая нищета и запустенье!
"Hah!" said the Marquis, glancing round the luxurious room.	- М-да... - усмехнулся маркиз, обводя взглядом свои роскошные покои.
"To the eye it is fair enough, here; but seen in its integrity, under the sky, and by the daylight, it is a crumbling tower of waste, mismanagement, extortion, debt, mortgage, oppression, hunger, nakedness, and suffering."	- Да, если вот так поглядеть, может быть, это и радует глаз, а вот если разобраться как следует, -окажется, что все едва-едва держится; долги, закладные, поборы, рабский труд, угнетение, голод, нищета и страдания.
"Hah!" said the Marquis again, in a well-satisfied manner.	- Гм... - снова усмехнулся маркиз, с явным удовлетворением.
"If it ever becomes mine, it shall be put into some hands better qualified to free it slowly (if such a thing is possible) from the weight that drags it down, so that the miserable people who cannot leave it and who have been long wrung to the last point of endurance, may, in another generation, suffer less; but it is not for me.	- Если когда-нибудь это владенье станет моим, я передам его в надежные руки, я найду кого-нибудь, кто сумеет лучше меня освободить его постепенно (если только это возможно) от того страшного гнета, который здесь придавил все, и, может быть, тогда измученный, исстрадавшийся, несчастный народ, которому некуда податься с родной земли, передохнет немного, хотя бы в другом поколении; и замок наш мне не нужен, над ним тяготеет проклятье, как и надо всем этим краем.
There is a curse on it, and on all this land."	- А ты? - поинтересовался дядя.
"And you?" said the uncle.	- Извини за любопытство.
"Forgive my curiosity; do you, under your new philosophy, graciously intend to live?"	Ты с твоей новой философией, ты все-таки думаешь как-то существовать?
"I must do, to live, what others of my countrymen, even with nobility at their backs, may have to do some day-work."	- Я буду делать то же, что вынуждены будут в недалеком будущем делать многие мои соотечественники, как бы они ни были родовиты,- трудиться.
"In England, for example?"	- В Англии, вероятно?
"Yes.	- Да.
The family honour, sir, is safe from me in this country.	Честь нашего дома, сударь, здесь не пострадает из-за меня.
The family name can suffer from me in no other, for I bear it in no other."	И наше фамильное имя не будет мной опорочено. Я там ношу другое имя.
The ringing of the bell had caused the adjoining bed-chamber to be lighted. It now shone brightly, through the door of communication.	Слуга, который пришел на звонок, зажег свет в спальной маркиза; дверь туда была открыта, и они увидели, как комната осветилась.

The Marquis looked that way, and listened for the retreating step of his valet.	Маркиз обернулся и, заглянув в спальню, прислушался к удаляющимся шагам лакея.
"England is very attractive to you, seeing how indifferently you have prospered there," he observed then, turning his calm face to his nephew with a smile.	- Принимая во внимание, что ты там не слишком преуспел, Англия, по-видимому, чем-то прельщает тебя, - с улыбкой заметил он, снова повернувшись к племяннику.
"I have already said, that for my prospering there, I am sensible I may be indebted to you, sir.	- Я уже вам говорил, сударь, я понимаю, что моими успехами в Англии я обязан не кому иному, как вам.
For the rest, it is my Refuge."	Ну, а что до остального, - я там нашел себе приют.
"They say, those boastful English, that it is the Refuge of many.	- Да, англичане хвастают, что многие находят у них приют.
You know a compatriot who has found a Refuge there?	Ты, кажется, знаком с нашим соотечественником, который тоже нашел там приют?
A Doctor?"	С доктором?
"Yes."	- Да.
"With a daughter?"	- С дочерью?
"Yes."	- Да.
"Yes," said the Marquis.	- М-да, - протянул маркиз.
"You are fatigued.	- Но ты, я вижу, устал.
Good night!"	Спокойной ночи.
As he bent his head in his most courtly manner, there was a secrecy in his smiling face, and he conveyed an air of mystery to those words, which struck the eyes and ears of his nephew forcibly.	И он, все так же улыбаясь, с церемонной учтивостью слегка наклонил голову, но и в его улыбке и в многозначительном тоне, которым он произнес последние слова, что-то поразило племянника; ему показалось, что маркиз чего-то не договаривает.
At the same time, the thin straight lines of the setting of the eyes, and the thin straight lips, and the markings in the nose, curved with a sarcasm that looked handsomely diabolic.	И в ту же минуту тонкие узкие губы, узкий прямой разрез глаз и впадинки на крыльях носа дрогнули язвительной насмешкой и словно что-то сатанинское мелькнуло в красивых чертах маркиза.
"Yes," repeated the Marquis.	- Д-да, - повторил он.
"A Doctor with a daughter.	- Доктор с дочкой.
Yes.	Так-так.
So commences the new philosophy!	Отсюда и новая философия.
You are fatigued.	Ты устал, мой друг.
Good night!"	Покойной ночи!
It would have been of as much avail to interrogate any stone face outside the chateau as to interrogate that face of his. The nephew looked at him, in vain, in passing on to the door.	Тщетно было бы пытаться прочесть что-нибудь на этом лице - так же тщетно, как пытаться прочесть что-то на каменных лицах фасада; и тщетно племянник вглядывался в него, пока маркиз не скрылся в дверях спальни.

"Good night!" said the uncle.	- Спокойной ночи! - сказал дядя.
"I look to the pleasure of seeing you again in the morning.	- Надеюсь, я буду иметь удовольствие увидеть тебя завтра!
Good repose!	Приятного сна!
Light Monsieur my nephew to his chamber there!-And burn Monsieur my nephew in his bed, if you will," he added to himself, before he rang his little bell again, and summoned his valet to his own bedroom.	Посветите моему племяннику - проводите его. "Да сожгите этого господина, моего племянника, живьем в его постели!" - добавил он про себя, берясь за колокольчик, чтобы вызвать своего лакея.
The valet come and gone, Monsieur the Marquis walked to and fro in his loose chamber-robe, to prepare himself gently for sleep, that hot still night.	Лакей выполнил свои обязанности и ушел, а господин маркиз, облачившись в просторный халат, стал медленно прохаживаться взад и вперед по комнате - ночь была такая знойная, душная, -ему еще не хотелось ложиться.
Rustling about the room, his softly-slippered feet making no noise on the floor, he moved like a refined tiger:-looked like some enchanted marquis of the impenitently wicked sort, in story, whose periodical change into tiger form was either just going off, or just coming on.	Бесшумно ступая в своих мягких ночных туфлях и чуть шелестя халатом, он двигался словно великолепный тигр; точь-в-точь злой волшебник из сказки, который только что из тигра превратился в маркиза и вот-вот снова станет тигром.
He moved from end to end of his voluptuous bedroom, looking again at the scraps of the day's journey that came unbidden into his mind; the slow toil up the hill at sunset, the setting sun, the descent, the mill, the prison on the crag, the little village in the hollow, the peasants at the fountain, and the mender of roads with his blue cap pointing out the chain under the carriage.	Он шагал взад и вперед по своей роскошной спальне, невольно припоминая сегодняшнюю поездку, и опять видел перед собой дорогу, пламенеющий закат, медленный подъем в гору, солнце, исчезающее за горизонтом, спуск с горы, мельницу, тюрьму на вершине утеса, деревушку в ложбине, кучку крестьян у водоема, каменщика, тыкающего своим синим картузом под кузов кареты.
That fountain suggested the Paris fountain, the little bundle lying on the step, the women bending over it, and the tall man with his arms up, crying,	Деревенский водоем напомнил ему фонтан в предместье Парижа, бесформенный комок на парапете, женщин, склонившихся над ним, и высокого человека с воздетыми к небу руками, вопившего диким голосом:
"Dead!"	"Насмерть!"
"I am cool now," said Monsieur the Marquis, "and may go to bed."	- Ну, кажется, я достаточно остыл, - промолвил маркиз, - можно ложиться.
So, leaving only one light burning on the large hearth, he let his thin gauze curtains fall around him, and heard the night break its silence with a long sigh as he composed himself to sleep.	Он погасил свет, оставил только ночник на камине и улегся, опустив тонкий прозрачный полог; когда он уже совсем засыпал, ему послышалось, как ночь, нарушая глубокую свою тишину, вздохнула медлительно и протяжно.
The stone faces on the outer walls stared blindly at the black night for three heavy hours; for three heavy hours, the horses in the stables rattled at their racks, the dogs barked, and the owl made a noise with very little resemblance in it to the noise conventionally assigned to the owl by men-poets.	В течение трех долгих часов каменные лица смотрели со стен замка невидящим взором в черную ночь; в течение трех долгих часов лошади, дремавшие в стойлах, сонно переступали копытами; заливисто лаяли собаки, ухала сова, оглашая воздух совсем не такими звуками, какие ей приписывают поэты.

But it is the obstinate custom of such creatures hardly ever to say what is set down for them.	Эти упрямые твари любят голосить по-своему и совсем не то, что им положено.
For three heavy hours, the stone faces of the chateau, lion and human, stared blindly at the night.	В течение трех долгих часов каменные лица и каменные львиные головы смотрели со стен замка недвижным взором в ночь.
Dead darkness lay on all the landscape, dead darkness added its own hush to the hushing dust on all the roads.	Глухая тьма лежала надо всем краем, глухая тьма ползла по глухим дорогам.
The burial-place had got to the pass that its little heaps of poor grass were undistinguishable from one another; the figure on the Cross might have come down, for anything that could be seen of it.	На кладбище она залегла так плотно, что сровняла все бедные маленькие холмики, а деревянной фигуры распятого и совсем не было видно, она могла бы спокойно сойти с креста, и никто бы и не заметил.
In the village, taxers and taxed were fast asleep.	В деревне все спали, - и те, кто платил подати, и те, кому было поручено их собирать.
Dreaming, perhaps, of banquets, as the starved usually do, and of ease and rest, as the driven slave and the yoked ox may, its lean inhabitants slept soundly, and were fed and freed.	И, может быть, они пировали во сне - голодному снится пир, - а может быть, им снились приволье и отдых и что еще может сниться забитым рабам и подъяремному скоту; сейчас весь этот отощавший деревенский люд спал крепким сном, и все они были сыты и свободны.
The fountain in the village flowed unseen and unheard, and the fountain at the chateau dropped unseen and unheard-both melting away, like the minutes that were falling from the spring of Time-through three dark hours.	Вода в деревенском водоеме точилась незримо и неслышно, и струи фонтана во дворе замка плескались незримо и неслышно падали и исчезали - на протяжении трех долгих часов, - как исчезают мгновенья, текущие из источника времени.
Then, the grey water of both began to be ghostly in the light, and the eyes of the stone faces of the chateau were opened.	Но вот, седеющим призраком, зыбясь в предутренней мгле, вода заструилась и в том и в другом водоеме, и каменные очи открылись у каменных лиц на стенах замка.
Lighter and lighter, until at last the sun touched the tops of the still trees, and poured its radiance over the hill.	Рассвет разгорался сильнее и сильнее, и вот уже первые солнечные лучи брызнули на верхушки спящих деревьев, вспыхнули на склоне холма.
In the glow, the water of the chateau fountain seemed to turn to blood, and the stone faces crimsoned.	Фонтан во дворе замка словно забил кровью, и густо зарделись каменные лица.
The carol of the birds was loud and high, and, on the weather-beaten sill of the great window of the bed-chamber of Monsieur the Marquis, one little bird sang its sweetest song with all its might. At this, the nearest stone face seemed to stare amazed, and, with open mouth and dropped under-jaw, looked awe-stricken.	В воздухе зазвенел птичий гомон, а одна маленькая птичка уселась на изъеденный непогодой карниз громадного окна господской спальни и, не умолкая, заливалась радостным звонким пением; и каменная голова на стене рядом таращилась на нее с изумлением, и на ее каменном лине с раскрытым ртом и отпавшей челюстью был написан ужас.
Now, the sun was full up, and movement began in the village.	Солнце теперь быстро поднималось над горизонтом, и в убогой деревушке под горой началось движение.

Casement windows opened, crazy doors were unbarred, and people came forth shivering-chilled, as yet, by the new sweet air. Then began the rarely lightened toil of the day among the village population. Some, to the fountain; some, to the fields; men and women here, to dig and delve; men and women there, to see to the poor live stock, and lead the bony cows out, to such pasture as could be found by the roadside.	Открывались окошки, отодвигались засовы покосившихся дверей, люди выходили, поеживаясь, не сразу осваиваясь с холодком свежего утреннего воздуха, и с раннего утра принимались за свой повседневный нескончаемый труд, шли с ведрами - к водоему, с мотыгами - в поле, женщины и мужчины копались в земле, пасли тощую скотину на тощей траве по оврагам и обочинам дорог.
In the church and at the Cross, a kneeling figure or two; attendant on the latter prayers, the led cow, trying for a breakfast among the weeds at its foot.	В церкви и на кладбище можно было застать распростертую в отчаянии фигуру, и тут же рядом с молящейся перед распятием тощая корова щипала траву у подножия креста.
The chateau awoke later, as became its quality, but awoke gradually and surely.	Замок, как ему и подобало, пробудился позднее; он пробуждался постепенно, в строго определенном порядке.
First, the lonely boar-spears and knives of the chase had been reddened as of old; then, had gleamed trenchant in the morning sunshine; now, doors and windows were thrown open, horses in their stables looked round over their shoulders at the light and freshness pouring in at doorways, leaves sparkled and rustled at iron-grated windows, dogs pulled hard at their chains, and reared impatient to be loosed.	Сначала забытые всеми старинные мечи и рогатины, припомнив былые охоты, окрасились кровью, потом заиграли на солнце Своими остриями и лезвиями; внизу распахнулись окна и двери, кони зафыркали в стойлах, косясь и оглядываясь на свет, проникавший в щели, листва зашуршала, затрепетала, приникая к решеткам окон, собаки запрыгали, нетерпеливо гремя цепями, чуя, что их вот-вот выпустят.
All these trivial incidents belonged to the routine of life, and the return of morning.	Так изо дня в день начиналась жизнь в замке.
Surely, not so the ringing of the great bell of the chateau, nor the running up and down the stairs; nor the hurried figures on the terrace; nor the booting and tramping here and there and everywhere, nor the quick saddling of horses and riding away?	Но сегодня она началась как-то необычно: внезапно загудел большой колокол, по лестнице вверх и вниз забегали переполошившиеся люди; они толпились на каменном крыльце, топтались на дворе, бегали, суетились, седлали лошадей, а затем верховой сломя голову поскакал куда-то по дороге.
What winds conveyed this hurry to the grizzled mender of roads, already at work on the hill-top beyond the village, with his day's dinner (not much to carry) lying in a bundle that it was worth no crow's while to peck at, on a heap of stones?	Уж не ветер ли дохнул этой суетой на каменщика, чинившего дорогу на горе за деревней? Рядом с ним на кучке щебня лежал узелок со скудной едой на день, и глядеть то не на что - вороне раз клюнуть.
Had the birds, carrying some grains of it to a distance, dropped one over him as they sow chance seeds?	Может быть, птицы, гнездившиеся в саду замка, пролетая здесь, случайно занесли весточку, как заносят они зерно, пускающее росток.
Whether or no, the mender of roads ran, on the sultry morning, as if for his life, down the hill, knee-high in dust, and never stopped till he got to the fountain.	Так оно было или нет, только в это знойное утро каменщик вдруг бросил работу и опрометью помчался с горы, поднимая облака пыли; он бежал не переводя дух, точно за ним кто-то гнался, и остановился только у водоема.

All the people of the village were at the fountain, standing about in their depressed manner, and whispering low, but showing no other emotions than grim curiosity and surprise.	Вся деревня собралась у водоема; хмурые, как всегда, люди, не обнаруживая никаких других чувств, кроме угрюмого любопытства и удивления, стояли кучками, разговаривали шепотом.
The led cows, hastily brought in and tethered to anything that would hold them, were looking stupidly on, or lying down chewing the cud of nothing particularly repaying their trouble, which they had picked up in their interrupted saunter.	Тут же, привязанные наспех к забору или к чему попало, стояли и лежали коровы; их только что повели пастись и сразу погнали обратно, и теперь, тупо уставившись перед собой, они терпеливо пережевывали жвачку, хотя и жевать-то, в сущности, было нечего - им сегодня не пришлось пощипать травы.
Some of the people of the chateau, and some of those of the posting-house, and all the taxing authorities, were armed more or less, and were crowded on the other side of the little street in a purposeless way, that was highly fraught with nothing.	Кое-кто из дворовых, служащие почтового двора и все должностные лица по сбору податей столпились на другой стороне улицы; все они были так или иначе вооружены, но их бессмысленное топтанье на одном месте явно показывало, что и они ровно ничего не понимают.
Already, the mender of roads had penetrated into the midst of a group of fifty particular friends, and was smiting himself in the breast with his blue cap.	И вот тут-то и появился каменщик. Он ворвался в толпу у водоема и, колотя себя в грудь синим картузом и размахивая руками, с жаром начал что-то рассказывать кучке обступивших его закадычных приятелей.
What did all this portend, and what portended the swift hoisting-up of Monsieur Gabelle behind a servant on horseback, and the conveying away of the said Gabelle (double-laden though the horse was), at a gallop, like a new version of the German ballad of Leonora?	Что все это означало? Что означало это неожиданное появление верхового из замка? Что успел он шепнуть управляющему господину Габеллю, который тут же вскочил позади него на коня, и они вместе поскакали во весь опор (двое на одном коне), как в немецкой балладе о Леноре[34]?
It portended that there was one stone face too many, up at the chateau.	Это означало, что к числу каменных лиц в замке неожиданно прибавилось еще одно лицо.
The Gorgon had surveyed the building again in the night, and had added the one stone face wanting; the stone face for which it had waited through about two hundred years.	Ночью Горгона снова явилась в замок, окинула его своим взором, и еще одно лицо превратилось в камень: двести лет она ждала терпеливо, ей недоставало именно этого каменного лица.
It lay back on the pillow of Monsieur the Marquis.	Оно лежало на подушке господина маркиза.
It was like a fine mask, suddenly startled, made angry, and petrified.	Лицо, подобное красивой маске, - его внезапно разбудили, разгневали и превратили в камень.
Driven home into the heart of the stone figure attached to it, was a knife.	В окаменелой груди торчал нож, вонзенный в сердце.
Round its hilt was a frill of paper, on which was scrawled:	Рукоятка ножа была обернута клочком бумаги, на нем было нацарапано:
"Drive him fast to his tomb.	"Рази насмерть!
This, from Jacques."	Это тебе от Жака".
X. Two Promises	Глава X Два обещания

More months, to the number of twelve, had come and gone, and Mr. Charles Darnay was established in England as a higher teacher of the French language who was conversant with French literature.	Время бежало своим чередом, шли недели, месяцы, и так прошел год. Мистер Чарльз Дарней жил в Англии и занимался преподаванием французского языка и французской литературы.
In this age, he would have been a Professor; in that age, he was a Tutor.	В наше время он числился бы в профессорах, но тогда его называли наставником.
He read with young men who could find any leisure and interest for the study of a living tongue spoken all over the world, and he cultivated a taste for its stores of knowledge and fancy.	Он занимался с молодыми людьми, располагавшими временем для серьезного изучения живого языка, вошедшего в употребление по всему свету, знакомил их со всем тем, чем Франция обогатила науку и искусство.
He could write of them, besides, in sound English, and render them into sound English.	Кроме того, он писал по-английски очерки о Франции и прекрасно переводил французских авторов на английский язык.
Such masters were not at that time easily found; Princes that had been, and Kings that were to be, were not yet of the Teacher class, and no ruined nobility had dropped out of Tellson's ledgers, to turn cooks and carpenters.	Таких учителей в то время было не легко найти: бывшие наследные принцы и будущие короли еще не занимались учительством, и знатные клиенты банкирского дома Теллсона еще не выбыли из его банковских книг и не подвизались в Англии в качестве поваров и плотников.
As a tutor, whose attainments made the student's way unusually pleasant and profitable, and as an elegant translator who brought something to his work besides mere dictionary knowledge, young Mr. Darnay soon became known and encouraged.	Мистер Дарней, человек широкообразованный, умел заинтересовать своих учеников, они делали большие успехи; и это создало ему репутацию прекрасного преподавателя; кроме того, он приобрел известность как переводчик, ибо переводы его отличались не только точностью, но и другими достоинствами.
He was well acquainted, more-over, with the circumstances of his country, and those were of ever-growing interest.	Он хорошо знал, что происходит во Франции, а события, назревавшие там, вызывали все больший интерес.
So, with great perseverance and untiring industry, he prospered.	Так, благодаря своим обширным знаниям, усердию и настойчивости мистер Дарней добился известного положения.
In London, he had expected neither to walk on pavements of gold, nor to lie on beds of roses; if he had had any such exalted expectation, he would not have prospered.	Обосновавшись в Лондоне, он не тешил себя мечтами о легкой жизни, о том, что ему все будет доставаться даром: с такими мечтами он бы ничего не добился.
He had expected labour, and he found it, and did it and made the best of it.	Он хотел работать - и нашел себе работу, делал ее добросовестно и старался приносить пользу.
In this, his prosperity consisted.	Этим и объяснялся его успех.
A certain portion of his time was passed at Cambridge, where he read with undergraduates as a sort of tolerated smuggler who drove a contraband trade in European languages, instead of conveying Greek and Latin through the Custom-house.	Он часто ездил в Кембридж, где занимался со студентами, преподавая им как бы контрабандой живой европейский язык, вместо латинского и греческого, которыми их, по программе, обильно снабжали через университетскую таможню.
The rest of his time he passed in London.	Но постоянным местом его жительства был Лондон.

Now, from the days when it was always summer in Eden, to these days when it is mostly winter in fallen latitudes, the world of a man has invariably gone one way-Charles Darnay's way-the way of the love of a woman.	С тех давних пор, как в раю царило вечное лето, и до наших дней, когда большую часть года зима сковывает отверженные богом широты, мужчине предопределено судьбой - любить женщину; не избежал этого и Чарльз Дарней.
He had loved Lucie Manette from the hour of his danger.	Он полюбил Люси Манетт с того дня, когда ждал, что ему вот-вот вынесут смертный приговор.
He had never heard a sound so sweet and dear as the sound of her compassionate voice; he had never seen a face so tenderly beautiful, as hers when it was confronted with his own on the edge of the grave that had been dug for him.	Никогда в жизни он еще не испытывал такого чувства, какое охватило его, когда он услышал ее нежный, участливый голос, никогда в жизни не видел он ничего более прекрасного, чем это милое личико, глядевшее на него с таким состраданием, - на него, стоявшего на краю готовой могилы.
But, he had not yet spoken to her on the subject; the assassination at the deserted chateau far away beyond the heaving water and the long, long, dusty roads-the solid stone chateau which had itself become the mere mist of a dream-had been done a year, and he had never yet, by so much as a single spoken word, disclosed to her the state of his heart.	Но он все еще не решался сказать ей о своем чувстве. Уже год минул с тех пор, как совершилось убийство в замке - сотни миль пыльных дорог, бурные волны морские отделяли его от родового гнезда, и сам замок с его толстыми каменными стенами превратился для него в какой-то смутный сон, - а он все еще ни единым словом не обмолвился ей о своем чувстве.
That he had his reasons for this, he knew full well.	Наверно, для этого были какие-то серьезные причины, с которыми ему приходилось считаться.
It was again a summer day when, lately arrived in London from his college occupation, he turned into the quiet corner in Soho, bent on seeking an opportunity of opening his mind to Doctor Manette.	Стоял опять погожий летний день; Дарней только что вернулся из Кембриджа в Лондон и направился в тихий тупичок в Сохо; он решил открыть свою тайну доктору Манетту.
It was the close of the summer day, and he knew Lucie to be out with Miss Pross.	День клонился к вечеру, Дарней знал, что Люси сейчас нет дома, она в этот час обычно уходила гулять с мисс Просс.
He found the Doctor reading in his arm-chair at a window.	Доктор читал в кресле у окна.
The energy which had at once supported him under his old sufferings and aggravated their sharpness, had been gradually restored to him.	Прежняя неистощимая энергия, которая некогда помогла ему вытерпеть такие страшные муки, хотя она же и заставляла его чувствовать их еще острее, постепенно вернулась к нему.
He was now a very energetic man indeed, with great firmness of purpose, strength of resolution, and vigour of action.	Теперь это снова был необыкновенно деятельный человек, который умел добиваться своей цели, твердо, решительно, неутомимо.
In his recovered energy he was sometimes a little fitful and sudden, as he had at first been in the exercise of his other recovered faculties; but, this had never been frequently observable, and had grown more and more rare.	Правда, на него иногда находили приступы какого-то странного беспокойства, как в ту пору, когда он еще только что приходил в себя; но это случалось не так часто и последнее время почти не повторялось.
He studied much, slept little, sustained a great deal of fatigue with ease, and was equably cheerful.	Он много работал, спал мало, однако не чувствовал усталости и всегда был в прекрасном расположении духа.
To him, now entered Charles Darnay, at sight of whom he laid aside his book and held out his hand.	Увидев входившего Дарнея, доктор отложил книгу и протянул ему руку.

"Charles Darnay!	- Чарльз Дарней!
I rejoice to see you.	Раз видеть вас.
We have been counting on your return these three or four days past.	А мы уже несколько дней ждем, что вы вот-вот появитесь.
Mr. Stryver and Sydney Carton were both here yesterday, and both made you out to be more than due."	Вчера у нас были мистер Страйвер и Сидни Картон, и оба удивлялись, куда это вы запропастились.
"I am obliged to them for their interest in the matter," he answered, a little coldly as to them, though very warmly as to the Doctor.	- Премного обязан им, что они так интересуются мной, - довольно сухо по отношению к своим приятелям отвечал Дарней и горячо пожал руку доктора Манетта.
"Miss Manette-"	- Мисс Манетт...
"Is well," said the Doctor, as he stopped short, "and your return will delight us all.	- Прекрасно себя чувствует, - поспешил ответить доктор, видя, что Дарней запнулся, - и будет тоже очень рада, что вы, наконец, появились снова.
She has gone out on some household matters, but will soon be home."	Она по каким-то домашним делам ушла ненадолго, скоро вернется.
"Doctor Manette, I knew she was from home.	- Я, доктор Маннет, знал, что ее нет дома.
I took the opportunity of her being from home, to beg to speak to you."	Я хотел поговорить с вами без нее.
There was a blank silence.	Наступило молчание.
"Yes?" said the Doctor, with evident constraint.	- Да? - вымолвил, наконец, доктор с явным усилием.
"Bring your chair here, and speak on."	- Берите стул, садитесь, пожалуйста, давайте поговорим.
He complied as to the chair, but appeared to find the speaking on less easy.	Дарней пододвинул стул, сел, но приступить к разговору было для него, видимо, не так просто.
"I have had the happiness, Doctor Manette, of being so intimate here," so he at length began, "for some year and a half, that I hope the topic on which I am about to touch may not-"	- Доктор Манетт, - наконец, начал он, - вот уже почти полтора года я чувствую себя у вас и доме своим, близким человеком, - это для меня большое счастье, и я смею надеяться, что, если я позволю себе быть с вами откровенным, это не покажется вам...
He was stayed by the Doctor's putting out his hand to stop him.	Доктор внезапно поднял руку и остановил его.
When he had kept it so a little while, he said, drawing it back:	На несколько секунд рука его словно замерла в воздухе; потом он медленно опустил ее и сказал:
"Is Lucie the topic?"	- Вы хотите говорить со мной о Люси?
"She is."	- Да
"It is hard for me to speak of her at any time.	- Мне очень трудно говорить о ней с кем бы то ни было.
It is very hard for me to hear her spoken of in that tone of yours, Charles Darnay."	Мне очень трудно продолжать этот разговор с вами, Чарльз Дарней, и особенно в таком тоне...

"It is a tone of fervent admiration, true homage, and deep love, Doctor Manette!" he said deferentially.	- Я говорю о ней с глубочайшим уважением, с благоговением, с безграничной, восторженной любовью, доктор Манетт.
There was another blank silence before her father rejoined:	Отец ответил не сразу - с минуту длилось молчание.
"I believe it.	- Я верю вам, - вымолвил он.
I do you justice; I believe it."	- Не буду скрывать, я вам верю.
His constraint was so manifest, and it was so manifest, too, that it originated in an unwillingness to approach the subject, that Charles Darnay hesitated.	Он сказал это через силу, и так очевидно было его нежелание продолжать разговор, что Чарльз Дарней заколебался.
"Shall I go on, sir?"	- Вы разрешаете мне продолжать, сэр?
Another blank.	Опять молчание.
"Yes, go on."	- Хорошо, продолжайте.
"You anticipate what I would say, though you cannot know how earnestly I say it, how earnestly I feel it, without knowing my secret heart, and the hopes and fears and anxieties with which it has long been laden.	- Вы, конечно, понимаете, о чем я хочу говорить, но если бы вы позволили мне открыть вам все, что я передумал и перечувствовал, мои опасения, страхи и надежды, все, что так долго заставляло меня скрывать мое чувство, вы бы поняли, насколько это для меня серьезно.
Dear Doctor Manette, I love your daughter fondly, dearly, disinterestedly, devotedly.	Дорогой доктор Манетт, я люблю вашу дочь, глубоко, самозабвенно, самой преданной беззаветной любовью.
If ever there were love in the world, I love her.	И это на всю жизнь, это настоящая любовь, какая, может быть, даже не всем выпадает на долю.
You have loved yourself; let your old love speak for me!"	Вы, доктор Манетт, вы сами любили... Пусть ваше прежнее чувство подскажет вам...
The Doctor sat with his face turned away, and his eyes bent on the ground. At the last words, he stretched out his hand again, hurriedly, and cried:	Доктор сидел отвернувшись, опустив глаза, но тут, словно пытаясь удержать Дарнея, он опять поднял руку:
"Not that, sir!	- Нет, нет, сэр, только не это! - вскричал он.
Let that be!	- Не надо!
I adjure you, do not recall that!"	Умоляю вас. Ни слова больше!
His cry was so like a cry of actual pain, that it rang in Charles Darnay's ears long after he had ceased.	Это был такой душераздирающий крик, что, даже когда доктор уже смолк, Дарнею все еще казалось, что он слышит этот вопль, полный нестерпимой муки.
He motioned with the hand he had extended, and it seemed to be an appeal to Darnay to pause.	А вытянутая рука, повисшая в воздухе, судорожно вздрагивала, словно умоляя его молчать.
The latter so received it, and remained silent.	И Дарней, не смея проронить ни слова, молчал.
"I ask your pardon," said the Doctor, in a subdued tone, after some moments.	- Простите меня, - тихо вымолвил доктор после длительного молчания.
"I do not doubt your loving Lucie; you may be satisfied of it."	- Я понимаю вас, я не сомневаюсь, что вы любите Люси. Я верю вам.

He turned towards him in his chair, but did not look at him, or raise his eyes.	Он повернулся к Дарнею, но не поднял глаз и ни разу не взглянул на него.
His chin dropped upon his hand, and his white hair overshadowed his face:	Он сидел, опершись на руку, и седые волосы свесились ему на лицо.
"Have you spoken to Lucie?"	- Вы говорили с Люси?
"No."	- Нет.
"Nor written?"	- И не писали ей?
"Never."	- Нет, ни разу.
"It would be ungenerous to affect not to know that your self-denial is to be referred to your consideration for her father.	- Не буду кривить душой и притворяться, что я не замечаю вашей самоотверженной сдержанности, не чувствую вашего исключительно бережного отношения к отцу.
Her father thanks you."	Отец благодарит вас.
He offered his hand; but his eyes did not go with it.	И он, не поднимая глаз, пожал ему руку.
"I know," said Darnay, respectfully, "how can I fail to know, Doctor Manette, I who have seen you together from day to day, that between you and Miss Manette there is an affection so unusual, so touching, so belonging to the circumstances in which it has been nurtured, that it can have few parallels, even in the tenderness between a father and child.	- Я знаю, - робко и почтительно заговорил Дарней, - да и как можно не знать, видя вас вместе изо дня в день, что ваша привязанность друг к другу - это нечто до такой степени необычайное, трогательное, что могло возникнуть только в необычайных, исключительных обстоятельствах, и что такую привязанность, такую близость между отцом и дочерью вряд ли можно увидеть в другой семье, даже при самых тесных отношениях между родителями и детьми.
I know, Doctor Manette-how can I fail to know-that, mingled with the affection and duty of a daughter who has become a woman, there is, in her heart, towards you, all the love and reliance of infancy itself.	Я знаю, дорогой доктор Манетт, и как же мне этого не знать! - что в ее любви к вам, в ее нежной заботливости, которою она старается вас окружить, как взрослая преданная дочь, столько детского обожания, детской веры!
I know that, as in her childhood she had no parent, so she is now devoted to you with all the constancy and fervour of her present years and character, united to the trustfulness and attachment of the early days in which you were lost to her.	Оттого ли, что в младенчестве она была лишена отца, она теперь привязалась к вам со всей пылкостью юной души, преданной, верной, со всей доверчивой откровенностью чувств невинного детского сердца.
I know perfectly well that if you had been restored to her from the world beyond this life, you could hardly be invested, in her sight, with a more sacred character than that in which you are always with her.	Я знаю, что вы теперь на всю жизнь окружены в ее глазах таким ореолом, как если бы возвратились к ней с того света.
I know that when she is clinging to you, the hands of baby, girl, and woman, all in one, are round your neck. I know that in loving you she sees and loves her mother at her own age, sees and loves you at my age, loves her mother broken-hearted, loves you through your dreadful trial and in your blessed restoration.	Я знаю, что, когда она обнимает вас, прильнув к вашей груди,, все чувства ее принадлежат вам, она ваша всей душой - ребенка, девочки и взрослой женщины; она любит вас всем своим существом, она любит и видит в вас и свою матушку в юности, и вас в молодости, и свою матушку, убитую горем, и вас в эти долгие годы жестокого испытания, и вас, милостью неба снова воспрянувшего к жизни.

I have known this, night and day, since I have known you in your home."	Все это я знаю с того самого дня, когда я впервые переступил порог вашего дома.
Her father sat silent, with his face bent down.	Отец сидел молча, опустив голову.
His breathing was a little quickened; but he repressed all other signs of agitation.	Только учащенное дыхание выдавало его волнение, больше он ничем не обнаруживал его.
"Dear Doctor Manette, always knowing this, always seeing her and you with this hallowed light about you, I have forborne, and forborne, as long as it was in the nature of man to do it.	- Дорогой доктор Манетт, все это я знаю с тех пор, как знаю вас; видя ее и вас в этом священном ореоле, я не позволял себе говорить, я крепился и терпел, терпел, пока хватало человеческих сил.
I have felt, and do even now feel, that to bring my love-even mine-between you, is to touch your history with something not quite so good as itself.	Я сознавал и теперь сознаю, что осмелиться нарушить это священное единение признанием в любви, даже такой любви, как моя, это значит посягнуть на ваши чувства, задеть их чем-то менее достойным и возвышенным.
But I love her.	Но я люблю.
Heaven is my witness that I love her!"	Бог мне свидетель, я люблю ее!
"I believe it," answered her father, mournfully.	- Я верю вам, - грустно ответил отец.
"I have thought so before now.	- Я давно уже догадывался.
I believe it."	Я верю вам.
"But, do not believe," said Darnay, upon whose ear the mournful voice struck with a reproachful sound, "that if my fortune were so cast as that, being one day so happy as to make her my wife, I must at any time put any separation between her and you, I could or would breathe a word of what I now say.	Его грустный голос отозвался в душе Дарнея горестным упреком. - Нет! Нет! - вскричал он. - Не думайте, что, если бы судьба посулила мне счастье назвать ее своей женой, но с тем, чтобы разлучить вас, я бы осмелился открыть вам свои чувства или чем-нибудь выдать себя.
Besides that I should know it to be hopeless, I should know it to be a baseness.	Уже не говоря о том, что я понимал бы, сколь это безнадежно, я не способен был бы совершить такую подлость.
If I had any such possibility, even at a remote distance of years, harboured in my thoughts, and hidden in my heart-if it ever had been there-if it ever could be there-I could not now touch this honoured hand."	А если бы даже я наедине с самим собой и мог когда-нибудь подумать об этом или в глубине души втайне ото всех питать такие надежды хотя бы на отдаленное будущее, поверьте, у меня недостало бы смелости пожать вашу благородную руку.
He laid his own upon it as he spoke.	И он схватил руку доктора.
"No, dear Doctor Manette. Like you, a voluntary exile from France; like you, driven from it by its distractions, oppressions, and miseries; like you, striving to live away from it by my own exertions, and trusting in a happier future; I look only to sharing your fortunes, sharing your life and home, and being faithful to you to the death.	- Нет, дорогой доктор Манетт, ведь я, как и вы, добровольный изгнанник из Франции, я так же, как вы, не в силах был терпеть ее безрассудства, угнетение и страдания, на которые она обрекает свой народ, я, как и вы, стремился сюда, чтобы жить своим собственным трудом и не утратить веру в светлое будущее; я хотел бы разделить вашу судьбу, жить с вами одной жизнью под одним кровом, быть преданным вам до конца дней.

Not to divide with Lucie her privilege as your child, companion, and friend; but to come in aid of it, and bind her closer to you, if such a thing can be."	Я знаю, что Люси никому не позволит разделить с ней священные обязанности дочери и друга; но я был бы счастлив помочь ей в ее заботах о вас и -если бы только судьба позволила это - привязать ее к вам еще крепче.
His touch still lingered on her father's hand.	Рука Дарнея все еще сжимала руку доктора.
Answering the touch for a moment, but not coldly, her father rested his hands upon the arms of his chair, and looked up for the first time since the beginning of the conference.	Доктор торопливо, но мягко ответил на его пожатие, потом оперся на подлокотники и первый раз за все время разговора поднял глаза.
A struggle was evidently in his face; a struggle with that occasional look which had a tendency in it to dark doubt and dread.	Он, видимо, старался побороть себя, и эта борьба отражалась на его лице, по которому словно пробегала мрачная тень каких-то смутных подозрений и страха.
"You speak so feelingly and so manfully, Charles Darnay, that I thank you with all my heart, and will open all my heart-or nearly so.	- Вы говорили со мной мужественно и чистосердечно. Чарльз Дарней. Благодарю вас. В ответ и я открою вам свое сердце, или хотя бы позволю вам заглянуть в него.
Have you any reason to believe that Lucie loves you?"	Скажите, есть у вас основания думать, что Люси любит вас?
"None.	- Нет.
As yet, none."	Пока еще нет.
"Is it the immediate object of this confidence, that you may at once ascertain that, with my knowledge?"	- Может быть, вы думали после беседы со мной спросить ее об этом и потому сочли нужным открыть мне свои чувства?
"Not even so.	- Да нет, не совсем так.
I might not have the hopefulness to do it for weeks; I might (mistaken or not mistaken) have that hopefulness to-morrow."	Чтобы решиться на это, надо иметь хоть какую-то надежду. И, может быть, пройдет еще несколько недель, прежде чем я решусь, а может быть, мне вдруг покажется, что можно надеяться - и я решусь завтра.
"Do you seek any guidance from me?"	- Вы хотите, чтобы я поддержал вас?
"I ask none, sir.	- Я не смею просить вас, сэр.
But I have thought it possible that you might have it in your power, if you should deem it right, to give me some."	Но я думаю, вы могли бы поддержать меня, если бы сами сочли меня достойным этого.
"Do you seek any promise from me?"	- Вы хотите, чтобы я вам что-то обещал?
"I do seek that."	- Да, сэр.
"What is it?"	- Что же я могу вам обещать?
"I well understand that, without you, I could have no hope.	- Я понимаю, что без вашего согласия у меня никаких надежд не может быть.

I well understand that, even if Miss Manette held me at this moment in her innocent heart-do not think I have the presumption to assume so much-I could retain no place in it against her love for her father."	Я понимаю, что если бы даже мисс Манетт в глубине своего невинного сердца таила какие-то добрые чувства ко мне - простите мне мою дерзость, на самом деле я не так самонадеян и не воображаю этого, - все равно ее любовь к отцу пересилила бы это чувство.
"If that be so, do you see what, on the other hand, is involved in it?"	- А если так, вы понимаете, чем это грозит? Попробуйте взглянуть с другой стороны.
"I understand equally well, that a word from her father in any suitor's favour, would outweigh herself and all the world.	- Я понимаю, что одно слово ее отца в пользу того или иного претендента может перевесить и ее собственное чувство и все на свете!
For which reason, Doctor Manette," said Darnay, modestly but firmly, "I would not ask that word, to save my life."	И именно поэтому, доктор Манетт, - тихо, но твердо вымолвил Дарней, - я ни за что на свете не попросил бы вас замолвить за меня слово, даже если бы от него зависела вся моя жизнь.
"I am sure of it.	- Я в этом и не сомневался.
Charles Darnay, mysteries arise out of close love, as well as out of wide division; in the former case, they are subtle and delicate, and difficult to penetrate.	Любящие сердца, Чарльз Дарней, имеют свои тайны, как и те, которые полны вражды, и сердечные тайны людей близких - это нечто до такой степени сложное и тонкое, что в них трудно проникнуть.
My daughter Lucie is, in this one respect, such a mystery to me; I can make no guess at the state of her heart."	Моя дочь Люси в этом отношении для меня загадка. Я понятия не имею, что у нее на сердце.
"May I ask, sir, if you think she is-" As he hesitated, her father supplied the rest.	- Вы позволите мне задать вам один вопрос, сэр? Как вы думаете, есть ли еще... - он запнулся, и отец договорил за него:
"Is sought by any other suitor?"	- Претенденты на ее руку?
"It is what I meant to say."	- Да, именно это я и хотел спросить.
Her father considered a little before he answered:	Отец минуту подумал, прежде чем ответить.
"You have seen Mr. Carton here, yourself.	- Вы ведь знаете, у нас бывает мистер Картон.
Mr. Stryver is here too, occasionally.	Заходит иногда мистер Страйвер.
If it be at all, it can only be by one of these."	Если уж строить такие предположения, то разве что кто-нибудь из них.
"Or both," said Darnay.	- Возможно и оба?
"I had not thought of both; I should not think either, likely.	- Вряд ли. Мне кажется, верней ни тот, ни другой.
You want a promise from me.	Но вы хотите, чтобы я вам что-то обещал.
Tell me what it is."	Что же именно?
"It is, that if Miss Manette should bring to you at any time, on her own part, such a confidence as I have ventured to lay before you, you will bear testimony to what I have said, and to your belief in it.	- Я хочу попросить вас вот о чем: если когда-нибудь мисс Маиетт сама обратится к вам с тем же признанием, что и я сегодня, повторите ей то, что вы слышали от меня, и скажите, что вы верите мне.

I hope you may be able to think so well of me, as to urge no influence against me.	Мне хочется надеяться, что ваше доброе отношение ко мне не изменится и вы не повлияете на нее в ущерб мне.
I say nothing more of my stake in this; this is what I ask.	Не буду говорить, насколько это для меня важно. Это все, о чем я прошу.
The condition on which I ask it, and which you have an undoubted right to require, I will observe immediately."	И какие бы условия вы ни поставили мне, если вы согласны обещать мне это, я подчинюсь всему.
"I give the promise," said the Doctor, "without any condition. I believe your object to be, purely and truthfully, as you have stated it. I believe your intention is to perpetuate, and not to weaken, the ties between me and my other and far dearer self.	- Обещаю вам безо всяких условий, - сказал доктор, - я верю, что вы говорили искренне, верю, что вы стремитесь упрочить, а не подорвать тесные узы, которые связывают меня с самым близким и дорогим мне существом - ведь Люси это часть меня самого.
If she should ever tell me that you are essential to her perfect happiness, I will give her to you. If there were-Charles Darnay, if there were-"	Если она когда-нибудь признается мне, что только с вами она будет по-настоящему счастлива, я отдам ее вам, Чарльз Дарней, даже если бы у меня и были какие-то...
The young man had taken his hand gratefully; their hands were joined as the Doctor spoke:	Молодой человек в порыве благодарности схватил руку доктора Манетта, и доктор, не отнимая руки, продолжал:
"-any fancies, any reasons, any apprehensions, anything whatsoever, new or old, against the man she really loved-the direct responsibility thereof not lying on his head-they should all be obliterated for her sake.	- ...предубеждения, сомнения или опасения, старые или новые, что бы то ни было, из-за чего я мог бы теперь или в прошлом остерегаться человека, которого она полюбила и которого мне, собственно, не в чем упрекнуть, - все равно я должен это преодолеть ради нее.
She is everything to me; more to me than suffering, more to me than wrong, more to me-Well! This is idle talk."	Она для меня все, все на свете. Страдания, несправедливость, муки... ради нее все забыть, все... Впрочем, что это я говорю...
So strange was the way in which he faded into silence, and so strange his fixed look when he had ceased to speak, that Darnay felt his own hand turn cold in the hand that slowly released and dropped it.	Он как-то странно оборвал речь и уставился недвижным взглядом на Дарнея, и Дарней почувствовал холод в руке, когда пальцы доктора, медленно разжавшись, выпустили его руку.
"You said something to me," said Doctor Manette, breaking into a smile.	- Вы, кажется, что-то говорили? - внезапно спросил доктор Манетт с вежливой улыбкой.
"What was it you said to me?"	- Что вы такое сказали?
He was at a loss how to answer, until he remembered having spoken of a condition. Relieved as his mind reverted to that, he answered:	Дарней, растерявшись, не сразу нашелся что ответить, потом вспомнил, что он предлагал доктору диктовать ему любые условия, и вернулся к этому:
"Your confidence in me ought to be returned with full confidence on my part.	- Я хочу поблагодарить вас за доверие и быть с вами вполне откровенным.
My present name, though but slightly changed from my mother's, is not, as you will remember, my own.	Имя, которое я ношу, это, как вы, может быть, помните, не мое имя. Я взял себе девичью фамилию моей матери, несколько изменив ее.
I wish to tell you what that is, and why I am in England."	Я хочу открыть вам свое настоящее имя и объяснить, почему я живу в Англии.

"Stop!" said the Doctor of Beauvais.	- Молчите! - остановил его доктор из Бове.
"I wish it, that I may the better deserve your confidence, and have no secret from you."	- Я хочу быть достойным вашего доверия и не иметь от вас никаких тайн.
"Stop!"	- Молчите!
For an instant, the Doctor even had his two hands at his ears; for another instant, even had his two hands laid on Darnay's lips.	Доктор зажал уши обеими руками, а затем поспешно приложил обе руки ко рту Дарнея.
"Tell me when I ask you, not now.	- Вы скажете мне, когда я сам спрошу вас, не раньше.
If your suit should prosper, if Lucie should love you, you shall tell me on your marriage morning.	Если ваше предложение будет принято, если Люси любит вас, вы все скажете мне в день вашей свадьбы, утром, перед тем как идти в церковь.
Do you promise?"	Обещаете?
"Willingly.	- Конечно.
"Give me your hand.	- Дайте мне вашу руку.
She will be home directly, and it is better she should not see us together to-night.	Она вот-вот вернется, не надо, чтобы она сегодня видела нас вместе.
Go!	Ступайте.
God bless you!"	Да благословит вас бог!
It was dark when Charles Darnay left him, and it was an hour later and darker when Lucie came home; she hurried into the room alone-for Miss Pross had gone straight up-stairs-and was surprised to find his reading-chair empty.	Когда Дарней уходил от доктора, уже темнело; Люси вернулась через час, когда было уже совсем темно. Мисс Просс поднялась к себе, а Люси сразу прошла в гостиную, - и, не застав отца на обычном месте - в кресле у окна, - немного удивилась.
"My father!" she called to him.	- Отец! - окликнула она.
"Father dear!"	- Папа, милый!
Nothing was said in answer, but she heard a low hammering sound in his bedroom.	Он не отозвался, но из спальни до нее донеслось тихое постукиванье, словно кто-то работал молотком.
Passing lightly across the intermediate room, she looked in at his door and came running back frightened, crying to herself, with her blood all chilled,	Ока тихонько вошла в другую комнату, остановилась у двери, прислушалась, потом, отшатнувшись, бросилась обратно: побелев от ужаса, она растерянно шептала:
"What shall I do!	- Что мне делать, боже?
What shall I do!"	Что мне делать?
Her uncertainty lasted but a moment; she hurried back, and tapped at his door, and softly called to him.	Но это продолжалось недолго; через минуту она уже совладала с собой, бросилась обратно к двери, постучалась и тихонько окликнула его.
The noise ceased at the sound of her voice, and he presently came out to her, and they walked up and down together for a long time.	Стук молотка прекратился, отец вышел к ней, она взяла его под руку, и они вместе стали прохаживаться по комнате и долго ходили в этот вечер взад и вперед.

She came down from her bed, to look at him in his sleep that night.	Ночью она не раз вставала с постели и спускалась к нему посмотреть, как он спит.
He slept heavily, and his tray of shoemaking tools, and his old unfinished work, were all as usual.	Он крепко спал; поднос с инструментами и неоконченным башмаком стоял в углу на скамье, как всегда.
XI. A Companion Picture	Глава XI То же, но по-другому
"Sydney," said Mr. Stryver, on that self-same night, or morning, to his jackal; "mix another bowl of punch; I have something to say to you."	- Сидни, - сказал мистер Страйвер своему шакалу (разговор этот происходил в ту же самую ночь, или, вер нее, под утро), - смешай-ка еще пуншу. Мне надо тебе кое-что сказать.
Sydney had been working double tides that night, and the night before, and the night before that, and a good many nights in succession, making a grand clearance among Mr. Stryver's papers before the setting in of the long vacation.	В эту ночь Сидни трудился вдвое больше обычного, так же как и в прошлую и в позапрошлую ночь, и еще несколько ночей до этого, ибо он приводил в порядок дела мистера Страйвера перед долгими летними вакациями.
The clearance was effected at last; the Stryver arrears were handsomely fetched up; everything was got rid of until November should come with its fogs atmospheric, and fogs legal, and bring grist to the mill again.	Наконец все было разобрано. Все, что откладывалось со дня на день, было так или иначе распутано и приведено в ясность; и теперь со всем этим было покончено до ноября, когда опять поползут туманы и слякоть и туманно-слякотная судейская волокита снова начнет плодить затяжные выгодные дела.
Sydney was none the livelier and none the soberer for so much application.	Но Сидни от такого усердного труда отнюдь не становился бодрее и трезвее.
It had taken a deal of extra wet-towelling to pull him through the night; a correspondingly extra quantity of wine had preceded the towelling; and he was in a very damaged condition, as he now pulled his turban off and threw it into the basin in which he had steeped it at intervals for the last six hours.	Этой ночью ему пришлось несколько лишних раз обматывать голову мокрым полотенцем, и всякий раз он перед тем пропускал еще стаканчик; сейчас, когда он, наконец, совсем снял с головы свой тюрбан и швырнул его в таз с водой, куда он столько раз окунал его в течение этих шести часов, самочувствие у него было весьма незавидное.
"Are you mixing that other bowl of punch?" said Stryver the portly, with his hands in his waistband, glancing round from the sofa where he lay on his back.	- Ну, как, пунш готов? - спросил тучный Страйвер, который лежал, растянувшись на диване, засунув руки за пояс, и поглядывал по сторонам.
"I am."	- Мешаю.
"Now, look here!	- Послушай, Сидни!
I am going to tell you something that will rather surprise you, and that perhaps will make you think me not quite as shrewd as you usually do think me.	Я тебе сейчас скажу нечто такое, что тебя чрезвычайно удивит, может быть ты даже подумаешь, что я далеко не так рассудителен, как казалось.
I intend to marry."	Я собираюсь жениться.
"Do you?"	- Вот как!
"Yes.	- Да.
And not for money.	И не на деньгах.
What do you say now?"	Ну, что ты на это скажешь?

"I don't feel disposed to say much.	- Я сегодня не очень склонен разговаривать.
Who is she?"	А кто она такая?
"Guess."	- Отгадай.
"Do I know her?"	- А я что, знаю ее?
"Guess."	- Отгадай!
"I am not going to guess, at five o'clock in the morning, with my brains frying and sputtering in my head.	- Буду я еще гадать в шесть часов утра, когда у меня мозги кипят и голова, кажется, вот-вот лопнет.
If you want me to guess, you must ask me to dinner."	Если тебе хочется со мной в загадки играть, пригласи обедать.
"Well then, I'll tell you," said Stryver, coming slowly into a sitting posture.	- Ну ладно, так и быть скажу, - сдался Страйвер и, медленно приподнявшись, с трудом подтянулся и сел.
"Sydney, I rather despair of making myself intelligible to you, because you are such an insensible dog."	- Только ты, Сидни, вряд ли меня поймешь, ты ведь бесчувственная скотина.
"And you," returned Sydney, busy concocting the punch, "are such a sensitive and poetical spirit-"	- Где уж мне! - усмехнулся Сидни. - Это ты у нас такая тонкая, возвышенная натура!
"Come!" rejoined Stryver, laughing boastfully, "though I don't prefer any claim to being the soul of Romance (for I hope I know better), still I am a tenderer sort of fellow than you."	- А что! - подхватил Страйвер с самодовольным смешком. - Я, правда, не стремлюсь попасть в романтические герои (не так уж я глуп), но, во всяком случае, я человек более чувствительный, чем ты.
"You are a luckier, if you mean that."	- Более удачливый, ты хочешь сказать?
"I don't mean that.	- Нет, не то.
I mean I am a man of more-more-"	Я хочу сказать, что я человек более... более... как бы это выразиться...
"Say gallantry, while you are about it," suggested Carton.	- Обходительный, что ли, - подсказал Картон.
"Well! I'll say gallantry.	- Да, пожалуй, вот именно - обходительный.
My meaning is that I am a man," said Stryver, inflating himself at his friend as he made the punch, "who cares more to be agreeable, who takes more pains to be agreeable, who knows better how to be agreeable, in a woman's society, than you do."	Я сейчас тебе объясню, как это надо понимать, -продолжал он, все так же самодовольно поглядывая на приятеля, возившегося с пуншем. -Это значит, что я стараюсь быть приятным, прилагаю для этого некоторые усилия и понимаю, как надо держать себя в дамском обществе, чтобы быть приятным.
"Go on," said Sydney Carton.	- Так-с. Валяй дальше! - буркнул Сидни Картон.
"No; but before I go on," said Stryver, shaking his head in his bullying way, "I'll have this out with you.	- Нет, прежде, чем я пойду дальше, - важно сказал Страйвер, упрямо мотая головой, - изволь меня выслушать, я уже давно хотел тебе это сказать.
You've been at Doctor Manette's house as much as I have, or more than I have.	Вот ты вместе со мной и даже чаще, чем я, бываешь в доме доктора Манетта.

Why, I have been ashamed of your moroseness there!	И ведь мне всякий раз стыдно за тебя, каким ты там держишься букой!
Your manners have been of that silent and sullen and hangdog kind, that, upon my life and soul, I have been ashamed of you, Sydney!"	Сядет, понурив голову, ни с кем слова не скажет и уж до того угрюм, ну, честное слово, Сидни, стыдно смотреть!
"It should be very beneficial to a man in your practice at the bar, to be ashamed of anything," returned Sydney; "you ought to be much obliged to me."	- Хорошо, что ты еще не совсем потерял стыд, это тебе весьма пригодится, когда будешь выступать в суде. - заметил Сидни. - Ты должен быть мне благодарен.
"You shall not get off in that way," rejoined Stryver, shouldering the rejoinder at him; "no, Sydney, it's my duty to tell you-and I tell you to your face to do you good-that you are a devilish ill-conditioned fellow in that sort of society. You are a disagreeable fellow."	- Нет, Сидни, ты от меня так не отделаешься, - не унимался Страйвер, - я считаю своим долгом высказать тебе это прямо и для твоего же блага, Сидни, - ты совершенно не умеешь держать себя в порядочном обществе, ты производишь омерзительное впечатление, ну, просто черт знает что!
Sydney drank a bumper of the punch he had made, and laughed.	Сидни одним духом осушил стакан только что приготовленного пунша и громко расхохотался.
"Look at me!" said Stryver, squaring himself;	- Ты посмотри на меня! - продолжал Страйвер, выпячивая грудь.
"I have less need to make myself agreeable than you have, being more independent in circumstances.	- Ведь мне вовсе нет такой надобности, как тебе, стараться быть приятным. Я человек с положением, ни от кого не завишу.
Why do I do it?"	А почему-то я все-таки стараюсь?
"I never saw you do it yet," muttered Carton.	- Сказать по правде, я что-то этого не замечаю, -пробормотал Картон.
"I do it because it's politic; I do it on principle.	- А потому, что я человек политичный; я это делаю, так сказать, из принципа.
And look at me! I get on."	И как видишь - преуспеваю.
"You don't get on with your account of your matrimonial intentions," answered Carton, with a careless air;	- Ты отвлекся, - равнодушно сказал Картон, -рассказывай-ка лучше о своих марьяжных делах!
"I wish you would keep to that. As to me-will you never understand that I am incorrigible?" He asked the question with some appearance of scorn.	А что касается меня, - усмехнулся он, - неужели ты до сих пор не убедился, что я неисправим.
"You have no business to be incorrigible," was his friend's answer, delivered in no very soothing tone.	- А ты не имеешь права быть неисправимым, -обрушился на него Страйвер все тем же уничтожающим тоном.
"I have no business to be, at all, that I know of," said Sydney Carton.	- Существовать я не имею права, вот это будет вернее, - отозвался Сидни Картон.
"Who is the lady?"	- А кто же эта твоя дама?

"Now, don't let my announcement of the name make you uncomfortable, Sydney," said Mr. Stryver, preparing him with ostentatious friendliness for the disclosure he was about to make, "because I know you don't mean half you say; and if you meant it all, it would be of no importance.	- Я тебе сейчас ее назову и боюсь, Сидни, ты почувствуешь себя очень неловко, - отвечал Страйвер примирительным тоном, словно стараясь подготовить приятеля к своему признанию, - ведь ты, я знаю, и половины того не думаешь, что говоришь. Ну, а если ты и в самом деле так думаешь, для меня это не имеет значения.
I make this little preface, because you once mentioned the young lady to me in slighting terms."	Я только потому тебе все это говорю, что ты однажды несколько пренебрежительно отозвался при мне об этой молодой особе.
"I did?"	- Я?
"Certainly; and in these chambers."	- Да. разумеется ты, и в этой самой комнате.
Sydney Carton looked at his punch and looked at his complacent friend; drank his punch and looked at his complacent friend.	Сидни Картон посмотрел на свой стакан с пуншем, затем перевел взгляд на самодовольную физиономию приятеля, залпом осушил стакан и снова уставился на своего самодовольного приятеля.
"You made mention of the young lady as a golden-haired doll.	- Ты назвал эту молодую особу желтоволосой куклой.
The young lady is Miss Manette.	Эта молодая особа - мисс Манетт.
If you had been a fellow of any sensitiveness or delicacy of feeling in that kind of way, Sydney, I might have been a little resentful of your employing such a designation; but you are not. You want that sense altogether; therefore I am no more annoyed when I think of the expression, than I should be annoyed by a man's opinion of a picture of mine, who had no eye for pictures: or of a piece of music of mine, who had no ear for music."	Будь у тебя хоть немножко деликатности, какая-то тонкость чувств и способность разбираться в подобных вещах, я бы, конечно, мог на тебя обидеться за такое неподходящее выражение, но ты всего этого совершенно лишен; поэтому я на тебя не сержусь, как не стал бы сердиться на человека, который, ничего не понимая в живописи, разругал бы мою картину, или, скажем, напиши я музыкальное сочинение, -и его раскритиковал бы человек, напрочь лишенный слуха.
Sydney Carton drank the punch at a great rate; drank it by bumpers, looking at his friend.	Сидни Картон усердно поглощал пунш; он наливал себе стакан за стаканом и пил, не сводя глаз с приятеля.
"Now you know all about it, Syd," said Mr. Stryver. "I don't care about fortune: she is a charming creature, and I have made up my mind to please myself: on the whole, I think I can afford to please myself.	- Ну вот, ты теперь все знаешь, Сид, - продолжал мистер Страйвер, - я за деньгами не гонюсь: этакое прелестное, можно сказать, создание - могу же я раз в жизни позволить себе удовольствие; в конце концов денег у меня хватает, почему же себе этого не позволить?
She will have in me a man already pretty well off, and a rapidly rising man, and a man of some distinction: it is a piece of good fortune for her, but she is worthy of good fortune.	А я для нее находка - человек я состоятельный, с положением, дела мои быстро идут в гору, для нее такой муж просто счастье, но она вполне его достойна.
Are you astonished?"	Ну, что, здорово я тебя удивил?
Carton, still drinking the punch, rejoined, "Why should I be astonished?"	- Чего мне удивляться? - ответил Каргой, прихлебывал пунш.

"You approve?"	- Значит, одобряешь?
Carton, still drinking the punch, rejoined, "Why should I not approve?"	- Почему же не одобрить? - все так же попивая пунш, сказал Картон.
"Well!" said his friend Stryver, "you take it more easily than I fancied you would, and are less mercenary on my behalf than I thought you would be; though, to be sure, you know well enough by this time that your ancient chum is a man of a pretty strong will.	- Вот так-то! - заключил его приятель Страйвер. -Ты отнесся к этому много спокойнее, чем я ожидал, не проявил этакой меркантильности, чего я, по правде сказать, опасался. Но ты, конечно, достаточно изучил своего старого друга и знаешь, что я человек с твердым характером.
Yes, Sydney, I have had enough of this style of life, with no other as a change from it; I feel that it is a pleasant thing for a man to have a home when he feels inclined to go to it (when he doesn't, he can stay away), and I feel that Miss Manette will tell well in any station, and will always do me credit.	Да, Сидни, хватит с меня такой жизни - день за днем, все одно и то же; а ведь как оно должно быть приятно, когда у человека есть семья, дом, -и ты всегда можешь прийти к себе домой (а можешь и не приходить, если не хочешь), и мне кажется, мисс Манетт будет мне достойной женой и всегда сумеет поддержать честь дома.
So I have made up my mind.	Вот так-то. Словом, я уже решил.
And now, Sydney, old boy, I want to say a word to you about your prospects.	А теперь, дружище Сидни, я хочу сказать тебе несколько слов, и это уже будет речь о тебе и о твоем будущем.
You are in a bad way, you know; you really are in a bad way. You don't know the value of money, you live hard, you'll knock up one of these days, and be ill and poor; you really ought to think about a nurse."	Ты на плохом пути, Сидни, на очень плохом пути; живешь ты черт знает как, деньги тратишь без счета, и кончится это тем, что ты, того и гляди, совсем скатишься, свалит тебя болезнь и останешься без всяких средств; надо тебе позаботиться подыскать себе няньку.
The prosperous patronage with which he said it, made him look twice as big as he was, and four times as offensive.	Он говорил с таким самодовольством, таким покровительственным тоном, его словно распирало сознание собственного превосходства, и он казался вдвое толще и вчетверо наглее обычного.
"Now, let me recommend you," pursued Stryver, "to look it in the face.	- Так вот. Сидни, - продолжал он, - послушайся моего совета, не бойся смотреть на вещи прямо.
I have looked it in the face, in my different way; look it in the face, you, in your different way.	Я именно так и смотрю, разумеется с несколько иной точки зрения. Ну, а ты заставь себя взглянуть на это со своей точки зрения.
Marry.	Женись.
Provide somebody to take care of you.	Подыши себе кого-нибудь, кто бы заботился о тебе.
Never mind your having no enjoyment of women's society, nor understanding of it, nor tact for it.	Пусть тебя не останавливает, что ты не любишь женского общества, не интересуешься женщинами, не умеешь к ним подойти.
Find out somebody. Find out some respectable woman with a little property-somebody in the landlady way, or lodging-letting way-and marry her, against a rainy day.	Найдя себе кого-нибудь, этакую почтенную особу с достатком, ну, скажем, какую-нибудь домовладелицу, которая содержит меблированные комнаты либо пансион, И женись, чтоб было куда приткнуться на черный день.
That's the kind of thing for you.	Для тебя это самое подходящее дело.

Now think of it, Sydney."	Подумай об этом, Сидни.
"I'll think of it," said Sydney.	- Я подумаю, - сказал Сидни.
XII. The Fellow of Delicacy	Глава XII Тонкая натура
Mr. Stryver having made up his mind to that magnanimous bestowal of good fortune on the Doctor's daughter, resolved to make her happiness known to her before he left town for the Long Vacation.	Мистер Страйвер, приняв великодушное решение осчастливить дочку доктора Манетта, счел за благо сообщить ей об этом счастье еще до своего отъезда из Лондона на время летних вакаций.
After some mental debating of the point, he came to the conclusion that it would be as well to get all the preliminaries done with, and they could then arrange at their leisure whether he should give her his hand a week or two before Michaelmas Term, or in the little Christmas vacation between it and Hilary.	Обсудив дело со всех сторон, он пришел к заключению, что оно, пожалуй, было бы не плохо покончить теперь же со всей предварительной канителью, а затем уж решить, не торопясь, вручит ли он ей свою особу недели за две до Михайлова дня, или во время коротких зимних вакаций, после рождества.
As to the strength of his case, he had not a doubt about it, but clearly saw his way to the verdict.	Что же касается того, как отнесется к делу другая сторона, - на этот счет он был совершенно спокоен и ни минуты не сомневался, что решение будет в его пользу.
Argued with the jury on substantial worldly grounds-the only grounds ever worth taking into account-it was a plain case, and had not a weak spot in it.	Если подойти к этому с чисто судейской точки зрения, вынести, так сказать, на суд присяжных, то, принимая во внимание все имеющиеся налицо солидные вещественные данные - а какие же еще данные можно принимать в расчет? - дело было абсолютно бесспорное, не к чему было н придраться.
He called himself for the plaintiff, there was no getting over his evidence, the counsel for the defendant threw up his brief, and the jury did not even turn to consider.	Он видел себя в роли истца, который подкрепляет свой иск такими неопровержимыми доказательствами, что противной стороне некуда податься, и присяжные, даже не удаляясь для совещания, единодушно выносят решение в его пользу.
After trying it, Stryver, C. J., was satisfied that no plainer case could be.	Так судья Страйвер разбирал свое дело и убеждался, что оно проще простого и тут никаких расхождений быть не может.
Accordingly, Mr. Stryver inaugurated the Long Vacation with a formal proposal to take Miss Manette to Vauxhall Gardens; that failing, to Ranelagh; that unaccountably failing too, it behoved him to present himself in Soho, and there declare his noble mind.	Исходя из этого, он решил дать ход делу в первый же день летних вакаций и торжественно пригласил мисс Манетт в сады Воксхолла; когда это приглашение отклонили, он пригласил ее в Рэнле[35]; а когда и это почему-то не вышло, он надумал отправиться собственной персоной в Сохо и там объявить ей о своих благородных намерениях.
Towards Soho, therefore, Mr. Stryver shouldered his way from the Temple, while the bloom of the Long Vacation's infancy was still upon it.	Итак, в один из первых дней летних вакаций, в их самую раннюю младенческую пору, мистер Страйвер вышел из Тэмпла и направил свои стопы в Сохо.

Anybody who had seen him projecting himself into Soho while he was yet on Saint Dunstan's side of Temple Bar, bursting in his full-blown way along the pavement, to the jostlement of all weaker people, might have seen how safe and strong he was.	Всякий, кто видел бы, как он, шествуя еще близ Септ-Дунстана у Тэмплских ворот[36], уже отбрасывает слою дородную тень на Сохо, и, сияя цветущей физиономией, величественно возвышается над толпой, и расталкивает тщедушных прохожих, невольно подумал бы - вот уж этот сумеет постоять за себя, для него не существует никаких препятствий.
His way taking him past Tellson's, and he both banking at Tellson's and knowing Mr. Lorry as the intimate friend of the Manettes, it entered Mr. Stryver's mind to enter the bank, and reveal to Mr. Lorry the brightness of the Soho horizon.	Путь его лежал мимо банка Теллсона, а так как он держал деньги у Теллсона и знал, что мистер Лорри свой человек в доме доктора Манетта, ему пришла мысль зайти в банк и посвятить мистера Лорри в блестящие перспективы, готовые вот-вот открыться для обитателей тупика в Сохо.
So, he pushed open the door with the weak rattle in its throat, stumbled down the two steps, got past the two ancient cashiers, and shouldered himself into the musty back closet where Mr. Lorry sat at great books ruled for figures, with perpendicular iron bars to his window as if that were ruled for figures too, and everything under the clouds were a sum.	Толкнув плечом дверь, которая захрипела и всхлипнула, он грузно шагнул вниз через две ступеньки, протиснулся боком мимо двух древних старичков кассиров и ввалился в затхлый закуток, где мистер Лорри, уткнувшись в громадные бухгалтерские книги, разграфленные по линейке для цифр, сидел под окном, тоже разграфленным по линейке перпендикулярными прутьями решетки, как будто и туда полагалось вписывать цифры, а затем все, что ни есть в мире, складывать в сумму.
"Halloa!" said Mr. Stryver.	- Здрасте! - сказал мистер Страйвер.
"How do you do?	- Ну, как изволите поживать, мистер Лорри?
I hope you are well!"	Надеюсь, благополучно?
It was Stryver's grand peculiarity that he always seemed too big for any place, or space.	Мистер Страйвер отличался удивительной особенностью: в любом месте, где бы он ни появлялся, он, казалось, загромождал собою все -от него сразу становилось тесно.
He was so much too big for Tellson's, that old clerks in distant corners looked up with looks of remonstrance, as though he squeezed them against the wall.	И сейчас он так загромоздил собой все помещение банка Теллсона, что древние старички, сидевшие в закутке в дальнем конце комнаты, покосились на него с возмущением, как будто он совсем припер их к стене.
The House itself, magnificently reading the paper quite in the far-off perspective, lowered displeased, as if the Stryver head had been butted into its responsible waistcoat.	Сам глава фирмы, величественно восседавший в глубине с газетой в руке, нахмурился неодобрительно, точно и его тоже Страйвер заставил потесниться, уткнувшись головой в его высокоответственный жилет.
The discreet Mr. Lorry said, in a sample tone of the voice he would recommend under the circumstances,	Степенный мистер Лорри ответил весьма сдержанно, словно подавая пример, как здесь надлежит говорить:
"How do you do, Mr. Stryver? How do you do, sir?" and shook hands.	"Здравствуйте, мистер Страйвер. Добрый день, сэр", - и пожал ему руку.

There was a peculiarity in his manner of shaking hands, always to be seen in any clerk at Tellson's who shook hands with a customer when the House pervaded the air.	Как и все клерки банкирского дома Теллсона, мистер Лорри в присутствии главы фирмы пожимал руку клиенту не просто, а совсем особенным образом.
He shook in a self-abnegating way, as one who shook for Tellson and Co.	Он как-то совершенно стушевывался при этом, словно давая понять, что он пожимает руку не от себя, а от Теллсона и Ко.
"Can I do anything for you, Mr. Stryver?" asked Mr. Lorry, in his business character.	- Чем могу служить вам, мистер Страйвер? -осведомился мистер Лорри своим обычным деловым тоном.
"Why, no, thank you; this is a private visit to yourself, Mr. Lorry; I have come for a private word."	- Да нет, благодарю вас, ничем, мистер Лорри, я не по делу, я просто так зашел. Мне нужно вам кое-что сказать.
"Oh indeed!" said Mr. Lorry, bending down his ear, while his eye strayed to the House afar off.	- Ах, вот как! - подвигаясь к нему поближе и подставляя ухо, сказал мистер Лорри и покосился в тот конец комнаты, где в глубине за перегородкой восседал "сам".
"I am going," said Mr. Stryver, leaning his arms confidentially on the desk: whereupon, although it was a large double one, there appeared to be not half desk enough for him: "I am going to make an offer of myself in marriage to your agreeable little friend, Miss Manette, Mr. Lorry."	- Я, видите ли, иду сейчас, - доверительно начал Страйвер, грузно облокачиваясь на высокую конторку, и хотя конторка была широкая, двойная и он занял собой больше половины, ему все равно было тесно, - я, мистер Лорри, иду предлагать руку и сердце вашей милой маленькой приятельнице, мисс Манетт.
"Oh dear me!" cried Mr. Lorry, rubbing his chin, and looking at his visitor dubiously.	- Ох, что вы! - вырвалось у мистера Лорри, и он, потирая подбородок, с изумлением уставился на своего посетителя.
"Oh dear me, sir?" repeated Stryver, drawing back.	- Как "что вы"? - невольно отпрянув, повторил мистер. Страйвер.
"Oh dear you, sir?	- Почему "что вы", сэр?
What may your meaning be, Mr. Lorry?"	Как это надо понимать, мистер Лорри?
"My meaning," answered the man of business, "is, of course, friendly and appreciative, and that it does you the greatest credit, and-in short, my meaning is everything you could desire.	- Это надо понимать в самом дружеском, в самом лестном для вас смысле, - отвечал деловой человек, - я хочу сказать, что ваш выбор делает вам честь, - словом, вам совершенно не за что обижаться на меня, мистер Страйвер.
But-really, you know, Mr. Stryver-" Mr. Lorry paused, and shook his head at him in the oddest manner, as if he were compelled against his will to add, internally, "you know there really is so much too much of you!"	Но, видите ли... - Тут мистер Лорри сделал паузу и так выразительно покачал головой, словно говорил про себя: "Что же вы, не понимаете сами, как ей будет тесно с этакой громадиной!"
"Well!" said Stryver, slapping the desk with his contentious hand, opening his eyes wider, and taking a long breath, "if I understand you, Mr. Lorry, I'll be hanged!"	- Ну, знаете! - вскричал Страйвер, выпучив глаза, и. шумно вздохнув, хлопнул рукой по столу. -Вы, мистер Лорри, хоть повесьте меня, но я вас совершенно не понимаю.

Mr. Lorry adjusted his little wig at both ears as a means towards that end, and bit the feather of a pen.	Мистер Лорри, словно приготовляясь к сей ответственной операции, надвинул поглубже на уши свой паричок и прикусил кончик гусиного пера.
"D-n it all, sir!" said Stryver, staring at him, "am I not eligible?"	- Что я, черт возьми, не гожусь в женихи, что ли? -уставившись на него, спросил Страйвер.
"Oh dear yes!	- Нет, что вы!
Yes.	Годитесь.
Oh yes, you're eligible!" said Mr. Lorry.	Вполне годитесь! - отвечал мистер Лорри.
"If you say eligible, you are eligible."	- Кто говорит, что не годитесь?
"Am I not prosperous?" asked Stryver.	- Или у меня недостаточно солидное положение?
"Oh! if you come to prosperous, you are prosperous," said Mr. Lorry.	- О, насчет этого можно не сомневаться! Солидное, в высшей степени солидное, -согласился мистер Лорри.
"And advancing?"	- Недостаточно блестящие перспективы?
"If you come to advancing you know," said Mr. Lorry, delighted to be able to make another admission, "nobody can doubt that."	- Перспективы самые блестящие, - подхватил мистер Лорри, с очевидным удовлетворением подтверждая эту неоспоримую истину. -Разумеется, самые блестящие!
"Then what on earth is your meaning, Mr. Lorry?" demanded Stryver, perceptibly crestfallen.	- Так за чем же дело стало? Объяснитесь, мистер Лорри, - явно опешив, сказал Страйвер.
"Well! I-Were you going there now?" asked Mr. Lorry.	- Так вот... я... Вы что, сейчас туда идете? -осведомился мистер Лорри.
"Straight!" said Stryver, with a plump of his fist on the desk.	- Прямо от вас! - отвечал Страйвер, стукнув кулаком по столу.
"Then I think I wouldn't, if I was you."	- Так вот, лучше... я бы на вашем месте не пошел.
"Why?" said Stryver.	- Но почему же? - вскричал Страйвер.
"Now, I'll put you in a corner," forensically shaking a forefinger at him.	- Нет, я вас сейчас припру к стене! - И он погрозил ему своим судейским перстом.
"You are a man of business and bound to have a reason.	- Вы человек деловой, стало быть вы не станете говорить без причины.
State your reason.	Так вот, извольте объяснить причину.
Why wouldn't you go?"	Почему бы вы не пошли?
"Because," said Mr. Lorry, "I wouldn't go on such an object without having some cause to believe that I should succeed."	- Да потому, - сказал мистер Лорри, - что я не считал бы возможным пойти но такому щекотливому делу, не имея оснований надеяться на успех.
"D-n me!" cried Stryver, "but this beats everything."	- Ну, это уж черт знает что такое! - заорал Страйвер. - Просто что-то неслыханное!
Mr. Lorry glanced at the distant House, and glanced at the angry Stryver.	Мистер Лорри покосился на главу фирмы в дальнем конце комнаты, потом перевел взгляд на разъяренного Страйвера.

"Here's a man of business-a man of years-a man of experience-in a Bank," said Stryver; "and having summed up three leading reasons for complete success, he says there's no reason at all!	- И это деловой человек, человек в летах, человек с таким опытом - в банке, - который только сейчас, при мне, подсчитал и признал три основательнейших довода, несомненно гарантирующих успех, заявляет, что у меня нет никаких оснований!
Says it with his head on!"	Как же вы это говорите? Есть же у вас голова на плечах!
Mr. Stryver remarked upon the peculiarity as if it would have been infinitely less remarkable if he had said it with his head off.	- Мистер Страйвер сделал такое многозначительное ударение на последних словах, как будто было бы куда менее удивительно, если бы мистер Лорри говорил без головы на плечах.
"When I speak of success, I speak of success with the young lady; and when I speak of causes and reasons to make success probable, I speak of causes and reasons that will tell as such with the young lady.	- Когда я говорю об успехе, я говорю об успехе у молодой девушки, мистер Страйвер, и когда я говорю о причинах и основаниях, я имею в виду причины и основания, с которыми будет считаться молодая девушка.
The young lady, my good sir," said Mr. Lorry, mildly tapping the Stryver arm, "the young lady.	Молодая девушка, сэр, - сказал мистер Лорри, мягко похлопывая Страйвера по плечу, - молодая девушка.
The young lady goes before all."	Тут ведь все дело в молодой девушке.
"Then you mean to tell me, Mr. Lorry," said Stryver, squaring his elbows, "that it is your deliberate opinion that the young lady at present in question is a mincing Fool?"	- Так вы, значит, хотите сказать, мистер Лорри, -сказал Страйвер, навалившись на стол, - что, по вашему рассуждению, эта молодая девица, о которой идет речь, просто несмышленая дурочка?
"Not exactly so.	- Нет, не совсем так.
I mean to tell you, Mr. Stryver," said Mr. Lorry, reddening, "that I will hear no disrespectful word of that young lady from any lips; and that if I knew any man-which I hope I do not-whose taste was so coarse, and whose temper was so overbearing, that he could not restrain himself from speaking disrespectfully of that young lady at this desk, not even Tellson's should prevent my giving him a piece of my mind."	И должен заметить вам, мистер Страйвер, - сказал мистер Лорри, густо покраснев, - что я никому не позволю выражаться непочтительно об этой молодой особе. И если бы среди моих знакомых нашелся такой грубый, неотесанный человек, -смею надеяться, что у меня нет таких знакомых, который позволил бы себе вот здесь, у моего письменного стола, отозваться непочтительно об этой молодой особе, я бы ему сказал, что я о нем думаю, и даже сам глава фирмы не помешал бы мне это сделать.
The necessity of being angry in a suppressed tone had put Mr. Stryver's blood-vessels into a dangerous state when it was his turn to be angry; Mr. Lorry's veins, methodical as their courses could usually be, were in no better state now it was his turn.	От сильного раздражения, которого Страйвер не мог разрядить, ибо вынужден был отводить душу вполголоса, жилы у него на лбу сильно вздулись; и жилы мистера Лорри, в которых кровь обычно бежала с невозмутимой медлительностью, сейчас были в не менее опасном состоянии.
"That is what I mean to tell you, sir," said Mr. Lorry.	- Вот все, что я хотел вам сказать, - заключил мистер Лорри.
"Pray let there be no mistake about it."	- Я надеюсь, вы меня поняли.

Mr. Stryver sucked the end of a ruler for a little while, and then stood hitting a tune out of his teeth with it, which probably gave him the toothache. He broke the awkward silence by saying:	Мистер Страйвер прикусил кончик линейки, попробовал было настукать ею какой-то мотивчик у себя на зубах, отчего у него, должно быть, заныла челюсть, и, наконец, нарушил тягостное молчание.
"This is something new to me, Mr. Lorry.	- Признаться, мистер Лорри, это для меня нечто неожиданное.
You deliberately advise me not to go up to Soho and offer myself-myself, Stryver of the King's Bench bar?"	Вы действительно советуете мне - мне, Страйверу, адвокату Королевского суда, - не ходить в Сохо и не делать предложения?
"Do you ask me for my advice, Mr. Stryver?"	- Вы спрашиваете моего совета, мистер Страйвер?
"Yes, I do."	- Да, вот именно!
"Very good.	- Очень хорошо.
Then I give it, and you have repeated it correctly."	Вот вам мой совет - слово в слово, вы его повторили совершенно правильно.
"And all I can say of it is," laughed Stryver with a vexed laugh, "that this-ha, ha!-beats everything past, present, and to come."	- Хм! - фыркнул уязвленный Страйвер. - Нечто совершенно уму непостижимое! Ха-ха! Никогда в жизни мне не приходилось слышать ничего подобного и вряд ли когда-нибудь придется. Вот все, что я могу вам сказать.
"Now understand me," pursued Mr. Lorry. "As a man of business, I am not justified in saying anything about this matter, for, as a man of business, I know nothing of it. But, as an old fellow, who has carried Miss Manette in his arms, who is the trusted friend of Miss Manette and of her father too, and who has a great affection for them both, I have spoken. The confidence is not of my seeking, recollect.	- Видите ли, - сказал мистер Лорри, - не поймите меня превратно; как человек деловой, я не вправе вступать с вами в обсуждение подобного вопроса, ибо, как человек деловой, я об этом ровно ничего не знаю; но я старый человек, я когда-то на руках носил мисс Манетт, и как старый друг мисс Манетт и ее отца, пользующийся их доверием, я считаю себя вправе говорить с вами.
Now, you think I may not be right?"	Но, может быть, вы думаете, что я ошибаюсь?
"Not I!" said Stryver, whistling.	- Нет, - сказал Страйвер и засвистел.
"I can't undertake to find third parties in common sense; I can only find it for myself.	- Я не могу вмешивать третьих лиц в дела, которые требуют просто здравого смысла, а есть он или нет, - это я и сам могу решить.
I suppose sense in certain quarters; you suppose mincing bread-and-butter nonsense.	Я полагал, что у известной нам особы имеется здравый смысл, а по вашему предположению выходит - там какая-то чепуха на постном масле!
It's new to me, but you are right, I dare say."	Для меня это новость, но, может быть, вы и правы.
"What I suppose, Mr. Stryver, I claim to characterise for my self-And understand me, sir," said Mr. Lorry, quickly flushing again,	- Позвольте мне, мистер Страйвер, самому выбирать слова для моих предположений, - опять вспыхнул мистер Лорри.
"I will not-not even at Tellson's-have it characterised for me by any gentleman breathing."	- Я никому не позволю, даже здесь, в конторе Теллсона, переиначивать мои слова!
"There! I beg your pardon!" said Stryver.	- Виноват, прошу прощенья.
"Granted.	- Не будем говорить об этом.

Thank you.	Благодарю вас.
Well, Mr. Stryver, I was about to say:-it might be painful to you to find yourself mistaken, it might be painful to Doctor Manette to have the task of being explicit with you, it might be very painful to Miss Manette to have the task of being explicit with you. You know the terms upon which I have the honour and happiness to stand with the family. If you please, committing you in no way, representing you in no way, I will undertake to correct my advice by the exercise of a little new observation and judgment expressly brought to bear upon it.	Так вот, мистер Страйвер, я хотел вам сказать, -поскольку вам было бы тягостно узнать, что вы заблуждаетесь, и доктору Манетту было бы тягостно давать вам по этому поводу объяснения, и мисс Манетт было бы чрезвычайно тягостно объясняться с вами, а вы знаете, в каких отношениях я имею честь состоять с этой семьей, я, если вам угодно, мог бы, не беря на себя никаких полномочий и ни в коей мере не компрометируя вас, деликатно коснуться этого вопроса, прощупать почву и проверить, прав ли я в своих предположениях.
If you should then be dissatisfied with it, you can but test its soundness for yourself; if, on the other hand, you should be satisfied with it, and it should be what it now is, it may spare all sides what is best spared.	Если мое заключение вас не удовлетворит, вы потом сами можете его проверить; если же оно покажется вам достаточно убедительным и подтвердит то, что я думаю, это может избавить и вас и другую сторону от неприятных объяснений.
What do you say?"	Что вы на это скажете?
"How long would you keep me in town?"	- А сколько времени мне из-за этого придется сидеть в городе?
"Oh! It is only a question of a few hours.	- О, я думаю, это займет всего несколько часов.
I could go to Soho in the evening, and come to your chambers afterwards."	Я могу сегодня же вечером заглянуть в Сохо, а оттуда зайду к вам.
"Then I say yes," said Stryver:	- Ну, что ж, хорошо, - сказал Страйвер.
"I won't go up there now, I am not so hot upon it as that comes to; I say yes, and I shall expect you to look in to-night.	- Тогда, значит, я сейчас туда не пойду, да у меня, правду сказать, и охота пропала. Хорошо, я буду ждать вас сегодня вечером.
Good morning."	До свидания.
Then Mr. Stryver turned and burst out of the Bank, causing such a concussion of air on his passage through, that to stand up against it bowing behind the two counters, required the utmost remaining strength of the two ancient clerks.	И, круто повернувшись, он так стремительно ринулся к выходу, что по всему помещению пронесся вихрь, и древним старичкам клеркам, провожавшим его почтительными поклонами из своих закутков, пришлось напрячь все свои слабые силы, чтобы сохранить равновесие н не опрокинуться.
Those venerable and feeble persons were always seen by the public in the act of bowing, and were popularly believed, when they had bowed a customer out, still to keep on bowing in the empty office until they bowed another customer in.	Этим почтенным, хилым личностям приходилось кланяться с утра до вечера, и про них говорили, что они, проводив поклонами одного клиента, не переставали кланяться, чтобы не начинать сызнова, когда войдет другой.
The barrister was keen enough to divine that the banker would not have gone so far in his expression of opinion on any less solid ground than moral certainty.	Адвокат Страйвер был человек проницательный, он понимал, что поверенный банка Теллсона не стал бы высказывать ему своих предположений, не будь он совершенно уверен в том, что они обоснованы.

Unprepared as he was for the large pill he had to swallow, he got it down.	Страйвер никак не ожидал, что ему поднесут такую пилюлю, но волей-неволей ему все-таки пришлось ее проглотить.
"And now," said Mr. Stryver, shaking his forensic forefinger at the Temple in general, when it was down, "my way out of this, is, to put you all in the wrong."	- Ну, хорошо, подождите, - бормотал он, грозя своим судейским перстом в сторону Тэмпла и все еще давясь этой пилюлей. - Я не я буду, если не оставлю всех вас в дураках!
It was a bit of the art of an Old Bailey tactician, in which he found great relief.	Это была обычная тактика изворотливого крючкотвора Олд-Бейли, и возможность пустить ее в ход доставляла ему сейчас великое облегчение.
"You shall not put me in the wrong, young lady," said Mr. Stryver;	"Вам, душенька, не удастся оставить меня в дураках! - бормотал он.
"I'll do that for you."	- А вот вы у меня сядете в лужу!"
Accordingly, when Mr. Lorry called that night as late as ten o'clock, Mr. Stryver, among a quantity of books and papers littered out for the purpose, seemed to have nothing less on his mind than the subject of the morning.	Итак, когда мистер Лорри пришел к нему вечером, часов около десяти, мистер Страйвер сидел, уткнувшись в какие-то бумаги, обложенный со всех сторон книгами, которые он нарочно разбросал по всему столу, и казалось, и думать забыл об утреннем разговоре.
He even showed surprise when he saw Mr. Lorry, and was altogether in an absent and preoccupied state.	Он даже выразил удивление, увидев мистера Лорри, и смотрел на него каким-то отсутствующим взглядом, - до такой степени он был поглощен своими делами.
"Well!" said that good-natured emissary, after a full half-hour of bootless attempts to bring him round to the question. "I have been to Soho."	- Так вот... - промолвил добродушный посол после того, как он в течение получаса тщетно старался заставить Страйвера вернуться к предмету их утреннего разговора, - я был в Сохо.
"To Soho?" repeated Mr. Stryver, coldly.	- В Сохо... - рассеянно повторил мистер Страйвер.
"Oh, to be sure!	- Ах, да!
What am I thinking of!"	Разумеется, я что-то запамятовал.
"And I have no doubt," said Mr. Lorry, "that I was right in the conversation we had. My opinion is confirmed, and I reiterate my advice."	- И теперь я уже не сомневаюсь, что я был прав, -продолжал мистер Лорри, - мои предположения подтвердились, и я могу только еще раз повторить то, что я вам уже советовал.
"I assure you," returned Mr. Stryver, in the friendliest way, "that I am sorry for it on your account, and sorry for it on the poor father's account.	- Поверьте, я чрезвычайно огорчен и за вас и за ее бедного отца, - отвечал мистер Страйвер.
I know this must always be a sore subject with the family; let us say no more about it."	- Я знаю, как это должно быть неприятно для семьи. Давайте не будем больше говорить об этом!
"I don't understand you," said Mr. Lorry.	- Я... я... не понимаю вас, - пробормотал мистер Лорри.
"I dare say not," rejoined Stryver, nodding his head in a smoothing and final way; "no matter, no matter."	- Ну, разумеется, так и следовало ожидать, -отвечал Страйвер и, словно успокаивая его, энергично закивал головой. - Но это не имеет значения, не имеет значения.

"But it does matter," Mr. Lorry urged.	- Да, нет, как же это не имеет значения? - возразил мистер Лорри.
"No it doesn't; I assure you it doesn't. Having supposed that there was sense where there is no sense, and a laudable ambition where there is not a laudable ambition, I am well out of my mistake, and no harm is done.	- Ни малейшего, уверяю вас... Я имел неосторожность предположить здравый смысл и похвальное честолюбие там, где их нет и в помине, но вовремя спохватился и счастливо избежал ошибки, так что все обошлось как нельзя лучше.
Young women have committed similar follies often before, and have repented them in poverty and obscurity often before.	Молодые женщины нередко совершали подобные безрассудства, а потом каялись, когда им приходилось влачить жалкое существование в беспросветной нужде.
In an unselfish aspect, I am sorry that the thing is dropped, because it would have been a bad thing for me in a worldly point of view; in a selfish aspect, I am glad that the thing has dropped, because it would have been a bad thing for me in a worldly point of view-it is hardly necessary to say I could have gained nothing by it.	Говоря совершенно бескорыстно, я жалею, что завел об этом речь, потому что для меня лично, если смотреть на дело практически, ничего хорошего не получилось бы. А с эгоистической точки зрения, я, конечно, рад, что ничего не вышло, потому что в противном случае я от этого только пострадал бы. Это настолько ясно, что и говорить не стоит.
There is no harm at all done.	Словом, все обошлось как нельзя лучше.
I have not proposed to the young lady, and, between ourselves, I am by no means certain, on reflection, that I ever should have committed myself to that extent. Mr. Lorry, you cannot control the mincing vanities and giddinesses of empty-headed girls; you must not expect to do it, or you will always be disappointed.	Я предложения молодой особе не делал, да между нами говоря, вряд ли, по здравому рассуждению, и рискнул бы сделать... Нет, мистер Лорри, нельзя доверяться глупой суетности и легкомыслию пустоголовых молодых девиц; нечего и пытаться, только себя обманывать.
Now, pray say no more about it.	И давайте не будем больше говорить об этом.
I tell you, I regret it on account of others, but I am satisfied on my own account.	Я вам уж сказал: что касается их, - мне их просто жаль, ну, а за себя я, конечно, доволен.
And I am really very much obliged to you for allowing me to sound you, and for giving me your advice; you know the young lady better than I do; you were right, it never would have done."	И я чрезвычайно признателен вам за то, что вы помогли мне все это выяснить и дали добрый совет. Вы лучше меня знаете молодую особу, и вы были совершенно правы, - ничего путного из этого не могло получиться!
Mr. Lorry was so taken aback, that he looked quite stupidly at Mr. Stryver shouldering him towards the door, with an appearance of showering generosity, forbearance, and goodwill, on his erring head.	Мистер Лорри был так ошарашен, что только хлопал глазами и слушал мистера Страйвера с тупым изумлением, а тот продолжал разглагольствовать все с тем же великодушным, благожелательным и всепрощающим видом, словно милостиво выговаривая провинившемуся, и потихоньку подталкивал его к двери.
"Make the best of it, my dear sir," said Stryver; "say no more about it; thank you again for allowing me to sound you; good night!"	- Не огорчайтесь, дорогой сэр, - говорил он, - не будем возвращаться к этому. Еще раз приношу вам свою благодарность за то, что вы дали мне возможность прощупать почву. Спокойной ночи!
Mr. Lorry was out in the night, before he knew where he was.	Не успел мистер Лорри опомниться, как он уже очутился на улице.

Mr. Stryver was lying back on his sofa, winking at his ceiling.	А мистер Страйвер, оставшись один, растянулся па диване, уставился в потолок и, припоминал беседу, подмигивал сам себе и довольно ухмылялся.
XIII. The Fellow of No Delicacy	Глава XIII Грубая личность
If Sydney Carton ever shone anywhere, he certainly never shone in the house of Doctor Manette.	Если Сидни Картону и случалось где-нибудь блистать, то никак не в доме доктора Манетта.
He had been there often, during a whole year, and had always been the same moody and morose lounger there.	Вот уже целый год как он бывал там, и довольно часто, но держался все так же замкнуто и угрюмо.
When he cared to talk, he talked well; but, the cloud of caring for nothing, which overshadowed him with such a fatal darkness, was very rarely pierced by the light within him.	Когда его иной раз удавалось вовлечь в разговор, он говорил интересно, занимательно. Но его, казалось, ничто не занимало, и сквозь, этот губительный мрак полного безразличия ко всему редко прорывался свет, сиявший в его душе.
And yet he did care something for the streets that environed that house, and for the senseless stones that made their pavements.	И все-таки ему, по-видимому, были не совсем безразличны эти улочки, примыкающие к тупику, и эти бесчувственные плиты тротуара под окнами тихого дома.
Many a night he vaguely and unhappily wandered there, when wine had brought no transitory gladness to him; many a dreary daybreak revealed his solitary figure lingering there, and still lingering there when the first beams of the sun brought into strong relief, removed beauties of architecture in spires of churches and lofty buildings, as perhaps the quiet time brought some sense of better things, else forgotten and unattainable, into his mind.	Как часто, не находя себе места, когда и вино не помогало ему забыться хотя бы на время, он точно потерянный бродил здесь целыми ночами. Как часто в первых проблесках серого рассвета смутно выступал во мгле печальный силуэт одинокого человека, медлившего расстаться с этими улочками, медлившего покинуть их до тех пор, пока первые солнечные лучи, брызнув на шпили церквей, на крыши высоких зданий, внезапно не открывали взору чудесную строгую красоту четко обозначившихся стройных архитектурных линий и контуров; быть может, и его душе открывалось в этот тихий час нечто прекрасное, невозвратимое, утраченное, недостижимое.
Of late, the neglected bed in the Temple Court had known him more scantily than ever; and often when he had thrown himself upon it no longer than a few minutes, he had got up again, and haunted that neighbourhood.	В последнее время его убогое ложе в Тэмпл-Корте пустовало чаще обычного; случалось, вернувшись к себе, он бросался на кровать, но, полежав несколько минут, вскакивал и опять уходил бродить возле того тупичка.

On a day in August, when Mr. Stryver (after notifying to his jackal that "he had thought better of that marrying matter") had carried his delicacy into Devonshire, and when the sight and scent of flowers in the City streets had some waifs of goodness in them for the worst, of health for the sickliest, and of youth for the oldest, Sydney's feet still trod those stones. From being irresolute and purposeless, his feet became animated by an intention, and, in the working out of that intention, they took him to the Doctor's door.	Однажды в августе, после того как мистер Страйвер (известив своего шакала, что он "оставил мысли насчет женитьбы") переместил свою изысканную особу в Девоншир, когда благоуханье цветов, разносившееся по улицам города, веяло чем-то добрым даже на самых злых, возвращало немножко здоровья безнадежно больным и немножко юности даже самым дряхлым, Сидни незаметно для себя снова очутился на той же мостовой; ноги как-то сами собой привели его сюда; некоторое время он блуждал без всякой цели, а потом вдруг, словно повинуясь какому-то неодолимому стремлению, решительно направился к крыльцу докторского дома.
He was shown up-stairs, and found Lucie at her work, alone.	Его проводили наверх, и он застал Люси одну за каким-то рукодельем.
She had never been quite at her ease with him, and received him with some little embarrassment as he seated himself near her table.	Она никогда не чувствовала себя с ним вполне свободно и сейчас немножко смутилась, когда он сел против нее за ее столик.
But, looking up at his face in the interchange of the first few common-places, she observed a change in it.	Но когда он заговорил и Люси, отвечая ему на какой-то вопрос, подняла на него глаза, она заметила, что он сильно изменился.
"I fear you are not well, Mr. Carton!"	- Мне кажется, вы не очень хорошо себя чувствуете, мистер Картон?
"No.	- Не очень.
But the life I lead, Miss Manette, is not conducive to health.	Но ведь жизнь, которую я веду, вряд ли способствует хорошему самочувствию, мисс Манетт.
What is to be expected of, or by, such profligates?"	Да и что хорошего могут ждать для себя беспутные люди вроде меня, да и от них чего можно ждать?
"Is it not-forgive me; I have begun the question on my lips-a pity to live no better life?"	- Но разве вам - простите мне мой вопрос! - разве вам самому не грустно, что вы так живете?
"God knows it is a shame!"	- Господи боже! Конечно, стыд и срам!
"Then why not change it?"	- Так почему бы вам не изменить свою жизнь?
Looking gently at him again, she was surprised and saddened to see that there were tears in his eyes.	И она ласково взглянула на него и с удивлением и огорчением увидела слезы у него на глазах.
There were tears in his voice too, as he answered:	И в голосе его тоже слышались слезы, когда он сказал тихо:
"It is too late for that.	- Уже поздно.
I shall never be better than I am.	Мне никогда не исправиться.
I shall sink lower, and be worse."	Я буду только еще больше опускаться и меняться к худшему.
He leaned an elbow on her table, and covered his eyes with his hand.	Он облокотился на стол и прикрыл глаза рукой.

The table trembled in the silence that followed.	В наступившей тишине слышно было, как поскрипывает стол.
She had never seen him softened, and was much distressed.	Она никогда еще не видела его таким и очень огорчилась.
He knew her to be so, without looking at her, and said:	И он, даже не глядя на нее, чувствовал это.
"Pray forgive me, Miss Manette.	- Простите меня, мисс Манетт, - сказал он.
I break down before the knowledge of what I want to say to you.	- Я думал о том, что собирался вам сказать, и не совладал с собой.
Will you hear me?"	Вы способны меня выслушать?
"If it will do you any good, Mr. Carton, if it would make you happier, it would make me very glad!"	- Конечно, мистер Картон, я буду очень рада, если вам от этого станет легче и вы почувствуете себя хоть немножко счастливее.
"God bless you for your sweet compassion!"	- Да благословит нас бог за ваше милое участие!
He unshaded his face after a little while, and spoke steadily.	Он посидел так еще минуту, потом отнял руку от лица и заговорил спокойно:
"Don't be afraid to hear me.	- Не бойтесь выслушать меня.
Don't shrink from anything I say.	Не пугайтесь, что бы я ни сказал.
I am like one who died young.	Я все равно что умер, давно когда-то, в юности.
All my life might have been."	Вся моя жизнь - это только то, что могло бы быть.
"No, Mr. Carton.	- Нет, нет, мистер Картон!
I am sure that the best part of it might still be; I am sure that you might be much, much worthier of yourself."	Я уверена, что лучшая часть жизни у вас еще впереди, я уверена, что вы можете стать гораздо, гораздо достойнее себя самого!
"Say of you, Miss Manette, and although I know better-although in the mystery of my own wretched heart I know better-I shall never forget it!"	- Скажите - вас, мисс Манетт, и хотя я прекрасно знаю, что это не так, хотя в тайниках моего горемычного сердца я знаю, что этого не может быть, - я никогда, никогда этого не забуду!
She was pale and trembling.	Она смотрела на него, бледная, дрожащая.
He came to her relief with a fixed despair of himself which made the interview unlike any other that could have been holden.	Он сам пришел ей на помощь, но с таким самоуничижением, отрекаясь ото всяких надежд, что весь их разговор принял какой-то странный и даже невероятный характер.
"If it had been possible, Miss Manette, that you could have returned the love of the man you see before yourself-flung away, wasted, drunken, poor creature of misuse as you know him to be-he would have been conscious this day and hour, in spite of his happiness, that he would bring you to misery, bring you to sorrow and repentance, blight you, disgrace you, pull you down with him.	- Если бы это было возможно, мисс Манетт, что вы способны были бы ответить на чувство такого беспутного, погибшего, ни на что не годного, спившегося забулдыги, как я, - а вы ведь знаете, что я такой и есть, - то каким бы счастливцем он ни почувствовал себя, он в тот же час, в тот же миг сказал бы себе, что он не может принести вам ничего, кроме горя и нужды, что он обречет вас на страдания, заставит вас горько каяться, погубит вас, опозорит, потащит за собой на дно.

I know very well that you can have no tenderness for me; I ask for none; I am even thankful that it cannot be."	Я очень хорошо понимаю, что вы не можете питать ко мне никаких нежных чувств, я этого и не прошу. Я даже благодарен судьбе, что этого не может быть.
"Without it, can I not save you, Mr. Carton?	- А разве без этого я не могла бы как-то вас поддержать, мистер Картон?
Can I not recall you-forgive me again!-to a better course?	Не могла бы заставить вас - простите, что я так говорю, - изменить вашу жизнь к лучшему?
Can I in no way repay your confidence?	Неужели я ничем, ничем не могу отплатить вам за ваше доверие?
I know this is a confidence," she modestly said, after a little hesitation, and in earnest tears,	Ведь я понимаю, что вы доверились мне, -промолвила она робко и со слезами на глазах.
"I know you would say this to no one else.	- Я же знаю, что вы не открылись бы так никому другому.
Can I turn it to no good account for yourself, Mr. Carton?"	Не могу ли я что-то сделать, чтобы помочь вам, мистер Картой?
He shook his head.	Он покачал головой.
"To none.	- Нет, мисс Манетт.
No, Miss Manette, to none.	Мне уже ничто не поможет.
If you will hear me through a very little more, all you can ever do for me is done.	Если вы еще немножко потерпите и выслушаете меня, вы сделаете для меня все, все, что только в ваших силах.
I wish you to know that you have been the last dream of my soul.	Я хочу, чтобы вы знали, что вы останетесь для меня последней мечтой моей души.
In my degradation I have not been so degraded but that the sight of you with your father, and of this home made such a home by you, has stirred old shadows that I thought had died out of me.	Как бы низко я ни пал, душа моя еще не совсем огрубела, - всякий раз, как я приходил к вам в этот дом, который вы сделали таким отрадным приютом, и видел вас рядом с вашим отцом, я чувствовал, как в душе моей оживает что-то давно забытое, что, казалось, уже давным-давно умерло в ней.
Since I knew you, I have been troubled by a remorse that I thought would never reproach me again, and have heard whispers from old voices impelling me upward, that I thought were silent for ever.	С тех пор как я увидел вас, меня снова начали мучить укоры совести, - а я думал, она уже никогда больше не проснется во мне, - и голос, который когда-то звучал в моей душе и смолк, как мне казалось, навеки, снова начал увещевать меня, призывая подняться.
I have had unformed ideas of striving afresh, beginning anew, shaking off sloth and sensuality, and fighting out the abandoned fight.	И опять во мне забродили смутные желанья начать все сызнова, стряхнуть с себя этот смрад и угар, собраться с силами и еще раз вступить в борьбу, от которой я уже давно отказался.
A dream, all a dream, that ends in nothing, and leaves the sleeper where he lay down, but I wish you to know that you inspired it."	Мечты, сон! Проснешься - и ничего не остается! Проснешься - и опять та же яма, но я хочу, чтобы вы знали, что вы пробудили во мне эти мечты.
"Will nothing of it remain?	- О, неужели ничего не остается?
O Mr. Carton, think again!	Подумайте, мистер Картон, попытайтесь еще раз!

Try again!"	- Нет, мисс Манетт.
"No, Miss Manette; all through it, I have known myself to be quite undeserving.	Сколько бы я ни пытался, я знаю, что я человек конченый.
And yet I have had the weakness, and have still the weakness, to wish you to know with what a sudden mastery you kindled me, heap of ashes that I am, into fire-a fire, however, inseparable in its nature from myself, quickening nothing, lighting nothing, doing no service, idly burning away."	И все-таки я не мог и не могу не высказать вам всего этого, мне хочется, чтобы вы знали, какую власть вы обрели надо мной, как вы сумели зажечь эту груду остывшего пепла, превратить ее в пламя, но пламя это - увы! такое же, как я сам, -оно не живит, не светит, не приносит пользы, только вспыхивает и сгорает зря.
"Since it is my misfortune, Mr. Carton, to have made you more unhappy than you were before you knew me-"	- Но если я невольно этому виной, если я сделала нас еще несчастнее, чем вы были до того, как встретились со мной...
"Don't say that, Miss Manette, for you would have reclaimed me, if anything could.	- Не говорите этого, мисс Манетт, вы спасли бы меня, если бы что-то могло меня спасти.
You will not be the cause of my becoming worse."	А хуже того, чем я был, вы меня не сделаете.
"Since the state of your mind that you describe, is, at all events, attributable to some influence of mine-this is what I mean, if I can make it plain-can I use no influence to serve you?	- Но если это состояние, то, что вы про себя рассказываете, в какой-то мере зависит от меня, если - не знаю, так ли я говорю, я хочу, чтобы вы меня поняли, - если я могу как-то на вас повлиять, не могу ли я употребить это влияние вам на пользу.
Have I no power for good, with you, at all?"	Неужели я не могу сделать для вас что-нибудь хорошее?
"The utmost good that I am capable of now, Miss Manette, I have come here to realise.	- Самое хорошее, мисс Манетт, я испытал здесь у вас.
Let me carry through the rest of my misdirected life, the remembrance that I opened my heart to you, last of all the world; and that there was something left in me at this time which you could deplore and pity."	Позвольте мне до конца моей непутевой жизни сохранить память о том, что вам одной во всем свете я открыл свое сердце и что в нем тогда еще уцелело что-то, что вы могли пожалеть и оплакать.
"Which I entreated you to believe, again and again, most fervently, with all my heart, was capable of better things, Mr. Carton!"	- О мистер Картон! Поверьте, оно гораздо лучше, оно еще способно на многое доброе, верьте, верьте этому, умоляю вас всеми силами души!
"Entreat me to believe it no more, Miss Manette.	- Не умоляйте, я не стою этого, мисс Манетт.
I have proved myself, and I know better.	Я уже не раз себя проверял и знаю.
I distress you; I draw fast to an end.	Я огорчил вас. Еще несколько слов, и я кончу.
Will you let me believe, when I recall this day, that the last confidence of my life was reposed in your pure and innocent breast, and that it lies there alone, and will be shared by no one?"	Я буду помнить об этом дне, когда я доверился вашему чистому невинному сердцу. Можете вы пообещать, что сохраните в нем мою исповедь и что только вы, вы одна и будете знать о ней?
"If that will be a consolation to you, yes."	- О да, если это вас хоть сколько-нибудь утешит!
"Not even by the dearest one ever to be known to you?"	- Вы никому не откроете ее, даже самому близкому, дорогому для вас существу?

"Mr. Carton," she answered, after an agitated pause, "the secret is yours, not mine; and I promise to respect it."	- Мистер Картон, - не сразу ответила она, взволнованная до глубины души. - Ведь это ваша тайна, а не моя, я обещаю вам свято хранить ее.
"Thank you.	- Спасибо.
And again, God bless you."	Да благословит вас бог!
He put her hand to his lips, and moved towards the door.	Он поднес ее руки к губам, повернулся и пошел к двери.
"Be under no apprehension, Miss Manette, of my ever resuming this conversation by so much as a passing word.	- Вы можете быть спокойны, мисс Манетт, -сказал он, остановившись в дверях, - я никогда больше не возобновлю этот разговор и не позволю себе упомянуть о нем ни одним словом.
I will never refer to it again.	Он останется в тайне, как если бы я унес его с собой в могилу.
If I were dead, that could not be surer than it is henceforth. In the hour of my death, I shall hold sacred the one good remembrance-and shall thank and bless you for it-that my last avowal of myself was made to you, and that my name, and faults, and miseries were gently carried in your heart.	И когда я буду умирать, это будет мое единственное светлое воспоминание, и я до последнего вздоха буду благодарить и благословлять вас за то, что вы кротко приняли в свое сердце мою последнюю исповедь и сохранили в нем мое имя, мои заблуждения, мои несчастия.
May it otherwise be light and happy!"	Дай бог, чтобы, помимо этого бремени, оно было спокойно и счастливо!
He was so unlike what he had ever shown himself to be, and it was so sad to think how much he had thrown away, and how much he every day kept down and perverted, that Lucie Manette wept mournfully for him as he stood looking back at her.	Он был так не похож на того Картона, каким он всегда старался казаться, и так грустно было сознавать, как много хорошего загублено в нем, и как он изо дня в день калечит и заглушает в себе все хорошее, что Люси Манетт не могла удержаться от слез.
"Be comforted!" he said, "I am not worth such feeling, Miss Manette.	- Утешьтесь, я не стою таких добрых чувств, мисс Манетт, - промолвил он.
An hour or two hence, and the low companions and low habits that I scorn but yield to, will render me less worth such tears as those, than any wretch who creeps along the streets.	- Пройдет час-другой, и мной опять завладеют мои низкие страсти, меня опять потянет в ту же гнусную компанию, и как бы я все это ни презирал, я не буду этому противиться.
Be comforted!	Не плачьте, я не стою ваших слез; какой-нибудь несчастный нищий на улице больше заслуживает вашей жалости, чем я.
But, within myself, I shall always be, towards you, what I am now, though outwardly I shall be what you have heretofore seen me.	Но в глубине души я, думая о вас, буду всегда таким, каким вы меня узнали сегодня, хотя внешне я останусь тем же, чем был раньше.
The last supplication but one I make to you, is, that you will believe this of me."	Мне бы только хотелось, чтобы вы верили этому, мисс Манетт.
"I will, Mr. Carton."	- Я верю, мистер Картон.

"My last supplication of all, is this; and with it, I will relieve you of a visitor with whom I well know you have nothing in unison, and between whom and you there is an impassable space.	- И вот, наконец, моя последняя просьба к вам, после чего я освобожу вас от посетителя, с которым у вас не может быть ничего общего, ведь я понимаю, что между мной и вами лежит непроходимая пропасть.
It is useless to say it, I know, but it rises out of my soul.	Не надо бы и говорить об этом, но так уж оно само рвется из души.
For you, and for any dear to you, I would do anything.	Для вас, мисс Манетт, и для тех, кто вам дорог, я готов сделать все, все на свете!
If my career were of that better kind that there was any opportunity or capacity of sacrifice in it, I would embrace any sacrifice for you and for those dear to you.	Если бы я занимал какое-то положение и мне представилась возможность пожертвовать для вас чем-то, я с радостью пошел бы на любую жертву для вас и для ваших близких.
Try to hold me in your mind, at some quiet times, as ardent and sincere in this one thing.	Вспомните обо мне когда-нибудь в тихую минуту как о человеке, неизменно преданном вам всей душой.
The time will come, the time will not be long in coming, when new ties will be formed about you-ties that will bind you yet more tenderly and strongly to the home you so adorn-the dearest ties that will ever grace and gladden you.	Придет время, и оно уже недалеко, когда новые милые и сладостные узы, самые драгоценные и прочные, привяжут вас еще сильнее к вашему дому, в который вы вносите столько радости.
O Miss Manette, when the little picture of a happy father's face looks up in yours, when you see your own bright beauty springing up anew at your feet, think now and then that there is a man who would give his life, to keep a life you love beside you!"	О мисс Манетт, когда в личике малютки, прижавшемся к вам, вы будете находить черты счастливого отца, когда в невинном создании, играющем у ваших ног, вы увидите отражение собственной светлой красоты, вспоминайте иногда, что есть на свете человек, который с радостью отдал бы жизнь, чтобы спасти дорогое вам существо.
He said, "Farewell!" said a last	Прощайте!
"God bless you!" and left her.	Да благословит вас бог! - еще раз промолвил он и исчез.
XIV. The Honest Tradesman	Глава XIV Честный ремесленник
To the eyes of Mr. Jeremiah Cruncher, sitting on his stool in Fleet-street with his grisly urchin beside him, a vast number and variety of objects in movement were every day presented.	Перед глазами мистера Джеремайи Кранчера, восседавшего на табурете на Флит-стрит, рядом со своим страшноватым отпрыском, каждый день двигалась пестрая, шумная, многолюдная толпа.
Who could sit upon anything in Fleet-street during the busy hours of the day, and not be dazed and deafened by two immense processions, one ever tending westward with the sun, the other ever tending eastward from the sun, both ever tending to the plains beyond the range of red and purple where the sun goes down!	Какой человек, просидев несколько часов на Флит-стрит во время дневной сутолоки - посадите его на что угодно, - не почувствовал бы себя оглушенным и не одурел бы от этого непрерывного движения двух бесконечных потоков: один из них неизменно устремлялся вместе с солнцем на запад, другой неизменно катился прочь от него, на восток, но оба они в конце концов стремились в те дальние дали за пределы пурпурного марева зари, за которым скрывается солнце.

With his straw in his mouth, Mr. Cruncher sat watching the two streams, like the heathen rustic who has for several centuries been on duty watching one stream-saving that Jerry had no expectation of their ever running dry.	Мистер Кранчер, засунув соломинку в рот, сидел и смотрел на оба эти потока, уподобившись тому языческому поселянину, который некогда на многие сотни лет был обречен сидеть и смотреть на течение некоего потока[37] - с той лишь разницей, что Джерри не томился ожиданьем, что его поток когда-нибудь иссякнет.
Nor would it have been an expectation of a hopeful kind, since a small part of his income was derived from the pilotage of timid women (mostly of a full habit and past the middle term of life) from Tellson's side of the tides to the opposite shore.	И ему это отнюдь не улыбалось, ибо в какой-то незначительной мере его доходы пополнялись от переправы некоторых робких особ женского пола (преимущественно тучной корпуленции и более чем среднего возраста) со стороны теллсоновского банка на противоположный берег.
Brief as such companionship was in every separate instance, Mr. Cruncher never failed to become so interested in the lady as to express a strong desire to have the honour of drinking her very good health.	И хотя в каждом отдельном случае общение мистера Кранчера с дамой было весьма ограничено, все же он успевал проникнуться таким участием к доверившейся ему особе, что всякий раз выражал пламенное желание выпить за ее бесценное здоровье.
And it was from the gifts bestowed upon him towards the execution of this benevolent purpose, that he recruited his finances, as just now observed.	Вот этими-то щедротами, в которых дамы, конечно, не отказывали ему ввиду такого благородного пожелания, он, как говорилось выше, и пополнял свои финансы.
Time was, when a poet sat upon a stool in a public place, and mused in the sight of men.	Было время, когда некий поэт посиживал на скамье на людной площади и, глядя на людей, предавался размышлениям.
Mr. Cruncher, sitting on a stool in a public place, but not being a poet, mused as little as possible, and looked about him.	Мистер Кранчер, сидя на своем табурете на людной улице, не будучи поэтом, по возможности избегал размышлений, но зато усердно поглядывал по сторонам.
It fell out that he was thus engaged in a season when crowds were few, and belated women few, and when his affairs in general were so unprosperous as to awaken a strong suspicion in his breast that Mrs. Cruncher must have been "flopping" in some pointed manner, when an unusual concourse pouring down Fleet-street westward, attracted his attention.	Однажды он сидел, поглощенный этим занятием, в такое время, когда народу на улице было мало и женщин, застигнутых уличным движением, тоже не было видно, а с делами ему так не везло, что у него опять зародилось сильное подозрение, не принялась ли миссис Кранчер снова за старое, не начала ли она опять бухаться, ему наперекор, -как вдруг его внимание было привлечено необычайной процессией, двигавшейся по Флит-стрит к западу.
Looking that way, Mr. Cruncher made out that some kind of funeral was coming along, and that there was popular objection to this funeral, which engendered uproar.	Мистер Кранчер, приглядевшись, рассмотрел, что это нечто вроде похоронной процессии, но толпа почему-то возмущается этими похоронами и провожает покойника гневными выкриками.
"Young Jerry," said Mr. Cruncher, turning to his offspring, "it's a buryin'."	- Джерри, сынок, - сказал мистер Кранчер, оборачиваясь к своему бесценному отпрыску, -похоже, кого-то везут хоронить.
"Hooroar, father!" cried Young Jerry.	- Ур-ра, папенька! - откликнулся Джерри-младший.

The young gentleman uttered this exultant sound with mysterious significance.	Восторженный возглас юного отпрыска прозвучал с какой-то загадочной многозначительностью.
The elder gentleman took the cry so ill, that he watched his opportunity, and smote the young gentleman on the ear.	Джерри-старший воспринял это весьма неодобрительно и, недолго думая, закатил сыну здоровую оплеуху.
"What d'ye mean?	- Ты что это выдумал?
What are you hooroaring at?	Что за "уры" такие?
What do you want to conwey to your own father, you young Rip?	Что это ты хочешь сказать, молодой висельник, своему родному отцу?
This boy is a getting too many for me!" said Mr. Cruncher, surveying him.	Нет, этот малый по мне что-то уж слишком того... - бормотал мистер Кранчер, косясь на свое произведение.
"Him and his hooroars!	- Надо же, - урыкать вздумал!
Don't let me hear no more of you, or you shall feel some more of me. D'ye hear?"	Смотри у меня, чтоб я этого больше не слыхал, а то еще и не то получишь!
"I warn't doing no harm," Young Jerry protested, rubbing his cheek.	- А что я такого сделал, я ничего не... - захныкал Джерри-младший, потирая скулу.
"Drop it then," said Mr. Cruncher;	- Заткнись! - прикрикнул на него мистер Кранчер.
"I won't have none of your no harms.	- Я твоих ничегов знать не желаю!
Get a top of that there seat, and look at the crowd."	Ну-ка, полезай на табурет да погляди, что там такое творится?
His son obeyed, and the crowd approached; they were bawling and hissing round a dingy hearse and dingy mourning coach, in which mourning coach there was only one mourner, dressed in the dingy trappings that were considered essential to the dignity of the position.	Сынок повиновался; процессия тем временем приблизилась; толпа орала, свистела и неистовствовала вокруг жалких погребальных дрог и не менее жалкой траурной кареты, в которой сидел один-единственный провожающий, облаченный в жалкие траурные доспехи, кои в таком положении считаются необходимыми для поддержания достоинства и соблюдения приличий.
The position appeared by no means to please him, however, with an increasing rabble surrounding the coach, deriding him, making grimaces at him, and incessantly groaning and calling out:	Но положение его, по-видимому, было не из приятных: толпа, обступившая карету, кричала, бесновалась, улюлюкала, напирала все сильней и сильней, со всех сторон слышались вопли:
"Yah! Spies!	"Фискалы!
Tst! Yaha! Spies!" with many compliments too numerous and forcible to repeat.	Доносчики!" - и все это сопровождалось свистом и такими лестными эпитетами, что язык не повернется их повторить.
Funerals had at all times a remarkable attraction for Mr. Cruncher; he always pricked up his senses, and became excited, when a funeral passed Tellson's.	Похороны всегда как-то неотразимо привлекали мистера Кранчера. Он весь настораживался и приходил в сильное волнение, когда мимо банка Теллсона шествовала похоронная процессия.
Naturally, therefore, a funeral with this uncommon attendance excited him greatly, and he asked of the first man who ran against him:	Поэтому естественно, что такие необычные похороны привели его в сильнейшее возбуждение; как только толпа поравнялась с ним, он спросил первого попавшегося человека:

"What is it, brother?	- Что это там происходит, братец?
What's it about?"	Из-за чего такой шум?
"I don't know," said the man.	- Не знаю! - ответил тот на бегу.
"Spies!	- Фискалы!
Yaha!	Доносчики!
Tst!	Фьюить!
Spies!"	Долой!
He asked another man.	Джерри обратился к другому.
"Who is it?"	- Кого это хоронят?
"I don't know," returned the man, clapping his hands to his mouth nevertheless, and vociferating in a surprising heat and with the greatest ardour,	- Не знаю, - отвечал и этот и, приложив руки ко рту, заревел во всю глотку: - Фискалы!
"Spies!	Фьюить!
Yaha!	Фьюить!
Tst, tst! Spi-ies!"	Долой! - перемежая свист и возгласы целым потоком самых отборных ругательств.
At length, a person better informed on the merits of the case, tumbled against him, and from this person he learned that the funeral was the funeral of one Roger Cly.	Наконец Джерри попался человек более осведомленный о существе дела, и от него он узнал, что хоронят некоего Роджера Клая.
"Was He a spy?" asked Mr. Cruncher.	- А он что, доносчик был?
"Old Bailey spy," returned his informant.	- Доносчик из Олд-Бейли! - ответил осведомленный человек.
"Yaha!	- Ого-го!
Tst!	Фьюить!
Yah! Old Bailey Spi-i-ies!"	Доносчик из Олд-Бейли!
"Why, to be sure!" exclaimed Jerry, recalling the Trial at which he had assisted.	- А ведь верно! - вскричал Джерри, вспомнив суд, на котором он присутствовал.
"I've seen him.	- Я его там видел!
Dead, is he?"	Так он. Значит, помер?
"Dead as mutton," returned the other, "and can't be too dead.	- Околел, падаль! Туда ему и дорога!
Have 'em out, there!	Все бы они передохли!
Spies!	Фискалы!
Pull 'em out, there!	Эй, выволакивай его! Тащи вон!
Spies!"	Долой фискалов!

The idea was so acceptable in the prevalent absence of any idea, that the crowd caught it up with eagerness, and loudly repeating the suggestion to have 'em out, and to pull 'em out, mobbed the two vehicles so closely that they came to a stop.	Это предложение за неимением других так воодушевило толпу, что она, радостно подхватив возглас: "Тащи вон! Выволакивай!" - с жаром бросилась приводить его в исполнение, и так плотно облепила дроги и карету, что им волей-неволей пришлось остановиться.
On the crowd's opening the coach doors, the one mourner scuffled out of himself and was in their hands for a moment; but he was so alert, and made such good use of his time, that in another moment he was scouring away up a bye-street, after shedding his cloak, hat, long hatband, white pocket-handkerchief, and other symbolical tears.	Немедленно распахнули дверцы кареты, и единственный провожающий, не дожидаясь, чтобы его выволокли, поспешно выскочил сам, прямо в руки толпы, однако он оказался таким проворным, что тут же нырнул куда-то вбок, и в следующую минуту уже бежал сломя голову по переулку, оставив в руках своих преследователей черный плащ, шляпу, траурный креп, белый носовой платок и прочие эмблемы скорби.
These, the people tore to pieces and scattered far and wide with great enjoyment, while the tradesmen hurriedly shut up their shops; for a crowd in those times stopped at nothing, and was a monster much dreaded.	Все это мгновенно разорвали в клочки и расшвыряли с веселым гиканьем; а лавочники меж тем бросились поспешно запирать лавки, потому что толпы в те времена сильно побаивались, - это было страшилище, которое ни перед чем не останавливалось.
They had already got the length of opening the hearse to take the coffin out, when some brighter genius proposed instead, its being escorted to its destination amidst general rejoicing.	Сейчас она уже вошла в азарт и, осадив дроги, собиралась вытаскивать гроб, но тут кого-то осенила блестящая идея - устроить веселое шествие и проводить покойника к месту назначения с пением и плясками.
Practical suggestions being much needed, this suggestion, too, was received with acclamation, and the coach was immediately filled with eight inside and a dozen out, while as many people got on the roof of the hearse as could by any exercise of ingenuity stick upon it.	Так как это вполне отвечало настроению толпы, все с восторгом ухватились за эту идею; тотчас же человек двадцать бросились осаждать карету, восемь набились внутрь, остальные примостились снаружи, а на крышу катафалка взгромоздилось столько народу, сколько могло удержаться, не рискуя сломить себе шею.
Among the first of these volunteers was Jerry Cruncher himself, who modestly concealed his spiky head from the observation of Tellson's, in the further corner of the mourning coach.	В первой кучке этих добровольных провожатых оказался и Джерри Кранчер, который, забившись в дальний угол траурной кареты, скромно прятал свои ощетинившиеся острия, опасаясь, как бы его не увидели из окон Теллсона.
The officiating undertakers made some protest against these changes in the ceremonies; but, the river being alarmingly near, and several voices remarking on the efficacy of cold immersion in bringing refractory members of the profession to reason, the protest was faint and brief.	Служащие бюро похоронных процессий, сопровождавшие катафалк, попробовали было протестовать против таких нарушений церемониала, но угрожающая близость реки и энергичные выкрики, призывавшие окунуть упрямцев для вразумления в холодную воду, быстро пресекли эти робкие попытки к сопротивлению.
The remodelled procession started, with a chimney-sweep driving the hearse-advised by the regular driver, who was perched beside him, under close inspection, for the purpose-and with a pieman, also attended by his cabinet minister, driving the mourning coach.	И так преображенный погребальный кортеж двинулся в путь, - на козлах катафалка восседал трубочист, а рядом с ним, в качестве советника, настоящий кучер, за которым тщательно наблюдали сидящие сзади.

A bear-leader, a popular street character of the time, was impressed as an additional ornament, before the cavalcade had gone far down the Strand; and his bear, who was black and very mangy, gave quite an Undertaking air to that part of the procession in which he walked.	На козлы траурной кареты взобрался пирожник, а его премьер-министр примостился рядом. Не успели они проехать по Стрэнду несколько шагов, как к ним присоединились еще две красочные фигуры, довольно часто появлявшиеся в то время на улицах города, - поводырь с медведем; медведь был большой, черный, страшно облезлый, и, когда он зашагал со своим поводырем в последнем ряду толпы, замыкавшем шествие, процессия приобрела поистине мрачно торжественный вид.
Thus, with beer-drinking, pipe-smoking, song-roaring, and infinite caricaturing of woe, the disorderly procession went its way, recruiting at every step, and all the shops shutting up before it.	Угощаясь пивом, дымя трубками, кривляясь, горланя, передразнивая на все лады скорбные проводы, шумная процессия двигалась по улицам города, с каждым шагом умножая свои ряды, и все лавки поспешно запирались при ее приближении.
Its destination was the old church of Saint Pancras, far off in the fields. It got there in course of time; insisted on pouring into the burial-ground; finally, accomplished the interment of the deceased Roger Cly in its own way, and highly to its own satisfaction.	Она направлялась к старинной церкви св. Панкратия, стоявшей далеко на окраине в поле; достигнув цели своего паломничества, вся толпа ввалилась в кладбищенскую ограду, дабы предать земле тело покойного Роджера Клая; в конце концов сия церемония была совершена, если не совсем обычно, то к полному удовлетворению всех присутствующих.
The dead man disposed of, and the crowd being under the necessity of providing some other entertainment for itself, another brighter genius (or perhaps the same) conceived the humour of impeaching casual passers-by, as Old Bailey spies, and wreaking vengeance on them.	Разделавшись с покойником, толпа не унялась, ее обуревала жажда новых развлечений; и тут какому-то умнику (быть может, тому же самому) пришла счастливая мысль хватать всех прохожих и подвергать их допросу, и коль среди них обнаружатся фискалы из Олд-Бейли, - учинять над ними расправу.
Chase was given to some scores of inoffensive persons who had never been near the Old Bailey in their lives, in the realisation of this fancy, and they were roughly hustled and maltreated.	Добычей оказалось несколько десятков ни в чем не повинных жертв, которые никогда в жизни и близко не подходили к Олд-Бейли; разохотившиеся преследователи обошлись с ними весьма сурово и здорово намяли им бока.
The transition to the sport of window-breaking, and thence to the plundering of public-houses, was easy and natural.	От этого увлекательного занятия как-то само собой перешли к битью окон, после чего, сильно воодушевившись, бросились громить питейные заведения.
At last, after several hours, when sundry summer-houses had been pulled down, and some area-railings had been torn up, to arm the more belligerent spirits, a rumour got about that the Guards were coming.	Буйное веселье продолжалось несколько часов, и только когда уже успели разнести несколько беседок и повалить заборы, откуда самые отчаянные драчуны понадергали кольев, чтобы орудовать ими в качестве дубинок, прошел слух, что идет стража.
Before this rumour, the crowd gradually melted away, and perhaps the Guards came, and perhaps they never came, and this was the usual progress of a mob.	Стража то ли пришла, то ли нет, но толпа постепенно растаяла; как всегда в таких случаях, народ, покуролесив вдоволь, разбежался.

Mr. Cruncher did not assist at the closing sports, but had remained behind in the churchyard, to confer and condole with the undertakers.	Мистер Кранчер не принимал участия в поминальных игрищах, а остался на кладбище потолковать с могильщиками и выразить им свое сочувствие.
The place had a soothing influence on him.	Это тихое место подействовало на него успокаивающе.
He procured a pipe from a neighbouring public-house, and smoked it, looking in at the railings and maturely considering the spot.	Он раздобыл себе табаку в ближайшем трактире и, покуривая трубку, внимательно разглядывал ограду и запоминал расположение могил.
"Jerry," said Mr. Cruncher, apostrophising himself in his usual way, "you see that there Cly that day, and you see with your own eyes that he was a young 'un and a straight made 'un."	- Так-то, Джерри, - бормотал он себе под нос, по привычке разговаривая сам с собой, - ты ведь видел там этого Клая, видел собственными глазами, какой он был молодой, здоровый.
Having smoked his pipe out, and ruminated a little longer, he turned himself about, that he might appear, before the hour of closing, on his station at Tellson's.	Выкурив трубку, он еще посидел, подумал, и затем двинулся в обратный путь, чтобы до конца служебного времени вернуться на свой пост у конторы Теллсона.
Whether his meditations on mortality had touched his liver, or whether his general health had been previously at all amiss, or whether he desired to show a little attention to an eminent man, is not so much to the purpose, as that he made a short call upon his medical adviser-a distinguished surgeon-on his way back.	Возможно, грустные размышления о смерти плохо сказались на его печени или, быть может, он уже давно чувствовал себя неважно, а может статься - ему просто хотелось засвидетельствовать свое почтение знаменитому человеку, - так или иначе следует отметить, что он на обратном пути заглянул ненадолго к своему доктору -известному в то время хирургу.
Young Jerry relieved his father with dutiful interest, and reported No job in his absence.	Юный Джерри, с гордостью заменявший отца, доложил ему, что в его отсутствие никаких поручений не было.
The bank closed, the ancient clerks came out, the usual watch was set, and Mr. Cruncher and his son went home to tea.	Банк вскоре закрылся, древние старички клерки разошлись, у ворот стал часовой, и мистер Кранчер с сыном отправились домой пить чай.
"Now, I tell you where it is!" said Mr. Cruncher to his wife, on entering. "If, as a honest tradesman, my wenturs goes wrong to-night, I shall make sure that you've been praying again me, and I shall work you for it just the same as if I seen you do it."	- Я тебя предупреждаю, - сказал мистер Кранчер жене, едва переступив порог, - ежели я нынче сорвусь на своем честном промысле и опять у меня ничего не выйдет, я так и буду знать, что это ты мне своими молитвами дело испортила, и тут уж я с тобой так расправлюсь, как ежели бы я своими собственными глазами видел, как ты мне наперекор бухаешься.
The dejected Mrs. Cruncher shook her head.	Забитая миссис Кранчер в ответ только покачала головой.
"Why, you're at it afore my face!" said Mr. Cruncher, with signs of angry apprehension.	- Ах так, значит ты на своем стоишь?
"I am saying nothing."	- Я ничего не говорю.
"Well, then; don't meditate nothing.	- Не говоришь, а про себя держишь. Нет, ты это из головы выкинь!
You might as well flop as meditate.	Что думать, что об пол бухаться, - разницы нет.

You may as well go again me one way as another.	Что так, что сяк, ты мне опять, того гляди, все испортишь.
Drop it altogether."	Я тебе говорю, выкинь из головы, брось!
"Yes, Jerry."	- Да, Джерри.
"Yes, Jerry," repeated Mr. Cruncher sitting down to tea.	- Да, Джерри! - передразнил мистер Кранчер, усаживаясь за стол.
"Ah! It is yes, Jerry. That's about it. You may say yes, Jerry."	Только от тебя и слышишь "да, Джерри", это тебе ничего не стоит сказать.
Mr. Cruncher had no particular meaning in these sulky corroborations, but made use of them, as people not unfrequently do, to express general ironical dissatisfaction.	Мистер Кранчер ехидно повторял эти слова, не вкладывая в них никакого смысла, он просто давал выход своему недовольству, как это частенько делает каждый из нас.
"You and your yes, Jerry," said Mr. Cruncher, taking a bite out of his bread-and-butter, and seeming to help it down with a large invisible oyster out of his saucer.	- Вечно ты со своими "да, Джерри", - ворчливо продолжал он и, откусив кусок хлеба с маслом, так смачно отхлебнул чай с блюдца, словно проглотил крупную устрицу.
"Ah! I think so.	- Понадейся на тебя!
I believe you."	Так я тебе и поверил!
"You are going out to-night?" asked his decent wife, when he took another bite.	- А ты сегодня на ночь пойдешь? - спросила его тихая жена после того, как он откусил еще кусок.
"Yes, I am."	- Да, пойду.
"May I go with you, father?" asked his son, briskly.	- А можно мне пойти с вами, папенька? -проворно вставил сынок.
"No, you mayn't.	- Нет, нельзя.
I'm a going-as your mother knows-a fishing.	Я иду - твоя мать знает, куда я иду, - рыбу ловить, вот я куда иду.
That's where I'm going to. Going a fishing."	Понятно тебе? - на рыбную ловлю!
"Your fishing-rod gets rayther rusty; don't it, father?"	- У вас, папенька, крючки рыболовные здорово заржавели. Правда, папенька?
"Never you mind."	- Не твое это дело!
"Shall you bring any fish home, father?"	- А вы домой принесете рыбки, папенька?
"If I don't, you'll have short commons, to-morrow," returned that gentleman, shaking his head; "that's questions enough for you; I ain't a going out, till you've been long abed."	- Вот ежели я не принесу, - отвечал папенька, тряся головой, - придется тебе завтра зубы на полку положить. Прекрати-ка эти расспросы. Я пойду поздно, ты уж давно спать будешь.
He devoted himself during the remainder of the evening to keeping a most vigilant watch on Mrs. Cruncher, and sullenly holding her in conversation that she might be prevented from meditating any petitions to his disadvantage.	Весь вечер он ни на минуту не переставал наблюдать за миссис Кранчер и то и дело отпускал всякие язвительные замечания, настойчиво втягивая ее в разговор, чтобы не дать ей настроиться на молитвенный лад и измышлять молитвы ему во вред.

With this view, he urged his son to hold her in conversation also, and led the unfortunate woman a hard life by dwelling on any causes of complaint he could bring against her, rather than he would leave her for a moment to her own reflections.	С этой же целью он и сына подстрекал приставать к матери и донимал несчастную женщину всякими попреками, припоминая все ее провинности, лишь бы не давать ей ни минуты покоя и не предоставить ее собственным размышлениям.
The devoutest person could have rendered no greater homage to the efficacy of an honest prayer than he did in this distrust of his wife.	Никогда ни один святоша не проявлял такой слепой веры в силу молитвы, какую обнаруживал мистер Кранчер в своих опасениях по поводу молений своей жены.
It was as if a professed unbeliever in ghosts should be frightened by a ghost story.	Все равно как если бы человек, не верящий в привиденья, до смерти боялся рассказов о привиденьях.
"And mind you!" said Mr. Cruncher.	- Попомни мои слова! - говорил мистер Кранчер.
"No games to-morrow!	- Чтобы мне завтра не было никаких фокусов.
If I, as a honest tradesman, succeed in providing a jinte of meat or two, none of your not touching of it, and sticking to bread.	Ежели я своим честным промыслом заработаю на кусок мяса, но сметь у меня за столом нос воротить и на одном хлебе сидеть!
If I, as a honest tradesman, am able to provide a little beer, none of your declaring on water.	И если я на свои честно вырученные деньги принесу домой пинту пива к обеду, не вздумай у меня от пива шарахаться да воду цедить!
When you go to Rome, do as Rome does.	В чужой монастырь со своим уставом не ходят.
Rome will be a ugly customer to you, if you don't. I'm your Rome, you know."	Так вот, ежели тебе мой устав не по нраву, я тебе такой устав пропишу, что вовек не забудешь!
Then he began grumbling again:	И, едва передохнув, он опять принимался ворчать:
"With your flying into the face of your own wittles and drink!	- Тоже выдумала, от своих заработанных харчей нос воротить!
I don't know how scarce you mayn't make the wittles and drink here, by your flopping tricks and your unfeeling conduct.	Да не от твоих ли этих дурацких поклонов, не от твоего ли бесчувствия у нас в доме иной раз ни пить, ни жрать нечего.
Look at your boy: he is your'n, ain't he?	Ты хоть на него погляди!
He's as thin as a lath.	- Сын он тебе или нет? - худой как щепка!
Do you call yourself a mother, and not know that a mother's first duty is to blow her boy out?"	Тоже, мать называется! Где у тебя понятие о своих материнских обязанностях? Ведь первый долг матери сына кормить, чтобы он у нас упитанный был.
This touched Young Jerry on a tender place; who adjured his mother to perform her first duty, and, whatever else she did or neglected, above all things to lay especial stress on the discharge of that maternal function so affectingly and delicately indicated by his other parent.	Джерри-младшего это наставление задело за живое, и он с ножом к горлу пристал к матери, чтобы она скорее выполняла свой долг, и какие бы у нее ни были другие дела или упущения, не отлынивала бы от своей священной материнской обязанности, о которой ей так мягко и заботливо напомнил его любящий родитель.
Thus the evening wore away with the Cruncher family, until Young Jerry was ordered to bed, and his mother, laid under similar injunctions, obeyed them.	Так прошел вечер в семействе Кранчер; наконец Джерри-младшего отправили спать и маменьке приказали последовать его примеру, что она немедленно и сделала.

Mr. Cruncher beguiled the earlier watches of the night with solitary pipes, and did not start upon his excursion until nearly one o'clock. Towards that small and ghostly hour, he rose up from his chair, took a key out of his pocket, opened a locked cupboard, and brought forth a sack, a crowbar of convenient size, a rope and chain, and other fishing tackle of that nature.	Мистер Кранчер долго сидел один, покуривая трубку, и только когда время стало приближаться к часу, к этому самому глухому и мрачному времени ночи, он поднялся со своего кресла, вытащил из кармана ключ и, отперев шкаф, достал оттуда большой мешок, железный лом, веревку, цепь и прочие рыболовные принадлежности того же рода.
Disposing these articles about him in skilful manner, he bestowed a parting defiance on Mrs. Cruncher, extinguished the light, and went out.	Ловко нацепив на себя всю эту снасть и пробормотав на прощанье какие-то угрозы по адресу миссис Кранчер, он задул свет и вышел.
Young Jerry, who had only made a feint of undressing when he went to bed, was not long after his father.	Джерри-младший, который лежал под одеялом одетый и только притворялся спящим, тотчас же выскользнул из постели.
Under cover of the darkness he followed out of the room, followed down the stairs, followed down the court, followed out into the streets.	Бесшумно двигаясь в темноте, он незаметно выбрался из комнаты, крадучись спустился по лестнице, крадучись юркнул вслед за отцом во двор и крадучись пошел за ним по улицам.
He was in no uneasiness concerning his getting into the house again, for it was full of lodgers, and the door stood ajar all night.	Он не испытывал ни малейшего беспокойства по поводу своего возвращения, в доме было много жильцов и наружная дверь стояла всю ночь открытой.
Impelled by a laudable ambition to study the art and mystery of his father's honest calling, Young Jerry, keeping as close to house fronts, walls, and doorways, as his eyes were close to one another, held his honoured parent in view.	Подстегиваемый похвальным честолюбием проникнуть в тайну честного отцовского промысла и постичь его искусство, Джерри-младший ни на минуту не упускал из виду почтенного родителя и жался как можно ближе к стенам и воротам, совсем так же, как его собственные глаза жались один к другому.
The honoured parent steering Northward, had not gone far, when he was joined by another disciple of Izaak Walton, and the two trudged on together.	Почтенный родитель направлялся, по-видимому, в северную часть города; довольно скоро к нему присоединился еще один последователь Исаака Уолтона[38], и они зашагали вместе.
Within half an hour from the first starting, they were beyond the winking lamps, and the more than winking watchmen, and were out upon a lonely road.	Примерно через полчаса ходьбы они оставили позади тускло мигающие фонари и уже не мигающих, а смеживших очи сторожей и вышли на пустынную дорогу.
Another fisherman was picked up here-and that so silently, that if Young Jerry had been superstitious, he might have supposed the second follower of the gentle craft to have, all of a sudden, split himself into two.	Здесь к ним примкнул еще один рыболов, -причем он появился так беззвучно, что будь Джерри-младший склонен к суеверию, ему, вероятно, показалось бы, что второй приобщник этого тихого братства вдруг каким-то таинственным образом распался надвое.
The three went on, and Young Jerry went on, until the three stopped under a bank overhanging the road.	Все трое двинулись дальше, а Джерри-младший крадучись следовал за ними, и, наконец, вся троица остановилась под крутым откосом, выступавшим над самой дорогой.
Upon the top of the bank was a low brick wall, surmounted by an iron railing.	Наверху по откосу шла низкая каменная стена с железной оградой.

In the shadow of bank and wall the three turned out of the road, and up a blind lane, of which the wall-there, risen to some eight or ten feet high-formed one side.	Трое рыбаков свернули с дороги и пошли по тропинке вверх вдоль стены, возвышавшейся здесь футов на девять-десять.
Crouching down in a corner, peeping up the lane, the next object that Young Jerry saw, was the form of his honoured parent, pretty well defined against a watery and clouded moon, nimbly scaling an iron gate.	Юный Джерри, спрятавшись в тени за стеной, выглянул на тропинку и в бледном свете луны, пробивавшейся из-за облаков, увидел своего почтенного родителя, ловко перелезающего через ворота ограды.
He was soon over, and then the second fisherman got over, and then the third.	В то же мгновенье он исчез по ту сторону стены; за ним следом полез второй рыболов, потом третий.
They all dropped softly on the ground within the gate, and lay there a little-listening perhaps.	Все они мягко прыгали на землю и некоторое время лежали в траве, должно быть прислушиваясь.
Then, they moved away on their hands and knees.	Потом поползли на четвереньках куда-то вглубь.
It was now Young Jerry's turn to approach the gate: which he did, holding his breath.	Наконец и юный Джерри, затаив дыхание, приблизился к воротам.
Crouching down again in a corner there, and looking in, he made out the three fishermen creeping through some rank grass! and all the gravestones in the churchyard-it was a large churchyard that they were in-looking on like ghosts in white, while the church tower itself looked on like the ghost of a monstrous giant.	Выбрав уголок потемнее, он присел на корточки и, прижавшись лицом к прутьям ограды, увидел, как три рыболова, один за другим, ползут по густой траве, а кругом, как привиденья, все в белом стоят могильные памятники, - оказывается, это было громадное кладбище, - и над ними, словно призрак какого-то страшного великана, возвышается церковная колокольня.
They did not creep far, before they stopped and stood upright. And then they began to fish.	Они ползли недолго, тут же невдалеке остановились, поднялись на ноги и принялись удить.
They fished with a spade, at first.	Сначала они удили заступом.
Presently the honoured parent appeared to be adjusting some instrument like a great corkscrew.	Потом почтенный родитель закинул какую-то другую снасть, похожую на громадный штопор.
Whatever tools they worked with, they worked hard, until the awful striking of the church clock so terrified Young Jerry, that he made off, with his hair as stiff as his father's.	Чем бы они ни удили, они удили старательно, и юный Джерри следил за ними, не отрываясь, до тех пор, пока зловещий бой часов на колокольне не напугал его до смерти: вихры у него стали дыбом, как у отца, и он не помня себя бросился бежать сломя голову.
But, his long-cherished desire to know more about these matters, not only stopped him in his running away, but lured him back again.	Однако снедавшее его любопытство узнать побольше про эти таинственные дела пересилило страх, и едва только он остановился, как его потянуло обратно.
They were still fishing perseveringly, when he peeped in at the gate for the second time; but, now they seemed to have got a bite.	Когда он второй раз заглянул через прутья ограды, рыбаки все еще усердно удили, но на этот раз рыба, должно быть, клюнула.
There was a screwing and complaining sound down below, and their bent figures were strained, as if by a weight.	Из-под земли доносился жалобный скрипящий звук, а согнувшиеся в три погибели рыболовы, надрываясь от усилий, тащили, по-видимому, что-то страшно тяжелое.