Повесть о двух городах - английский и русский параллельные тексты

Чарльз Диккенс. Повесть о двух городах

A TALE OF TWO CITIES A STORY OF THE FRENCH REVOLUTION By Charles Dickens	Чарльз Диккенс ПОВЕСТЬ О ДВУХ ГОРОДАХ
Book the First-Recalled to Life I. The Period	КНИГА ПЕРВАЯ "ВОЗВРАЩЕН К ЖИЗНИ" Глава I То время
It was the best of times, it was the worst of times, it was the age of wisdom, it was the age of foolishness, it was the epoch of belief, it was the epoch of incredulity, it was the season of Light, it was the season of Darkness, it was the spring of hope, it was the winter of despair, we had everything before us, we had nothing before us, we were all going direct to Heaven, we were all going direct the other way- in short, the period was so far like the present period, that some of its noisiest authorities insisted on its being received, for good or for evil, in the superlative degree of comparison only.	Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, - век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, - словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем - будь то в хорошем или в дурном смысле -говорили не иначе, как в превосходной степени.
There were a king with a large jaw and a queen with a plain face, on the throne of England; there were a king with a large jaw and a queen with a fair face, on the throne of France.	В то время на английском престоле сидел король с тяжелой челюстью и некрасивая королева[3]; король с тяжелой челюстью и красивая королева сидели на французском престоле[4].
In both countries it was clearer than crystal to the lords of the State preserves of loaves and fishes, that things in general were settled for ever.	И в той и в другой стране лорды, хранители земных благ, считали незыблемой истиной, что существующий порядок вещей установлен раз навсегда, на веки вечные.
It was the year of Our Lord one thousand seven hundred and seventy-five.	Стояло лето господне тысяча семьсот семьдесят пятое.
Spiritual revelations were conceded to England at that favoured period, as at this.	В ту благословенную пору Англия, как и ныне, сподобилась откровения свыше.
Mrs. Southcott had recently attained her five-and-twentieth blessed birthday, of whom a prophetic private in the Life Guards had heralded the sublime appearance by announcing that arrangements were made for the swallowing up of London and Westminster.	Миссис Сауткотт только что исполнилось двадцать пять лет и по сему случаю некоему рядовому лейб-гвардии, наделенному пророческим даром, было видение, что в оный знаменательный день твердь земная разверзнется и поглотит Лондон с Вестминстером.
Even the Cock-lane ghost had been laid only a round dozen of years, after rapping out its messages, as the spirits of this very year last past (supernaturally deficient in originality) rapped out theirs.	Да и коклейнский призрак угомонился всего лишь каких-нибудь двенадцать лет[5], не больше, после того как он, точь-в-точь как наши прошлогодние духи (проявившие сверхъестественное отсутствие всякой изобретательности), простучал все, что ему было положено.
Mere messages in the earthly order of events had lately come to the English Crown and People, from a congress of British subjects in America: which, strange to relate, have proved more important to the human race than any communications yet received through any of the chickens of the Cock-lane brood.	И только совсем недавно от конгресса английских подданных в Америке до английского престола и народа стали доходить сообщения на простом, человеческом языке о вполне земных делах и событиях[6], и, сколь это ни странно, оные сообщения оказались чреваты много более серьезными последствиями для человечества, нежели все те, что поступали от птенцов коклейнского выводка.

France, less favoured on the whole as to matters spiritual than her sister of the shield and trident, rolled with exceeding smoothness down hill, making paper money and spending it.	Франция, которая не пользовалась таким благоволением духов, как ее сестрица со щитом и трезубцем[7], печатала бумажные деньги, транжирила их и быстро катилась под гору.
Under the guidance of her Christian pastors, she entertained herself, besides, with such humane achievements as sentencing a youth to have his hands cut off, his tongue torn out with pincers, and his body burned alive, because he had not kneeled down in the rain to do honour to a dirty procession of monks which passed within his view, at a distance of some fifty or sixty yards.	Следуя наставлениям своих христианских пастырей, она, кроме того, изощрялась в высокочеловеколюбивых подвигах; так, например, одного подростка приговорили к следующей позорной казни: ему отрубили обе руки, вырвали клещами язык, а потом сожгли живьем за то, что он не преклонил колен в слякоть перед кучкой грязных монахов, шествовавших мимо него на расстоянии пятидесяти шагов.
It is likely enough that, rooted in the woods of France and Norway, there were growing trees, when that sufferer was put to death, already marked by the Woodman, Fate, to come down and be sawn into boards, to make a certain movable framework with a sack and a knife in it, terrible in history.	Не лишено вероятности, что в ту пору, когда предавали казни этого мученика, где-нибудь в лесах Франции и Норвегии росли те самые деревья, уже отмеченные Дровосеком Судьбой, кои предрешено было срубить и распилить на доски, дабы сколотить из них некую передвижную машину с мешком и ножом[8], оставившую по себе страшную славу в истории человечества.
It is likely enough that in the rough outhouses of some tillers of the heavy lands adjacent to Paris, there were sheltered from the weather that very day, rude carts, bespattered with rustic mire, snuffed about by pigs, and roosted in by poultry, which the Farmer, Death, had already set apart to be his tumbrils of the Revolution.	Не лишено вероятности, что в убогом сарае какого-нибудь землепашца, под Парижем, стояли в тот самый день укрытые от непогоды, грубо сколоченные телеги, облепленные деревенской грязью - на них, как на насесте, сидели куры, а тут же внизу копошились свиньи, - и Хозяин Смерть уже облюбовал их как собственные двуколки Революции.
But that Woodman and that Farmer, though they work unceasingly, work silently, and no one heard them as they went about with muffled tread: the rather, forasmuch as to entertain any suspicion that they were awake, was to be atheistical and traitorous.	Но эти двое - Дровосек и Хозяин, - хоть они и трудятся не переставая, но трудятся оба беззвучно, и никто не слышит, как они тихо шагают приглушенными шагами, а если бы кто и осмелился высказать предположение, что они не спят, а бодрствуют, такого человека тотчас же объявили бы безбожником и бунтовщиком.
In England, there was scarcely an amount of order and protection to justify much national boasting.	Англия гордилась своим порядком и благоденствием, но на самом деле похвастаться было нечем.

Daring burglaries by armed men, and highway robberies, took place in the capital itself every night; families were publicly cautioned not to go out of town without removing their furniture to upholsterers' warehouses for security; the highwayman in the dark was a City tradesman in the light, and, being recognised and challenged by his fellow-tradesman whom he stopped in his character of "the Captain," gallantly shot him through the head and rode away; the mail was waylaid by seven robbers, and the guard shot three dead, and then got shot dead himself by the other four, "in consequence of the failure of his ammunition:" after which the mail was robbed in peace; that magnificent potentate, the Lord Mayor of London, was made to stand and deliver on Turnham Green, by one highwayman, who despoiled the illustrious creature in sight of all his retinue; prisoners in London gaols fought battles with their turnkeys, and the majesty of the law fired blunderbusses in among them, loaded with rounds of shot and ball; thieves snipped off diamond crosses from the necks of noble lords at Court drawing-rooms; musketeers went into St. Giles's, to search for contraband goods, and the mob fired on the musketeers, and the musketeers fired on the mob, and nobody thought any of these occurrences much out of the common way.	Даже в столице каждую ночь происходили вооруженные грабежи, разбойники врывались в дома, грабили на улицах; власти советовали семейным людям не выезжать из города, не сдав предварительно свое домашнее имущество в мебельные склады; грабитель, орудовавший ночью на большой дороге, мог оказаться днем мирным торговцем Сити; так однажды некий купец, на которого ночью напала разбойничья шайка, узнал в главаре своего собрата по торговле и окликнул его, тот предупредительно всадил ему пулю в лоб и ускакал; на почтовую карету однажды напало семеро, троих кондуктор уложил на месте, а остальные четверо уложили его самого - у бедняги не хватило зарядов, - после чего они преспокойно ограбили почту; сам вельможный властитель города Лондона, лорд-мэр, подвергся нападению на Тернемском лугу, какой-то разбойник остановил его и на глазах у всей свиты обобрал дочиста его сиятельную особу; узники в лондонских тюрьмах вступали в драку со своими тюремщиками и блюстители закона усмиряли их картечью; на приемах во дворце воры срезали у благородных лордов усыпанные бриллиантами кресты; в приходе Сент-Джайлса солдаты врывались в лачуги в поисках контрабанды, из толпы в солдат летели пули, солдаты стреляли в толпу, - и никто этому не удивлялся.
In the midst of them, the hangman, ever busy and ever worse than useless, was in constant requisition; now, stringing up long rows of miscellaneous criminals; now, hanging a housebreaker on Saturday who had been taken on Tuesday; now, burning people in the hand at Newgate by the dozen, and now burning pamphlets at the door of Westminster Hall; to-day, taking the life of an atrocious murderer, and to-morrow of a wretched pilferer who had robbed a farmer's boy of sixpence.	В этой повседневной сутолоке беспрестанно требовался палач, и хоть он работал не покладая рук, толку от этого было мало; то вздергивал он рядами партии осужденных преступников, то под конец недели, в субботу, вешал попавшегося во вторник громилу, то клеймил дюжинами заключенных Ньюгетской тюрьмы[9], то перед входом в Вестминстер жег на костре кучи памфлетов; нынче он казнит гнусного злодея, а завтра несчастного воришку, стянувшего медяк у деревенского батрака.
All these things, and a thousand like them, came to pass in and close upon the dear old year one thousand seven hundred and seventy-five.	Все эти происшествия и тысячи им подобных, повторяясь изо дня в день, знаменовали собой дивный благословенный год от Рождества Христова тысяча семьсот семьдесят пятый.
Environed by them, while the Woodman and the Farmer worked unheeded, those two of the large jaws, and those other two of the plain and the fair faces, trod with stir enough, and carried their divine rights with a high hand.	И меж тем как в их сомкнутом круге неслышно трудились Дровосек и Хозяин, те двое с тяжелыми челюстями и еще двое - одна некрасивая, другая прекрасная собою, шествовали с превеликой пышностью, уверенные в своих божественных правах.
Thus did the year one thousand seven hundred and seventy-five conduct their Greatnesses, and myriads of small creatures-the creatures of this chronicle among the rest-along the roads that lay before them.	Так сей тысяча семьсот семьдесят пятый год вел предначертанными путями и этих Владык и несметное множество ничтожных смертных, к числу коих принадлежат и те, о ком повествует паша летопись.

II. The Mail	Глава II На почтовых
It was the Dover road that lay, on a Friday night late in November, before the first of the persons with whom this history has business.	В пятницу поздно вечером в самом конце ноября перед первым из действующих лиц, о коих пойдет речь в нашей повести, круто поднималась вверх дуврская проезжая дорога.
The Dover road lay, as to him, beyond the Dover mail, as it lumbered up Shooter's Hill.	Дороги ему, собственно, не было видно, ибо перед глазами у него медленно тащилась, взбираясь на Стрелковую гору, дуврская почтовая карета.
He walked up hill in the mire by the side of the mail, as the rest of the passengers did; not because they had the least relish for walking exercise, under the circumstances, but because the hill, and the harness, and the mud, and the mail, were all so heavy, that the horses had three times already come to a stop, besides once drawing the coach across the road, with the mutinous intent of taking it back to Blackheath.	Хлюпая по топкой грязи, он шагал рядом с каретой вверх по косогору, как и все остальные пассажиры, не потому, что ему захотелось пройтись, вряд ли такая прогулка могла доставить удовольствие, но потому, что и косогор, и упряжь, и грязь, и карета - все это было до того обременительно, что лошади уже три раза останавливались, а однажды, взбунтовавшись, потащили карету куда-то вбок, поперек дороги, с явным намерением отвезти ее обратно в Блэкхиз.
Reins and whip and coachman and guard, however, in combination, had read that article of war which forbade a purpose otherwise strongly in favour of the argument, that some brute animals are endued with Reason; and the team had capitulated and returned to their duty.	Но тут вожжи и кнут, кондуктор и кучер, все сразу принялись внушать бедным клячам некий параграф воинского устава, дабы пресечь их бунтарские намерения, кои вполне могли бы служить доказательством того, что иные бессловесные твари наделены разумом: лошадки мигом смирились и вернулись к своим обязанностям.
With drooping heads and tremulous tails, they mashed their way through the thick mud, floundering and stumbling between whiles, as if they were falling to pieces at the larger joints.	Понурив головы, взмахивая хвостами, они снова поплелись по дороге, спотыкаясь на каждом шагу, и с такими усилиями выбираясь из вязкой грязи, что при каждом рывке казалось - они вот-вот развалятся на части.
As often as the driver rested them and brought them to a stand, with a wary "Wo-ho! so-ho-then!" the near leader violently shook his head and everything upon it-like an unusually emphatic horse, denying that the coach could be got up the hill.	Всякий раз, как кучер, дав им передохнуть, тихонько покрикивал "н-но-но двигай!" -коренная из задней пары отчаянно мотала головой и всем, что на нее было нацеплено, и при этом с такой необыкновенной выразительностью, как если бы она всеми силами давала понять, что втащить карету на гору нет никакой возможности.
Whenever the leader made this rattle, the passenger started, as a nervous passenger might, and was disturbed in mind.	И всякий раз, как коренная поднимала этот шум, пассажир, шагавший рядом, сильно вздрагивал, словно это был чрезвычайно нервный человек и его что-то очень тревожило.
There was a steaming mist in all the hollows, and it had roamed in its forlornness up the hill, like an evil spirit, seeking rest and finding none.	Все ложбины кругом были затянуты туманом, он стлался по склонам, ощупью пробираясь вверх, словно неприкаянный дух, нигде не находящий приюта.
A clammy and intensely cold mist, it made its slow way through the air in ripples that visibly followed and overspread one another, as the waves of an unwholesome sea might do.	Липкая, пронизывающая мгла медленно расползалась в воздухе, поднимаясь с земли слой за слоем, словно волны какого-то тлетворного моря.

It was dense enough to shut out everything from the light of the coach-lamps but these its own workings, and a few yards of road; and the reek of the labouring horses steamed into it, as if they had made it all.	Туман был такой густой, что за ним ничего не было видно, и свет фонарей почтовой кареты освещал только самые фонари да два-три ярда дороги, а пар, валивший от лошадей, так быстро поглощался туманом, что казалось - от них-то и исходит вся эта белесая мгла.
Two other passengers, besides the one, were plodding up the hill by the side of the mail.	Еще двое пассажиров, кроме уже описанного нами, с трудом тащились в гору рядом с почтовой каретой.
All three were wrapped to the cheekbones and over the ears, and wore jack-boots.	Все трое были в высоких сапогах, все трое закутаны по уши.
Not one of the three could have said, from anything he saw, what either of the other two was like; and each was hidden under almost as many wrappers from the eyes of the mind, as from the eyes of the body, of his two companions.	Ни один из троих не мог бы сказать, каков на вид тот или другой из его спутников; и каждый из них старался укрыться не только от телесного, но и от духовного ока обоих других.
In those days, travellers were very shy of being confidential on a short notice, for anybody on the road might be a robber or in league with robbers.	В те времена путешественники избегали вступать в разговоры с незнакомыми людьми, ибо на большой дороге всякий мог оказаться грабителем или быть в сговоре с разбойничьей шайкой.
As to the latter, when every posting-house and ale-house could produce somebody in "the Captain's" pay, ranging from the landlord to the lowest stable non-descript, it was the likeliest thing upon the cards.	Да и как же тут не опасаться: на каждом почтовом дворе, в каждой придорожной харчевне у предводителя шайки имелся свой человек на жалованье - либо сам хозяин, либо какой-нибудь неприметный малый на конюшне.
So the guard of the Dover mail thought to himself, that Friday night in November, one thousand seven hundred and seventy-five, lumbering up Shooter's Hill, as he stood on his own particular perch behind the mail, beating his feet, and keeping an eye and a hand on the arm-chest before him, where a loaded blunderbuss lay at the top of six or eight loaded horse-pistols, deposited on a substratum of cutlass.	Так рассуждал сам с собой кондуктор дуврского дилижанса в тот поздний час, в пятницу, в конце ноября тысяча семьсот семьдесят пятого года, стоя на своей подножке позади кареты медленно взбиравшейся на Стрелковую гору; постукивая ногой об ногу, он держался рукой за стоявший перед ним ящик с оружием, с которого он не спускал глаз; на самом верху ящика лежал заряженный мушкет, под ним семь заряженных седельных пистолетов, а на дне навалом целая куча тесаков.
The Dover mail was in its usual genial position that the guard suspected the passengers, the passengers suspected one another and the guard, they all suspected everybody else, and the coachman was sure of nothing but the horses; as to which cattle he could with a clear conscience have taken his oath on the two Testaments that they were not fit for the journey.	Дуврский почтовый дилижанс пребывал в своем обычном, естественном для него состоянии, а именно: кондуктор с опаской поглядывал на седоков, седоки опасались друг друга и кондуктора; каждый из них подозревал всех и каждого, а кучер не сомневался только в своих лошадях, ибо тут он мог с чистой совестью поклясться на Ветхом и Новом завете, что эти клячи для такого путешествия непригодны.
"Wo-ho!" said the coachman.	- Нно-но! - крикнул кучер.
"So, then! One more pull and you're at the top and be damned to you, for I have had trouble enough to get you to it!-Joe!"	- Ну-ка, еще раз понатужимся, только бы наверх вылезти, и черт вас возьми совсем, пропади вы пропадом! Замучился я с вами, окаянные!.. Эй, Джо!

"Halloa!" the guard replied.	- Чего? - откликнулся кондуктор.
"What o'clock do you make it, Joe?"	- Который теперь час по-твоему? А, Джо?
"Ten minutes, good, past eleven."	- Да уж верно больше одиннадцати... минут десять двенадцатого будет.
"My blood!" ejaculated the vexed coachman, "and not atop of Shooter's yet!	- Тьфу, пропасть! - воскликнул с досадой кучер. -А мы все еще не одолели Стрелковую гору!
Tst!	Но!
Yah!	Но!
Get on with you!"	Пошли! Давай! Но, говорят вам!
The emphatic horse, cut short by the whip in a most decided negative, made a decided scramble for it, and the three other horses followed suit.	Красноречивую лошадь, которая, решительно отказываясь тащить карету, отчаянно мотала головой, огрели кнутом, после чего она столь же решительно рванула вперед и три остальные покорно последовали за ней.
Once more, the Dover mail struggled on, with the jack-boots of its passengers squashing along by its side.	И дуврская почтовая карета снова поползла в гору, и сапоги пассажиров рядом с ней снова захлюпали по грязи.
They had stopped when the coach stopped, and they kept close company with it.	Когда карета останавливалась, они тоже останавливались, а как только она трогалась с места, они старались не отставать от нее ни на шаг.
If any one of the three had had the hardihood to propose to another to walk on a little ahead into the mist and darkness, he would have put himself in a fair way of getting shot instantly as a highwayman.	Если бы кто-нибудь из троих осмелился предложить кому-либо из своих спутников пройти хоть немножко вперед, - туда, в темноту, в туман, - его, вероятно, тут же пристрелили бы, как разбойника.
The last burst carried the mail to the summit of the hill.	Последним рывком лошади втащили карету на вершину горы.
The horses stopped to breathe again, and the guard got down to skid the wheel for the descent, and open the coach-door to let the passengers in.	Здесь они стали, еле переводя дух, кондуктор спрыгнул со своей подножки, затормозил колесо перед спуском под гору, потом отворил дверцу кареты, чтобы впустить пассажиров.
"Tst!	- Тсс!..
Joe!" cried the coachman in a warning voice, looking down from his box.	Джо! - опасливо окликнул его кучер, глядя куда-то вниз с высоты своих козел.
"What do you say, Tom?"	- Ты что, Том?
They both listened.	Оба прислушались.
"I say a horse at a canter coming up, Joe."	- По-моему, кто-то трусит в гору, а, Джо?
"I say a horse at a gallop, Tom," returned the guard, leaving his hold of the door, and mounting nimbly to his place.	- А по-моему, кто-то мчится во весь опор, Том! -ответил кондуктор и, бросив дверцу, проворно вскочил на свое место.
"Gentlemen!	- Джентльмены!
In the king's name, all of you!"	Именем короля! Все как один!

With this hurried adjuration, he cocked his blunderbuss, and stood on the offensive.	С этим поспешным заклинанием он взвел курок своего мушкета и приготовился защищаться.
The passenger booked by this history, was on the coach-step, getting in; the two other passengers were close behind him, and about to follow.	Пассажир, который занимает немалое место в нашем повествовании, уже ступил на подножку и нагнулся, чтобы войти в карету, а двое других стояли рядом внизу, готовясь последовать за ним.
He remained on the step, half in the coach and half out of; they remained in the road below him.	Он так и остался стоять на подножке, втиснувшись одним боком в карету, а те двое стояли, не двигаясь, внизу.
They all looked from the coachman to the guard, and from the guard to the coachman, and listened.	Все они переводили глаза с кучера на кондуктора, с кондуктора на кучера и прислушивались.
The coachman looked back and the guard looked back, and even the emphatic leader pricked up his ears and looked back, without contradicting.	Кучер, обернувшись, смотрел назад; и кондуктор глядел назад, и даже красноречивая коренная, повернув голову и насторожив уши, смотрела назад, не вступая ни в какие пререкания.
The stillness consequent on the cessation of the rumbling and labouring of the coach, added to the stillness of the night, made it very quiet indeed.	Тишина, наступившая, как только прекратился грохот кареты, слилась с тишиной ночи, и сразу стало так тихо, точно все кругом замерло.
The panting of the horses communicated a tremulous motion to the coach, as if it were in a state of agitation.	От тяжкого дыханья лошадей карета чуть-чуть содрогалась, будто ее трясло от страха.
The hearts of the passengers beat loud enough perhaps to be heard; but at any rate, the quiet pause was audibly expressive of people out of breath, and holding the breath, and having the pulses quickened by expectation.	Сердца пассажиров стучали так громко, что, наверно, можно было расслышать этот стук. Словом, это была та настороженная тишина, от которой звенит в ушах, когда стараются затаить дыханье и дышат прерывисто, часто, прислушиваются к каждому звуку, и сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди.
The sound of a horse at a gallop came fast and furiously up the hill.	Топот копыт мчащейся во весь опор лошади раздавался уже совсем близко.
"So-ho!" the guard sang out, as loud as he could roar.	- О-го-го! - заорал кондуктор, как только мог громче и отчетливей.
"Yo there!	- Эй!
Stand!	Кто там?
I shall fire!"	Стрелять буду!
The pace was suddenly checked, and, with much splashing and floundering, a man's voice called from the mist,	Топот внезапно прекратился. Лошадь захлюпала по жидкой грязи, и откуда-то из тумана раздался голос:
"Is that the Dover mail?"	- Это что? Дуврская почта?
"Never you mind what it is!" the guard retorted.	- А тебе что за дело? - огрызнулся кондуктор.
"What are you?"	- Кто ты такой?
"Is that the Dover mail?"	- Так это Дуврская почта?
"Why do you want to know?"	- А тебе зачем знать?
"I want a passenger, if it is."	- Мне один пассажир нужен, который там.

"What passenger?"	- Какой пассажир?
"Mr. Jarvis Lorry."	- Мистер Джарвис Лорри.
Our booked passenger showed in a moment that it was his name.	Знакомый нам пассажир тотчас же отозвался, услышав это имя.
The guard, the coachman, and the two other passengers eyed him distrustfully.	Кондуктор, кучер и оба других пассажира смотрели на него с недоверием.
"Keep where you are," the guard called to the voice in the mist, "because, if I should make a mistake, it could never be set right in your lifetime.	- Стой на месте! - гаркнул кондуктор голосу из тумана. - А то как бы мне не ошибиться, и тогда прости-прощай! - пули назад не воротишь!
Gentleman of the name of Lorry answer straight."	Джентльмен, называющий себя Лорри, отвечайте ему.
"What is the matter?" asked the passenger, then, with mildly quavering speech.	- В чем дело? - спросил пассажир слегка прерывающимся голосом.
"Who wants me?	- Кто меня спрашивает?
Is it Jerry?"	Это вы, Джерри?
("I don't like Jerry's voice, if it is Jerry," growled the guard to himself. "He's hoarser than suits me, is Jerry.")	(- Не нравятся мне голос этого Джерри, ежели он взаправду Джерри, - пробормотал себе под нос кондуктор, - с чего это он так осип, этот Джерри?)
"Yes, Mr. Lorry."	- Я самый, мистер Лорри.
"What is the matter?"	- А что случилось?
"A despatch sent after you from over yonder.	- Депеша вам.
T. and Co."	Вот меня и послали вдогонку, Теллсон и компания.
"I know this messenger, guard," said Mr. Lorry, getting down into the road-assisted from behind more swiftly than politely by the other two passengers, who immediately scrambled into the coach, shut the door, and pulled up the window.	- Я знаю нарочного, кондуктор, - сказал мистер Лорри, сходя с подножки, в чем ему не столько услужливо, сколько поспешно помогли стоявшие рядом пассажиры, после чего они, один за другим, втиснулись в карету, захлопнули дверцу и подняли окошко.
"He may come close; there's nothing wrong."	- Пусть подъедет, можете не опасаться.
"I hope there ain't, but I can't make so	- Надо бы полагать, да кто его знает!
'Nation sure of that," said the guard, in gruff soliloquy.	Попробуй, поручись за него, - проворчал кондуктор.
"Hallo you!"	- Эй, ты там!
"Well! And hallo you!" said Jerry, more hoarsely than before.	- Это вы меня, что ли? - откликнулся Джерри еще более хриплым голосом.
"Come on at a footpace! d'ye mind me?	- Шагом подъезжай, слышишь, что я говорю?
And if you've got holsters to that saddle o' yourn, don't let me see your hand go nigh 'em. For I'm a devil at a quick mistake, and when I make one it takes the form of Lead.	А ежели у тебя кобуры при седле, держи руки подальше, а то вдруг мне что померещится, выпалю невзначай, вот тебе и вся недолга!..
So now let's look at you."	А ну, покажись, что ты за птица.

The figures of a horse and rider came slowly through the eddying mist, and came to the side of the mail, where the passenger stood.	Фигуры лошади и всадника выступили из клубящегося тумана и медленно приблизились к карете с той стороны, где стоял пассажир.
The rider stooped, and, casting up his eyes at the guard, handed the passenger a small folded paper.	Всадник остановил коня и, косясь на кондуктора, протянул пассажиру сложенную вчетверо бумажку.
The rider's horse was blown, and both horse and rider were covered with mud, from the hoofs of the horse to the hat of the man.	Конь был весь в мыле, и оба - и конь и всадник -были с ног до головы покрыты грязью.
"Guard!" said the passenger, in a tone of quiet business confidence.	- Кондуктор! - промолвил пассажир спокойным, деловым и вместе с тем доверительным тоном.
The watchful guard, with his right hand at the stock of his raised blunderbuss, his left at the barrel, and his eye on the horseman, answered curtly,	Кондуктор - все так же настороже, зажав правой рукой ствол приподнятого мушкета, а левую держа на курке и не спуская глаз со всадника, ответил коротко:
"Sir."	- Сэр?
"There is nothing to apprehend.	- Можете не опасаться.
I belong to Tellson's Bank. You must know Tellson's Bank in London.	Я служу в банкирской конторе Теллсона - вы, конечно, знаете банк Теллсона в Лондоне?
I am going to Paris on business.	Я еду в Париж по делам.
A crown to drink.	Вот вам крона на чай.
I may read this?"	Могу я прочесть депешу?
"If so be as you're quick, sir."	- Ну, ежели так, читайте скорей, сэр.
He opened it in the light of the coach-lamp on that side, and read-first to himself and then aloud: "'Wait at Dover for Mam'selle.'	Тот развернул депешу и при свете каретного фонаря прочел сперва про себя, а потом вслух: "В Дувре подождите мадемуазель..."
It's not long, you see, guard.	- Ну, вот и готово, кондуктор.
Jerry, say that my answer was, RECALLED TO LIFE."	Джерри, передайте мой ответ: "Возвращен к жизни ".
Jerry started in his saddle.	Джерри подскочил в седле.
"That's a Blazing strange answer, too," said he, at his hoarsest.	- Чертовски непонятный ответ, - промолвил он совершенно осипшим голосом.
"Take that message back, and they will know that I received this, as well as if I wrote.	- Так и передайте. Там поймут, что я получил записку, все равно как если бы я расписался.
Make the best of your way.	Ну, желаю вам поскорей добраться.
Good night."	Прощайте.
With those words the passenger opened the coach-door and got in; not at all assisted by his fellow-passengers, who had expeditiously secreted their watches and purses in their boots, and were now making a general pretence of being asleep.	И с этими словами пассажир открыл дверцу и поднялся в карету. На сей раз его дорожные спутники и не подумали прийти ему на помощь; за это время они успели припрятать свои часы и кошельки, засунув их в сапоги, и теперь оба прикинулись спящими.

With no more definite purpose than to escape the hazard of originating any other kind of action.	При этом они руководились только одним соображением: как бы чего не вышло.
The coach lumbered on again, with heavier wreaths of mist closing round it as it began the descent.	Карета снова загромыхала в темноте, и клочья тумана, сгущаясь, окутывали ее по мере того, как она спускалась вниз по склону.
The guard soon replaced his blunderbuss in his arm-chest, and, having looked to the rest of its contents, and having looked to the supplementary pistols that he wore in his belt, looked to a smaller chest beneath his seat, in which there were a few smith's tools, a couple of torches, and a tinder-box.	Кондуктор уложил свой мушкет в оружейный ящик, проверил, все ли на месте, потом осмотрел запасные пистолеты у себя за поясом, а заодно и небольшой сундучок под сиденьем, где хранились кое-какие инструменты, два факела и коробочек с трутом.
For he was furnished with that completeness that if the coach-lamps had been blown and stormed out, which did occasionally happen, he had only to shut himself up inside, keep the flint and steel sparks well off the straw, and get a light with tolerable safety and ease (if he were lucky) in five minutes.	Все это было припасено у него на тот случай, если в сильную непогоду задует ветром фонари, - а это случалось не раз, - тогда ему нужно было только примоститься внутри дилижанса, закрывшись хорошенько от ветра и поглядывая, чтобы искры не залетели в солому на полу, пустить в ход кремень и огниво, при помощи чего за какие-нибудь пять минут (если повезет) можно высечь огонь.
"Tom!" softly over the coach roof.	- Том! - тихонько окликнул он кучера поверх кареты.
"Hallo, Joe."	- Чего тебе, Джо?
"Did you hear the message?"	- Ты слышал его ответ нарочному?
"I did, Joe."	- Слышал, Джо.
"What did you make of it, Tom?"	- А что это, по-твоему, значит, Том?
"Nothing at all, Joe."	- Да ровно ничего, Джо.
"That's a coincidence, too," the guard mused, "for I made the same of it myself."	- Надо же такое совпадение, - подивился про себя кондуктор, - ну, как есть то же самое и я подумал.
Jerry, left alone in the mist and darkness, dismounted meanwhile, not only to ease his spent horse, but to wipe the mud from his face, and shake the wet out of his hat-brim, which might be capable of holding about half a gallon.	Между тем Джерри, оставшись один в темноте и тумане, сошел с коня - и не только за тем, чтобы дать отдых выбившемуся из сил животному, но и чтобы самому стереть грязь с лица и отряхнуть свою шляпу, на полях которой набралось примерно с полгаллона воды.
After standing with the bridle over his heavily-splashed arm, until the wheels of the mail were no longer within hearing and the night was quite still again, he turned to walk down the hill.	Потом, намотав поводья на руку, забрызганную грязью до самого плеча, он постоял и, дождавшись, когда колеса дилижанса затихли вдали и кругом снова наступила тишина, зашагал вниз с холма.
"After that there gallop from Temple Bar, old lady, I won't trust your fore-legs till I get you on the level," said this hoarse messenger, glancing at his mare. "'Recalled to life.' That's a Blazing strange message.	- После этакой скачки от самого Тэмпл-Бара я не поручусь за твои передние ноги, старуха, покуда мы не выйдем с тобой на ровное место, -прохрипел он, оглядывая свою кобылу. -"Возвращен к жизни"... Ну и ну! вот так ответ!
Much of that wouldn't do for you, Jerry!	А ежели оно и впрямь так бывает, пропало твое дело, Джерри!

I say, Jerry!	Да, есть над чем задуматься, Джерри.
You'd be in a Blazing bad way, if recalling to life was to come into fashion, Jerry!"	Черт знает, чем это для тебя кончится, ежели у нас теперь в обычай войдет - покойников воскрешать!
III. The Night Shadows	Глава III Тени ночные
A wonderful fact to reflect upon, that every human creature is constituted to be that profound secret and mystery to every other.	Странно, как подумаешь, что каждое человеческое существо представляет собой непостижимую загадку и тайну для всякого другого.
A solemn consideration, when I enter a great city by night, that every one of those darkly clustered houses encloses its own secret; that every room in every one of them encloses its own secret; that every beating heart in the hundreds of thousands of breasts there, is, in some of its imaginings, a secret to the heart nearest it!	Когда въезжаешь ночью в большой город, невольно задумываешься над тем, что в каждом из этих мрачно сгрудившихся домов скрыта своя тайна, и в каждой комнате каждого дома хранится своя тайна, и каждое сердце из сотен тысяч сердец, бьющихся здесь, исполнено своих тайных чаяний, и так они и останутся тайной даже для самого близкого сердца.
Something of the awfulness, even of Death itself, is referable to this.	В этом есть что-то до такой степени страшное, что можно сравнить только со смертью.
No more can I turn the leaves of this dear book that I loved, and vainly hope in time to read it all.	Милая книга, которая меня так пленила, не откроет мне больше своих страниц, и напрасно я льщу себя надеждой прочитать ее когда-нибудь до конца.
No more can I look into the depths of this unfathomable water, wherein, as momentary lights glanced into it, I have had glimpses of buried treasure and other things submerged.	Никогда больше не проникнет мой взор в бездонную глубину этих вод, которая лишь на миг открылась мне, пронизанная солнечным светом, и в блеске лучей мелькнули предо мной погребенные в ней сокровища.
It was appointed that the book should shut with a spring, for ever and for ever, when I had read but a page.	Так было предначертано, чтобы эта книга внезапно захлопнулась раз и навсегда, а я только успел прочесть в ней одну-единственную страницу.
It was appointed that the water should be locked in an eternal frost, when the light was playing on its surface, and I stood in ignorance on the shore.	Так было предначертано, чтобы эта водная гладь, внезапно озаренная солнечным светом, покрылась льдом, в то время как я стоял, ничего не подозревая, на берегу.
My friend is dead, my neighbour is dead, my love, the darling of my soul, is dead; it is the inexorable consolidation and perpetuation of the secret that was always in that individuality, and which I shall carry in mine to my life's end.	Мой друг умер., умер мой сосед, радость сердца моего, возлюбленная моя умерла, - и вот уже навсегда скреплена и запечатлена нерушимо эта тайна, которую носит в себе каждый из нас, и я ношу и буду носить до скончания дней.
In any of the burial-places of this city through which I pass, is there a sleeper more inscrutable than its busy inhabitants are, in their innermost personality, to me, or than I am to them?	Но разве спящие на кладбище этого города, через который я проезжаю, представляют собой большую загадку, нежели его бодрствующие жители, души коих скрыты от меня так же, как и моя от них.

As to this, his natural and not to be alienated inheritance, the messenger on horseback had exactly the same possessions as the King, the first Minister of State, or the richest merchant in London.	Сей непостижимой особенностью, заложенной в человеке природой и неотъемлемой от него, был наделен и верховой гонец, в не меньшей мере, нежели сам король, или его первый министр, или богатейший лондонский купец.
So with the three passengers shut up in the narrow compass of one lumbering old mail coach; they were mysteries to one another, as complete as if each had been in his own coach and six, or his own coach and sixty, with the breadth of a county between him and the next.	Точно так же и трое пассажиров, прикорнувших бок о бок в наглухо закрытом кузове старого разбитого дилижанса, - каждый из них представлял собой полнейшую тайну для другого, и все они были до такой степени недоступны друг другу, как если бы каждый ехал в своей собственной карете шестериком - и даже шестидесятериком - и все земли графства отделяли бы его от других.
The messenger rode back at an easy trot, stopping pretty often at ale-houses by the way to drink, but evincing a tendency to keep his own counsel, and to keep his hat cocked over his eyes. He had eyes that assorted very well with that decoration, being of a surface black, with no depth in the colour or form, and much too near together-as if they were afraid of being found out in something, singly, if they kept too far apart.	Г онец ехал обратно не торопясь, частенько останавливался у придорожных харчевен промочить горло; однако он не обнаруживал склонности вступать в разговоры и даже надвигал шляпу пониже на глаза; а глаза у него были под стать головному убору, - такого же черного цвета, тусклые, лишенные глубины, и сидели они так близко один к другому, точно побаивались, как бы их не изловили поодиночке, если они отодвинутся друг от друга чуть подальше.
They had a sinister expression, under an old cocked-hat like a three-cornered spittoon, and over a great muffler for the chin and throat, which descended nearly to the wearer's knees.	Они мрачно поглядывали из-под старой треуголки, напоминавшей треугольную плевательницу, и поверх толстого шейного платка, обмотанного вокруг подбородка и горла и спускавшегося чуть ли не до колен.
When he stopped for drink, he moved this muffler with his left hand, only while he poured his liquor in with his right; as soon as that was done, he muffled again.	Останавливаясь промочить глотку, гонец высвобождал подбородок, придерживая платок левой рукой, пока правой вливал в себя жидкость, а потом снова поднимал его до ушей.
"No, Jerry, no!" said the messenger, harping on one theme as he rode.	- Нет, Джерри, нет!
"It wouldn't do for you, Jerry.	Это, брат, совсем неподходящее дело, - рассуждал он сам с собой всю дорогу, поглощенный, по-видимому, какой-то одной неотвязной мыслью.
Jerry, you honest tradesman, it wouldn't suit your line of business!	- Куда же это годится при нашем с тобой честном промысле...
Recalled-!	"Возвращен к жизни!"
Bust me if I don't think he'd been a drinking!"	Тьфу, дьявольщина, это он, должно быть, спьяну сболтнул!
His message perplexed his mind to that degree that he was fain, several times, to take off his hat to scratch his head.	Ответ, который ему поручили передать, по-видимому, вызвал у него такое смятение в мозгах, что он то и дело хватался за шляпу, чтобы поскрести в затылке.

Except on the crown, which was raggedly bald, he had stiff, black hair, standing jaggedly all over it, and growing down hill almost to his broad, blunt nose.	Голова его, за исключением совершенно голой макушки, была сплошь покрыта жесткими черными волосами, торчащими во все стороны, точно проволока, и начинавшими расти чуть ли не от самого основания его толстого приплюснутого носа.
It was so like Smith's work, so much more like the top of a strongly spiked wall than a head of hair, that the best of players at leap-frog might have declined him, as the most dangerous man in the world to go over.	Похоже было, что волосы ему изготовили в кузнице, до того они напоминали утыканную остриями ограду; даже самый ловкий прыгун не решился бы играть с ним в чехарду; ибо прыгать через такой частокол показалось бы ему крайне рискованным.
While he trotted back with the message he was to deliver to the night watchman in his box at the door of Tellson's Bank, by Temple Bar, who was to deliver it to greater authorities within, the shadows of the night took such shapes to him as arose out of the message, and took such shapes to the mare as arose out of her private topics of uneasiness.	Между тем как гонец ехал неторопливой рысцой, твердя про себя устный ответ, который он должен был передать ночному сторожу, караулившему в будке у ворот банка Теллсона близ Тэмпл[10]-Бара, с тем чтобы тот передал его высшему начальству в конторе, ночные тени, сгущаясь кругом, принимали очертания призраков, вырастающих из этого загадочного ответа, а для его кобылы они принимали очертания чего-то выраставшего из ее собственных страхов.
They seemed to be numerous, for she shied at every shadow on the road.	И, должно быть, их было такое множество, что она то и дело шарахалась в сторону от каждого придорожного куста.
What time, the mail-coach lumbered, jolted, rattled, and bumped upon its tedious way, with its three fellow-inscrutables inside.	А почтовая карета между тем громыхала, покачиваясь, подскакивая и дребезжа, и продолжала свой унылый путь с тремя взаимонепроницаемыми седоками в наглухо закрытом кузове.
To whom, likewise, the shadows of the night revealed themselves, in the forms their dozing eyes and wandering thoughts suggested.	И перед ними тоже клубились ночные тени, облекаясь в причудливые виденья, которые вставали пред их смежающимися очами или мерещились им в полусне.
Tellson's Bank had a run upon it in the mail.	Банк Теллсона играл немалую роль в этих виденьях.
As the bank passenger-with an arm drawn through the leathern strap, which did what lay in it to keep him from pounding against the next passenger, and driving him into his corner, whenever the coach got a special jolt-nodded in his place, with half-shut eyes, the little coach-windows, and the coach-lamp dimly gleaming through them, and the bulky bundle of opposite passenger, became the bank, and did a great stroke of business.	Пассажир - служащий этого банка - сидел, просунув руку в ремни своего саквояжа, который, при сильных толчках, не позволял ему наваливаться всем телом на соседа, а удерживал его на месте; он дремал, полузакрыв глаза, и передние оконца кареты, и тускло поблескивавший в них свет фонаря, и бесформенная закутанная фигура сидящего напротив пассажира - все это вдруг превращалось в банкирскую контору с кипучей деловой жизнью.

The rattle of the harness was the chink of money, and more drafts were honoured in five minutes than even Tellson's, with all its foreign and home connection, ever paid in thrice the time. Then the strong-rooms underground, at Tellson's, with such of their valuable stores and secrets as were known to the passenger (and it was not a little that he knew about them), opened before him, and he went in among them with the great keys and the feebly-burning candle, and found them safe, and strong, and sound, and still, just as he had last seen them.	Конская сбруя побрякивала, как звонкая монета, которой - за какие-нибудь пять минут -выплачивались по чекам такие суммы, каких банку Теллсона, при всей его заграничной и отечественной клиентуре, вряд ли случалось выплачивать даже и за четверть часа: глазам его открывались подвалы банка со всеми запечатанными в сейфах сокровищами и тайнами, о которых нашему пассажиру было кое-что известно (а ему было многое известно), и он ходил по этим подвалам, позвякивая громадными ключами, держа в руке еле мерцавшую свечу, и убеждался, что все заперто прочно, надежно, все цело и неприкосновенно, как было, когда он приходил сюда в последний раз.
But, though the bank was almost always with him, and though the coach (in a confused way, like the presence of pain under an opiate) was always with him, there was another current of impression that never ceased to run, all through the night.	Но хотя банк неизменно присутствовал во всех его виденьях и почтовая карета (словно смутное ощущение боли, заглушенной усыпляющим средством) тоже присутствовала в них, - что-то еще другое вклинивалось в эти видения и неотступно преследовало его всю ночь.
He was on his way to dig some one out of a grave.	Он едет откапывать кого-то из могилы.
Now, which of the multitude of faces that showed themselves before him was the true face of the buried person, the shadows of the night did not indicate; but they were all the faces of a man of five-and-forty by years, and they differed principally in the passions they expressed, and in the ghastliness of their worn and wasted state.	Какое лицо в бесконечной веренице лиц, мелькавших в сновиденьях пассажира, было подлинным лицом того самого погребенного человека, - ночные тени не открыли ему; но все они были почти что на одно лицо, - лицо сорокапятилетнего человека, - и различались главным образом чувствами, которые были на них написаны, да большей или меньшей мертвенностью болезненно изможденных черт.
Pride, contempt, defiance, stubbornness, submission, lamentation, succeeded one another; so did varieties of sunken cheek, cadaverous colour, emaciated hands and figures.	Гордость, презрение, вызов, упрямство, смирение, мольба - вот чувства, которые, сменяясь одно другим, изменяли это лицо; изменяли и впалые щеки, и кожу землистого цвета, и иссохшие руки, и весь этот жалкий облик.
But the face was in the main one face, and every head was prematurely white.	Но, в сущности, это все время было одно и то же лицо, оно появлялось снова и снова, и голова всякий раз была преждевременно седая.
A hundred times the dozing passenger inquired of this spectre:	И в сотый раз дремлющий пассажир обращался к призраку с одним и тем же вопросом:
"Buried how long?"	- Вас давно похоронили?
The answer was always the same:	И ответ был всегда один и тот же:
"Almost eighteen years."	- Почти восемнадцать лет тому назад.
"You had abandoned all hope of being dug out?"	- И вы уже потеряли надежду, что вас когда-нибудь откопают?
"Long ago."	- Давным-давно.
"You know that you are recalled to life?"	- А вы знаете, что вы возвращены к жизни?

"They tell me so."	- Да, мне говорили.
"I hope you care to live?"	- Я думаю, вам хочется жить?
"I can't say."	- Не знаю, не могу сказать.
"Shall I show her to you?	- Хотите, я вам покажу ее?
Will you come and see her?"	Пойдемте со мной, и вы увидите ее.
The answers to this question were various and contradictory.	На этот вопрос ответы были разные, не вяжущиеся один с другим.
Sometimes the broken reply was,	Иногда прерывающийся голос шептал:
"Wait!	- Подождите!..
It would kill me if I saw her too soon."	Мне, сейчас, увидеть ее!.. Нет, этого я не перенесу!..
Sometimes, it was given in a tender rain of tears, and then it was,	А иногда, заливаясь слезами умиления, призрак шептал:
"Take me to her."	- Да, да, отведите меня к ней!
Sometimes it was staring and bewildered, and then itwas,	Или же, тупо уставившись куда-то в пространство, он растерянно твердил:
"I don't know her.	- Я не знаю, кто она такая.
I don't understand."	Я не понимаю.
After such imaginary discourse, the passenger in his fancy would dig, and dig, dig-now with a spade, now with a great key, now with his hands-to dig this wretched creature out.	И вслед за этим воображаемым разговором пассажир во сне начинал копать - копать - копать, то заступом, то огромным ключом, то просто руками, изо всех сил стараясь откопать это несчастное существо.
Got out at last, with earth hanging about his face and hair, he would suddenly fan away to dust.	И вот, наконец, он поднимает его - сырые комья земли пристали к лицу, к волосам, - и вдруг... оно рассыпается в прах!
The passenger would then start to himself, and lower the window, to get the reality of mist and rain on his cheek.	Пассажир вздрагивал, озирался и спешил опустить оконное стекло, чтобы прийти в себя и почувствовать на щеках не во сне. а наяву настоящую сырость тумана и дождя.
Yet even when his eyes were opened on the mist and rain, on the moving patch of light from the lamps, and the hedge at the roadside retreating by jerks, the night shadows outside the coach would fall into the train of the night shadows within.	Но даже когда глаза его были открыты и он видел дождь, и туман, и бегущий вперед светлый круг от фонаря, и рывками отступающую назад изгородь на краю дороги, ночные тени, мелькавшие за окном кареты, постепенно принимали очертания тех же теней, что преследовали его в карете.
The real Banking-house by Temple Bar, the real business of the past day, the real strong rooms, the real express sent after him, and the real message returned, would all be there.	Все было точь-в-точь, как в действительности: и банкирская контора близ Тэмпл-Бара, и масса дел, с которыми он возился накануне, и нарочный, которого послали ему вдогонку, и ответ, с которым он отправил его обратно.
Out of the midst of them, the ghostly face would rise, and he would accost it again.	И внезапно из всего этого снова выплывало лицо призрака, и он снова обращался к нему с теми же вопросами:

"Buried how long?"	- Вас давно похоронили?
"Almost eighteen years."	- Почти восемнадцать лет тому назад.
"I hope you care to live?"	- Я думаю, вам хочется жить?
"I can't say."	- Не знаю, не могу сказать.
Dig-dig-dig-until an impatient movement from one of the two passengers would admonish him to pull up the window, draw his arm securely through the leathern strap, and speculate upon the two slumbering forms, until his mind lost its hold of them, and they again slid away into the bank and the grave.	И опять он принимается копать - копать - копать -пока, наконец, нетерпеливое ерзанье одного из спутников не заставляет его очнуться, закрыть окно; и он, просунув руку под ремень саквояжа, откидывается на сиденье, уставясь на две закутанные спящие фигуры; а затем мысли его снова начинают путаться, фигуры спутников исчезают из глаз и на их месте снова появляется банк и могила.
"Buried how long?"	- Вас давно похоронили?
"Almost eighteen years."	- Почти восемнадцать лет тому назад.
"You had abandoned all hope of being dug out?"	- Вы уже потеряли надежду, что вас когда-нибудь откопают?
"Long ago."	- Давным-давно.
The words were still in his hearing as just spoken-distinctly in his hearing as ever spoken words had been in his life-when the weary passenger started to the consciousness of daylight, and found that the shadows of the night were gone.	Эти слова все еще звучали у него в ушах, и так явственно, как если бы он их только что слышал, может быть даже отчетливей, чем наяву, но тут усталый пассажир вздрогнул, очнулся и увидел, что кругом светло и ночные тени исчезли.
He lowered the window, and looked out at the rising sun. There was a ridge of ploughed land, with a plough upon it where it had been left last night when the horses were unyoked; beyond, a quiet coppice-wood, in which many leaves of burning red and golden yellow still remained upon the trees.	Он опустил стекло и выглянул наружу: на солнце, всходившее на горизонте, на вспаханное поле с плугом на борозде, так и оставшимся еще с вечера после того, как из него выпрягли лошадей; а по ту сторону пашни виднелась мирная рощица, и кое-где на деревьях еще красовалась огненно-красная и червонно-желтая листва.
Though the earth was cold and wet, the sky was clear, and the sun rose bright, placid, and beautiful.	Хотя земля была мокрая и холодная, небо очистилось и лучезарное солнце вставало, безмятежное, ясное.
"Eighteen years!" said the passenger, looking at the sun.	- Восемнадцать лет! - промолвил пассажир, глядя на разгорающийся солнечный свет.
"Gracious Creator of day!	- Боже милостивый! Светодатель!
To be buried alive for eighteen years!"	Восемнадцать лет быть погребенным заживо!
IV. The Preparation	Глава IV Предварительный разговор
When the mail got successfully to Dover, in the course of the forenoon, the head drawer at the Royal George Hotel opened the coach-door as his custom was.	Незадолго до полудня почтовый дилижанс благополучно прибыл в Дувр, и старший лакей гостиницы "Короля Георга", по своему обыкновению, собственноручно открыл дверцу кареты.

He did it with some flourish of ceremony, for a mail journey from London in winter was an achievement to congratulate an adventurous traveller upon.	Он проделал это с некоторою торжественностью, потому что совершить путешествие из Лондона почтовым дилижансом зимой было своего рода подвигом, с коим следовало поздравить отважного путешественника.
By that time, there was only one adventurous traveller left be congratulated: for the two others had been set down at their respective roadside destinations.	Сейчас налицо остался только один отважный путешественник, единственный, кого поздравляли с прибытием, ибо остальные двое, достигнув места назначения, сошли раньше.
The mildewy inside of the coach, with its damp and dirty straw, its disagreeable smell, and its obscurity, was rather like a larger dog-kennel.	Отсыревший за ночь кузов кареты с грязной, слежавшейся соломой, спертым воздухом и царившей здесь полутьмой, сильно напоминал большую собачью конуру.
Mr. Lorry, the passenger, shaking himself out of it in chains of straw, a tangle of shaggy wrapper, flapping hat, and muddy legs, was rather like a larger sort of dog.	Пассажир, мистер Лорри, который вылез оттуда, отряхиваясь от приставшей к нему соломы, весь закутанный в мохнатый плед, в надвинутой на уши шляпе с обвисшими полями и в грязных сапогах, сам сильно напоминал большую собаку.
"There will be a packet to Calais, tomorrow, drawer?"	- Ожидается завтра пакетбот в Кале, любезный?
"Yes, sir, if the weather holds and the wind sets tolerable fair.	- Так точно, сэр, если погода удержится и ветер будет попутный.
The tide will serve pretty nicely at about two in the afternoon, sir.	Оно как раз в это время - в два пополудни отлив начинается. К нему и подгадывают.
Bed, sir?"	Прикажете постель, сэр?
"I shall not go to bed till night; but I want a bedroom, and a barber."	- Нет, я до ночи не лягу. Но спальный номер оставьте за мной. И цирюльника пришлите.
"And then breakfast, sir?	- А завтрак попозже, сэр?
Yes, sir.	Слушаюсь, сэр.
That way, sir, if you please. Show Concord!	Пожалуйте-с сюда, сэр... Проводить джентльмена в Конкордию!
Gentleman's valise and hot water to Concord.	Чемодан джентльмена и горячей воды в Конкордию!
Pull off gentleman's boots in Concord. (You will find a fine sea-coal fire, sir.) Fetch barber to Concord.	Снять сапоги у джентльмена в Конкордии. Камин топится на славу, можете сами убедиться, сэр. Цирюльника живо в Конкордию!
Stir about there, now, for Concord!"	Ну, шевелись, не зевай, вы там, в Конкордию!
The Concord bed-chamber being always assigned to a passenger by the mail, and passengers by the mail being always heavily wrapped up from head to foot, the room had the odd interest for the establishment of the Royal George, that although but one kind of man was seen to go into it, all kinds and varieties of men came out of it.	Спальный номер, именовавшийся Конкордией, был предназначен для пассажиров почтового дилижанса, а так как пассажиры почтового дилижанса всегда приезжали закутанные с головы до ног, Конкордия в гостинице "Короля Георга" представляла особый интерес для всего почтенного заведения, ибо в нее всякий раз водворялась как бы одна и та же неизменная с виду фигура, тогда как джентльмены, появлявшиеся из нее, были самого разнообразного обличья.

Consequently, another drawer, and two porters, and several maids and the landlady, were all loitering by accident at various points of the road between the Concord and the coffee-room, when a gentleman of sixty, formally dressed in a brown suit of clothes, pretty well worn, but very well kept, with large square cuffs and large flaps to the pockets, passed along on his way to his breakfast.	Вот почему второй лакей, двое коридорных, несколько горничных и сама хозяйка, - все они случайно оказались в разных концах коридора, соединяющего Конкордию с буфетом, и как раз в ту минуту, когда солидный джентльмен лет шестидесяти, в поношенной, но еще вполне приличной коричневой паре с широкими квадратными обшлагами и такими же отворотами у карманов - прошествовал по этому коридору завтракать.
The coffee-room had no other occupant, that forenoon, than the gentleman in brown.	Кроме джентльмена в коричневом, в буфете в это утро никого посетителей не было.
His breakfast-table was drawn before the fire, and as he sat, with its light shining on him, waiting for the meal, he sat so still, that he might have been sitting for his portrait.	Ему накрыли столик против камина; он сел поближе к огню, и дожидаясь, когда ему подадут, сидел совершенно неподвижно, словно позировал для портрета.
Very orderly and methodical he looked, with a hand on each knee, and a loud watch ticking a sonorous sermon under his flapped waist-coat, as though it pitted its gravity and longevity against the levity and evanescence of the brisk fire.	Он сидел, слегка наклонившись, опершись руками па колени, такой положительный и степенный, а карманные часы громко тикали под широким отворотом в кармане его жилета, словно назидательно противопоставляя свою солидность и долговечность эфемерности и непостоянству весело потрескивающего огня.
He had a good leg, and was a little vain of it, for his brown stockings fitted sleek and close, and were of a fine texture; his shoes and buckles, too, though plain, were trim.	У него были стройные ноги, и он немного щеголял ими, судя по туго натянутым тонким коричневым чулкам и простым, но изящным башмакам с пряжками.
He wore an odd little sleek crisp flaxen wig, setting very close to his head: which wig, it is to be presumed, was made of hair, but which looked far more as though it were spun from filaments of silk or glass.	Маленький, смешной, аккуратно приглаженный, белокурый завитой парик, очень плотно прилегавший к голове, надо полагать, был сделан из волос, хотя казалось, будто он то ли шелковый, то ли стеклянный.
His linen, though not of a fineness in accordance with his stockings, was as white as the tops of the waves that broke upon the neighbouring beach, or the specks of sail that glinted in the sunlight far at sea.	Белье на джентльмене не отличалось такой тонкостью, как его чулки, но зато белизной оно могло поспорить с пеной морских волн, разбивающихся о берег, или белыми пятнышками парусов, сверкающих на солнце.
A face habitually suppressed and quieted, was still lighted up under the quaint wig by a pair of moist bright eyes that it must have cost their owner, in years gone by, some pains to drill to the composed and reserved expression of Tellson's Bank.	Лицо джентльмена хранило привычное для него выражение замкнутости и невозмутимости, но иногда оно вдруг озарялось влажным блеском живых глаз, сверкавших из-под смешного паричка; обладателю этих глаз, должно быть, в свое время стоило немалых усилий приучить их к той сдержанности и непроницаемости, кои приличествуют служащим банкирского дома Теллсона.

He had a healthy colour in his cheeks, and his face, though lined, bore few traces of anxiety. But, perhaps the confidential bachelor clerks in Tellson's Bank were principally occupied with the cares of other people; and perhaps second-hand cares, like second-hand clothes, come easily off and on.	У него был здоровый цвет лица, и хотя чело его было изрезано морщинами, оно не носило никаких следов житейских волнений, - может быть потому, что оставшиеся холостяками старые доверенные служащие банкирского дома Теллсона были главным образом обременены чужими заботами, а чужие заботы, как платье с чужого плеча, и носить покойно и бросить не жалко.
Completing his resemblance to a man who was sitting for his portrait, Mr. Lorry dropped off to sleep.	В довершение сходства с человеком, позирующим для портрета, мистер Лорри задремал.
The arrival of his breakfast roused him, and he said to the drawer, as he moved his chair to it:	Он проснулся, когда ему принесли завтрак, пододвинул стул поближе к столу и сказал слуге:
"I wish accommodation prepared for a young lady who may come here at any time to-day.	- Я попрошу вас приготовить номер для молодой леди, которая должна приехать сегодня.
She may ask for Mr. Jarvis Lorry, or she may only ask for a gentleman from Tellson's Bank.	Она спросит мистера Джарвиса Лорри, или джентльмена из банка Теллсона.
Please to let me know."	Вы тотчас же дадите мне знать.
"Yes, sir.	- Слушаюсь, сэр.
Tellson's Bank in London, sir?"	Банк Теллсона в Лондоне, сэр?
"Yes."	- Да!
"Yes, sir.	- Слушаюсь, сэр.
We have oftentimes the honour to entertain your gentlemen in their travelling backwards and forwards betwixt London and Paris, sir.	Нам часто выпадает честь принимать у себя ваших джентльменов, разъезжающих между Лондоном и Парижем.
A vast deal of travelling, sir, in Tell son and Company's House."	От банкирской конторы Теллсона и компании очень многие ездят туда и сюда.
"Yes. We are quite a French House, as well as an English one."	- Да, наша банкирская фирма - она и французская и английская.
"Yes, sir.	- Вот именно, сэр.
Not much in the habit of such travelling yourself, I think, sir?"	Но вы сами, должно быть, не так часто изволите путешествовать, сэр?
"Not of late years.	- Все эти годы нет.
It is fifteen years since we-since I-came last from France."	Последний раз мы, то есть я, был во Франции пятнадцать лет тому назад.
"Indeed, sir?	- Вот как, сэр?
That was before my time here, sir.	Значит, еще до меня.
Before our people's time here, sir.	Не при нынешних хозяевах, сэр.
The George was in other hands at that time, sir."	В то время "Королем Георгом" кто-то другой владел.
"I believe so."	- Возможно.

"But I would hold a pretty wager, sir, that a House like Tell son and Company was flourishing, a matter of fifty, not to speak of fifteen years ago?"	- Но я, сэр, готов побиться об заклад, что банкирская фирма Теллсона и компания процветала и здравствовала не то что пятнадцать, а и пятьдесят лет тому назад.
"You might treble that, and say a hundred and fifty, yet not be far from the truth."	- Можете утроить цифру: скажите сто пятьдесят, -Это будет ближе к истине.
"Indeed, sir!"	- В самом деле, сэр?
Rounding his mouth and both his eyes, as he stepped backward from the table, the waiter shifted his napkin from his right arm to his left, dropped into a comfortable attitude, and stood surveying the guest while he ate and drank, as from an observatory or watchtower.	Открыв рот, выкатив глаза, слуга отступил на шаг от стола, затем перекинул салфетку с правой руки на левую, стал поудобнее и все время, пока постоялец ел и пил, не сводил с него глаз, наблюдая за ним, словно дозорный на посту или на сторожевой вышке.
According to the immemorial usage of waiters in all ages.	Так уж оно ведется во всех ресторанах с незапамятных времен.
When Mr. Lorry had finished his breakfast, he went out for a stroll on the beach.	Позавтракав, мистер Лорри вышел прогуляться по берегу.
The little narrow, crooked town of Dover hid itself away from the beach, and ran its head into the chalk cliffs, like a marine ostrich.	Крохотный, узенький, кургузый городок Дувр старался укрыться от моря и словно морской страус прятал голову в меловые утесы.
The beach was a desert of heaps of sea and stones tumbling wildly about, and the sea did what it liked, and what it liked was destruction.	Берег был пустыней, где бесновалось море, взметая груды камней; море здесь вытворяло что хотело, а ему хотелось разрушать.
It thundered at the town, and thundered at the cliffs, and brought the coast down, madly.	Оно бросалось на скалы, бросалось на город и в бешенстве крушило все на берегу.
The air among the houses was of so strong a piscatory flavour that one might have supposed sick fish went up to be dipped in it, as sick people went down to be dipped in the sea.	Воздух возле домов был пропитан таким резким запахом рыбы, что можно было подумать, не вылезает ли сюда из воды больная рыба лечиться воздушными ваннами, вроде того как больные люди лезут в воду лечиться морскими купаньями.
A little fishing was done in the port, and a quantity of strolling about by night, and looking seaward: particularly at those times when the tide made, and was near flood.	В гавани рыбачили мало, но множество народу толклось на берегу по ночам и глазело на море, в особенности в те часы, когда море наступало на сушу во время прилива.
Small tradesmen, who did no business whatever, sometimes unaccountably realised large fortunes, and it was remarkable that nobody in the neighbourhood could endure a lamplighter.	Мелкие лавочники, еле-еле сводившие концы с концами, вдруг за один день каким-то непостижимым образом становились богачами; и - удивительное дело! - почему-то в здешних краях терпеть не могли фонарщиков.
As the day declined into the afternoon, and the air, which had been at intervals clear enough to allow the French coast to be seen, became again charged with mist and vapour, Mr. Lorry's thoughts seemed to cloud too.	По мере того как близились сумерки и воздух, который днем был чист и прозрачен, так что по временам можно было различить берег Франции, снова набух туманом и сыростью, думы мистера Лорри, казалось, тоже принимали все более и более сумрачный характер.

When it was dark, and he sat before the coffee-room fire, awaiting his dinner as he had awaited his breakfast, his mind was busily digging, digging, digging, in the live red coals.	Когда совсем стемнело, он пришел в буфет и уселся за столик перед камином, дожидаясь, когда ему подадут обед, так же, как он дожидался завтрака, и тут воображение его снова принялось копать - копать - раскапывать тлеющие угли.
A bottle of good claret after dinner does a digger in the red coals no harm, otherwise than as it has a tendency to throw him out of work.	Бутылка доброго кларета после обеда не повредит человеку, который копается в тлеющих углях, разве что - отшибет у него охоту копать.
Mr. Lorry had been idle a long time, and had just poured out his last glassful of wine with as complete an appearance of satisfaction as is ever to be found in an elderly gentleman of a fresh complexion who has got to the end of a bottle, when a rattling of wheels came up the narrow street, and rumbled into the inn-yard.	Мистер Лорри уже довольно долго пребывал в полном бездействии; он только что налил себе последний стакан, и на лице его выражалось чувство полного удовлетворения, какое, естественно, испытывает пожилой джентльмен цветущего вида, отставляя приконченную им бутылку, но в это время на узенькой улочке, круто поднимавшейся вверх, застучали колеса и дорожная карета с грохотом въехала во двор.
He set down his glass untouched.	Мистер Лорри поставил на стол свой стакан, так и не притронувшись к нему:
"This is Mam'selle!" said he.	"Это мадемуазель!" - промолвил он.
In a very few minutes the waiter came in to announce that Miss Manette had arrived from London, and would be happy to see the gentleman from Tellson's.	Через несколько минут явился лакей и доложил, что мисс Манетт приехала из Лондона и изъявляет желание немедленно увидеться с джентльменом от Теллсона.
"So soon?"	- Как? Сейчас?
Miss Manette had taken some refreshment on the road, and required none then, and was extremely anxious to see the gentleman from Tellson's immediately, if it suited his pleasure and convenience.	- Мисс Манетт подкрепилась дорогой и не будет сейчас кушать. Она настоятельно просит джентльмена от Теллсона, если это возможно и удобно, пожаловать к ней сию минуту.
The gentleman from Tellson's had nothing left for it but to empty his glass with an air of stolid desperation, settle his odd little flaxen wig at the ears, and follow the waiter to Miss Manette's apartment.	Джентльмен от Теллсона, видя, что деваться некуда, с угрюмой решимостью залпом осушил последний стакан и, надвинув на уши свой маленький белокурый паричок, последовал за лакеем в номер мисс Манетт.
It was a large, dark room, furnished in a funereal manner with black horsehair, and loaded with heavy dark tables.	Это была большая темная комната, которая, словно контора похоронных дел мастера, вся была заставлена черной мягкой мебелью и громадными темными столами.
These had been oiled and oiled, until the two tall candles on the table in the middle of the room were gloomily reflected on every leaf; as if they were buried, in deep graves of black mahogany, and no light to speak of could be expected from them until they were dug out.	Все это изо дня в день протирали масляной тряпкой и, должно быть, так тщательно, что две свечи на столе, стоявшем посреди комнаты, тускло мерцали, отражаясь в каждой поверхности, как если бы они-то и были погребены в глубине потемневшего красного дерева, и до тех пор, пока их не откопают, нечего и ждать от них настоящего света.

The obscurity was so difficult to penetrate that Mr. Lorry, picking his way over the well-worn Turkey carpet, supposed Miss Manette to be, for the moment, in some adjacent room, until, having got past the two tall candles, he saw standing to receive him by the table between them and the fire, a young lady of not more than seventeen, in a riding-cloak, and still holding her straw travelling-hat by its ribbon in her hand.	В этой темноте так трудно было что-нибудь разглядеть, что мистер Лорри, осторожно ступая по истертому турецкому ковру, подумал было, что мисс Манетт, наверно, в соседней комнате, но, проходя мимо зажженных свечей, он вдруг увидел, что между столом и камином стоит молоденькая девушка, лет семнадцати, не больше, она, по-видимому, ждала его и даже не успела еще снять дорожный плащ и положить соломенную шляпку, которую держала в руках за концы лент.
As his eyes rested on a short, slight, pretty figure, a quantity of golden hair, a pair of blue eyes that met his own with an inquiring look, and a forehead with a singular capacity (remembering how young and smooth it was), of rifting and knitting itself into an expression that was not quite one of perplexity, or wonder, or alarm, or merely of a bright fixed attention, though it included all the four expressions-as his eyes rested on these things, a sudden vivid likeness passed before him, of a child whom he had held in his arms on the passage across that very Channel, one cold time, when the hail drifted heavily and the sea ran high.	Взгляд его остановился на маленькой хрупкой фигурке и прелестном личике в ореоле пышных золотистых волос; синие глаза пытливо смотрели на него из-под ясного чела, обладавшего удивительной способностью (принимая во внимание его юность и гладкость) отражали каким-то неуловимым движением чувство смущения или удивления, тревоги или чуткого живого внимания, или, быть может, все сразу вместе, - он смотрел на нее, и перед ним вдруг с необыкновенной ясностью возник образ малютки, которую он держал на руках во время переезда через этот самый пролив в бурную ненастную ночь, когда волны бушевали кругом, а с неба сыпался град.
The likeness passed away, like a breath along the surface of the gaunt pier-glass behind her, on the frame of which, a hospital procession of negro cupids, several headless and all cripples, were offering black baskets of Dead Sea fruit to black divinities of the feminine gender-and he made his formal bow to Miss Manette.	Это видение мелькнуло и мигом исчезло, точно след от дыхания на поверхности высокого тусклого зеркала, висевшего за спиной девушки в большой черной раме, на которой, словно процессия увечных из инвалидного дома, черные купидоны - одни без головы, другие без ног - все до единого калеки - подносили черные корзины с обугленными плодами каким-то черным божествам женского пола, - и мистер Лорри, отвесив церемонный поклон, поздоровался с мисс Манетт.
"Pray take a seat, sir." In a very clear and pleasant young voice; a little foreign in its accent, but a very little indeed.	- Прошу вас, садитесь, сэр, - произнес чистый, прелестный юный голос с легким, почти незаметным иностранным акцентом.
"I kiss your hand, miss," said Mr. Lorry, with the manners of an earlier date, as he made his formal bow again, and took his seat.	- Целую ваши ручки, мисс, - со старинной галантностью ответствовал мистер Лорри и, еще раз церемонно поклонившись, опустился на стул.
"I received a letter from the Bank, sir, yesterday, informing me that some intelligence-or discovery-"	- Вчера, сэр, я получила письмо из банка, там сообщается, что получены какие-то сведения... или обнаружено что-то новое...
"The word is not material, miss; either word will do."	- Можно и так сказать, мисс, неважно, не в словах дело.
"-respecting the small property of my poor father, whom I never saw-so long dead-"	- ...касательно небольшого состояния моего бедного отца... я ведь его даже никогда и не видела... он очень давно умер...

Mr. Lorry moved in his chair, and cast a troubled look towards the hospital procession of negro cupids. As if they had any help for anybody in their absurd baskets!	Мистер Лорри беспокойно заерзал на стуле и в замешательстве уставился на черную процессию увечных купидонов, - уж не у них ли, в их дурацких корзинках, надеялся он обрести какую-то помощь?
"-rendered it necessary that I should go to Paris, there to communicate with a gentleman of the Bank, so good as to be despatched to Paris for the purpose."	- ...и что в связи с этим мне надо поехать в Париж и повидаться там с одним джентльменом из банкирской копторы, который был так добр, что согласился ради этого поехать туда сам.
"Myself."	- Я к вашим услугам, мисс.
"As I was prepared to hear, sir."	- Я так и думала, сэр.
She curtseyed to him (young ladies made curtseys in those days), with a pretty desire to convey to him that she felt how much older and wiser he was than she.	И она присела перед ним в реверансе (в те дни юные леди еще делали реверансы), словно трогательно признавая, что она понимает, насколько он и старше, и опытнее, и умнее ее.
He made her another bow.	Мистер Лорри встал и поклонился еще раз.
"I replied to the Bank, sir, that as it was considered necessary, by those who know, and who are so kind as to advise me, that I should go to France, and that as I am an orphan and have no friend who could go with me, I should esteem it highly if I might be permitted to place myself, during the journey, under that worthy gentleman's protection.	- И я, сэр, написала им в банк, что, если люди, которые понимают в таких делах и не оставляют меня своими советами, считают необходимым, чтобы я поехала во Францию, то я, конечно, поеду, но только я круглая сирота и у меня нет никого друзей, кто мог бы проводить меня, и я была бы чрезвычайно признательна, если бы мне на время путешествия можно было заручиться покровительством этого достойного джентльмена.
The gentleman had left London, but I think a messenger was sent after him to beg the favour of his waiting for me here."	Джентльмен этот уже выехал из Лондона, но они, как я понимаю, послали ему вслед нарочного и попросили его сделать мне такое одолжение и подождать меня здесь.
"I was happy," said Mr. Lorry, "to be entrusted with the charge. I shall be more happy to execute it."	- Я счастлив, что мне оказали такое доверие, -отвечал мистер Лорри, - и буду еще более счастлив, если оправдаю его.
"Sir, I thank you indeed.	- Очень вам благодарна, сэр!
I thank you very gratefully.	Ото всей души!
It was told me by the Bank that the gentleman would explain to me the details of the business, and that I must prepare myself to find them of a surprising nature.	В том письме из банка мне написали еще, что этот джентльмен познакомит меня подробно с моими делами и что мне надо быть готовой услышать нечто неожиданное.
I have done my best to prepare myself, and I naturally have a strong and eager interest to know what they are."	Я очень старалась приготовиться, но вы конечно понимаете, что я просто горю от нетерпения узнать, что это такое.
"Naturally," said Mr. Lorry.	- Естественно! - согласился мистер Лорри.
"Yes-I-"	- Конечно... я...
After a pause, he added, again settling the crisp flaxen wig at the ears,	Он помолчал и добавил, снова поправляя свой светлый гладкий парик:
"It is very difficult to begin."	- Я только затрудняюсь... Не знаю как приступить...

He did not begin, but, in his indecision, met her glance.	Он так и не приступил и, поглядывая на нее в нерешительности, встретился с ней взглядом.
The young forehead lifted itself into that singular expression-but it was pretty and characteristic, besides being singular-and she raised her hand, as if with an involuntary action she caught at, or stayed some passing shadow.	Брови на ясном челе чуть-чуть приподнялись с тем особенным и таким характерным для нее милым подкупающим выражением, и вдруг, словно пытаясь удержать какое-то мелькнувшее воспоминание, она быстро подняла руку.
"Are you quite a stranger to me, sir?"	- Мы с вами никогда не виделись, сэр?
"Am I not?"	- А разве виделись?
Mr. Lorry opened his hands, and extended them outwards with an argumentative smile.	- И мистер Лорри с недоуменной улыбкой развел руками.
Between the eyebrows and just over the little feminine nose, the line of which was as delicate and fine as it was possible to be, the expression deepened itself as she took her seat thoughtfully in the chair by which she had hitherto remained standing.	Выразительная морщинка между бровями над тонкой безупречной линией маленького точеного носика залегла глубже, и мисс Манетт в раздумье опустилась в стоявшее рядом кресло.
He watched her as she mused, and the moment she raised her eyes again, went on:	Он смотрел на ее задумчивое личико, но, как только она подняла глаза, снова заговорил:
"In your adopted country, I presume, I cannot do better than address you as a young English lady, Miss Manette?"	- В этой стране, которая стала для вас второй отчизной, я думаю, вы позволите мне обращаться к вам, как у нас принято обращаться к юным леди, не правда ли, мисс Манетт?
"If you please, sir."	- Будьте добры, сэр.
"Miss Manette, I am a man of business.	- Мисс Манетт, я человек деловой.
I have a business charge to acquit myself of.	Я должен сделать то дело, которое мне поручили.
In your reception of it, don't heed me any more than if I was a speaking machine-truly, I am not much else.	Поэтому я буду просить вас отнестись к тому, что я буду говорить, как если бы меня тут и не было; перед вами говорящая машина, - да так оно, в сущности, и есть.
I will, with your leave, relate to you, miss, the story of one of our customers."	Так вот, с вашего разрешения, мисс, я расскажу вам историю одного нашего клиента.
"Story!"	- Историю!..
He seemed wilfully to mistake the word she had repeated, when he added, in a hurry,	Он, видимо, умышленно пропустил мимо ушей слово, которое у нее вырвалось, и повторил поспешно:
"Yes, customers; in the banking business we usually call our connection our customers.	- Да, нашего клиента... так в нашем банковском деле мы называем людей, с которыми состоим в деловых отношениях.
He was a French gentleman; a scientific gentleman; a man of great acquirements-a Doctor."	Этот джентльмен был француз, очень образованный человек, ученый, доктор медицины...
"Not of Beauvais?"	- Из города Бове?
"Why, yes, of Beauvais.	- Н-н-да... из Бове.
Like Monsieur Manette, your father, the gentleman was of Beauvais.	Как и мосье Манетт, ваш батюшка, этот джентльмен был из города Бове.

Like Monsieur Manette, your father, the gentleman was of repute in Paris.	Так же, как мосье Манетт, ваш батюшка, он пользовался большой известностью в Париже.
I had the honour of knowing him there.	Там-то мне и выпала честь познакомиться с ним.
Our relations were business relations, but confidential.	Конечно, отношения наши были чисто делового характера, однако я пользовался его полным доверием.
I was at that time in our French House, and had been-oh! twenty years."	Я состоял в то время во французском отделении нашего банка... тому назад... д-да, уж лет двадцать!
"At that time-I may ask, at what time, sir?"	- В то время?.. Можно мне вас спросить, сэр, о каком времени вы говорите?
"I speak, miss, of twenty years ago.	- Так видите ли, мисс, я как раз и говорю о том, что имело место именно двадцать лет тому назад.
He married-an English lady-and I was one of the trustees.	Он женился на англичанке - и я был его поверенным.
His affairs, like the affairs of many other French gentlemen and French families, were entirely in Tellson's hands.	Все его дела, - как, впрочем, и дела многих других французских джентльменов и французских семей, - находились в ведении банкирской конторы Теллсона.
In a similar way I am, or I have been, trustee of one kind or other for scores of our customers.	Подобным же образом я и ныне состою или продолжаю состоять поверенным по имущественным и прочим делам многих наших клиентов.
These are mere business relations, miss; there is no friendship in them, no particular interest, nothing like sentiment.	Отношения эти чисто деловые, мисс, это не какие-нибудь дружеские чувства или что-нибудь вроде личного участия, ничего похожего на чувства!
I have passed from one to another, in the course of my business life, just as I pass from one of our customers to another in the course of my business day; in short, I have no feelings; I am a mere machine.	За мою долгую жизнь, мисс, мне приходилось вести дела то одних, то других клиентов, и это совершенно то же, как в течение дня переходишь от одного посетителя к другому. Короче говоря, я никаких чувств не испытываю, я - просто машина.
To go on-"	Итак, буду продолжать.
"But this is my father's story, sir; and I begin to think"-the curiously roughened forehead was very intent upon him-"that when I was left an orphan through my mother's surviving my father only two years, it was you who brought me to England.	- Вы мне рассказываете историю моего отца, сэр, и мне кажется, - выразительно сдвинув брови, она пристально всматривалась в него, - что, когда я осталась сиротой - ведь мать моя пережила отца всего лишь на два года, - это вы и привезли меня тогда в Англию.
I am almost sure it was you."	Я почти уверена, что это были вы...
Mr. Lorry took the hesitating little hand that confidingly advanced to take his, and he put it with some ceremony to his lips.	Мистер Лорри взял маленькую нерешительную ручку, которая доверчиво протянулась к нему, и церемонно поднес ее к губам.

He then conducted the young lady straightway to her chair again, and, holding the chair-back with his left hand, and using his right by turns to rub his chin, pull his wig at the ears, or point what he said, stood looking down into her face while she sat looking up into his.	Засим он снова усадил юную леди в ее кресло и, нагнувшись к ней, заговорил, глядя в поднятое к нему личико и ухватившись левой рукой за спинку кресла, тогда как правой он то потирал себе подбородок, то поправлял парик, то выразительно подкреплял свои слова красноречивым жестом.
"Miss Manette, it was I.	- Мисс Манетт! Да, это был я.
And you will see how truly I spoke of myself just now, in saying I had no feelings, and that all the relations I hold with my fellow-creatures are mere business relations, when you reflect that I have never seen you since.	И теперь уж вы и сами видите, что я не обманывал вас, говоря, что я человек лишенный каких-бы то ни было чувств, что у меня нет ровно никаких отношений с моими клиентами, кроме чисто деловых, потому что - вы только подумайте, ведь я вас с тех пор так больше и не видел.
No; you have been the ward of Tellson's House since, and I have been busy with the other business of Tellson's House since.	Нет, вы с тех пор состоите под опекой банкирского дома Теллсона, тогда как я веду разные другие дела банка Теллсона.
Feelings! I have no time for them, no chance of them.	А что до чувств - да у меня для этого нет ни времени, ни возможности.
I pass my whole life, miss, in turning an immense pecuniary Mangle."	Вся моя жизнь, мисс, проходит в том, что я без конца верчу ручку громадной денежной машины.
After this odd description of his daily routine of employment, Mr. Lorry flattened his flaxen wig upon his head with both hands (which was most unnecessary, for nothing could be flatter than its shining surface was before), and resumed his former attitude.	После такого своеобразного описания своих обязанностей мистер Лорри тщательно пригладил обеими руками свой светлый парик (в чем не было ни малейшей надобности, ибо он и без того сверкал безукоризненной гладкостью), а затем снова принял прежнюю позу.
"So far, miss (as you have remarked), this is the story of your regretted father.	- Так вот, до сих пор, мисс, эта история (как вы сами изволили заметить) совпадает с историей вашего бедного батюшки.
Now comes the difference.	Но продолжение у нее другое.
If your father had not died when he did-Don't be frightened!	Если бы, например, оказалось, что батюшка ваш не умер, когда его... да вы не пугайтесь!..
How you start!"	Ну, что это вы так вздрогнули!
She did, indeed, start.	Она действительно вздрогнула.
And she caught his wrist with both her hands.	И схватила его за руку обеими руками.
"Pray," said Mr. Lorry, in a soothing tone, bringing his left hand from the back of the chair to lay it on the supplicatory fingers that clasped him in so violent a tremble: "pray control your agitation-a matter of business.	- Полноте! - промолвил мистер Лорри, успокаивая ее, и, отпустив спинку кресла, положил левую руку на судорожно вцепившиеся в него трепетные умоляющие пальчики, - пожалуйста, прошу вас, успокойтесь! Это же деловой разговор.
As I was saying-"	Так вот, значит, я продолжаю.
Her look so discomposed him that he stopped, wandered, and began anew:	Но она смотрела на него с таким испугом, что он сбился, потерял нить и начал снова:

"As I was saying; if Monsieur Manette had not died; if he had suddenly and silently disappeared; if he had been spirited away; if it had not been difficult to guess to what dreadful place, though no art could trace him; if he had an enemy in some compatriot who could exercise a privilege that I in my own time have known the boldest people afraid to speak of in a whisper, across the water there; for instance, the privilege of filling up blank forms for the consignment of any one to the oblivion of a prison for any length of time; if his wife had implored the king, the queen, the court, the clergy, for any tidings of him, and all quite in vain;-then the history of your father would have been the history of this unfortunate gentleman, the Doctor of Beauvais."	- Так вот, значит, как я уже сказал: представьте себе, если бы оказалось, что мосье Манетт вовсе не умер, а исчез бесследно, если бы, предположим, его куда-то упрятали, и не трудно даже догадаться, куда, в какое страшное место, хотя никакими силами и нельзя было обнаружить никаких следов; допустите, что у него среди его соотечественников оказался бы некий могущественный враг, у которого была такая особая привилегия, предоставлявшая ему страшное право - у нас о таких вещах в то время не решались и шепотом говорить, даже самые смелые люди, - право вписать любое имя на подписанном королевской рукой приказе, а это означало арест и заключение в темницу на какой угодно срок; и сколько бы жена исчезнувшего ни обращалась с мольбами и к королю, и к королеве, и к судьям, и к кардиналу, пытаясь узнать о нем хоть что-либо, все тщетно - и вот, если бы это было так, тогда история вашего батюшки была бы подлинной историей этого джентльмена, доктора из города Боне.
"I entreat you to tell me more, sir."	- Умоляю вас, сэр, умоляю, говорите дальше!
"I will. I am going to.	- Да, да, я скажу все.
You can bear it?"	Но вы в состоянии слушать?
"I can bear anything but the uncertainty you leave me in at this moment."	- Я готова выслушать все, лишь бы не эта ужасная неизвестность.
"You speak collectedly, and you-are collected.	- Вы говорите спокойно, и вы... гм... вы спокойны... Вот и хорошо!
That's good!" (Though his manner was less satisfied than his words.) "A matter of business.	Очень хорошо! (На самом деле он вовсе не был уверен, что все так хорошо.) У нас с вами, не забудьте, чисто деловой разговор.
Regard it as a matter of business-business that must be done.	Смотрите на это, как на дело, которое нам надо сделать.
Now if this doctor's wife, though a lady of great courage and spirit, had suffered so intensely from this cause before her little child was born-"	Так вот, значит, если жена этого доктора -женщина необыкновенного мужества и стойкости - так настрадалась из-за этого, что, когда у нее родился ребенок...
"The little child was a daughter, sir."	- Ребенок, сэр, - и это была девочка?
"A daughter. A-a-matter of business-don't be distressed. Miss, if the poor lady had suffered so intensely before her little child was born, that she came to the determination of sparing the poor child the inheritance of any part of the agony she had known the pains of, by rearing her in the belief that her father was dead-No, don't kneel!	- Девочка... да... не волнуйтесь, мисс... Помните, у нас дело... Если эта несчастная леди так настрадалась еще до того, как ребенок появился на свет, что решила избавить свое бедное дитя от этого страшного наследия, уберечь его от тех ужасных мучений, которые ей самой пришлось претерпеть, и растить девочку, внушив ей, что отец ее умер... Но что это! - На колени?..
In Heaven's name why should you kneel to me!"	Господь с вами, да зачем же вам становиться передо мной на колени!

"For the truth.	Что вы!
O dear, good, compassionate sir, for the truth!"	- Скажите мне правду, о дорогой, добрый, хороший сэр, скажите мне правду!
"A-a matter of business.	- Да ведь мы с вами о деле говорим!..
You confuse me, and how can I transact business if I am confused?	Вы и так меня совсем смутили... Ну как же я могу вести деловой разговор, когда я в таком смущении?
Let us be clear-headed. If you could kindly mention now, for instance, what nine times ninepence are, or how many shillings in twenty guineas, it would be so encouraging.	Давайте рассуждать здраво... Вот, например, если бы вы сейчас сделали мне одолжение и ответили, сколько будет девять раз по девять пенсов, или, например, сколько шиллингов в двадцати гинеях, вы бы меня успокоили.
I should be so much more at my ease about your state of mind."	Я бы за вас так не огорчался, а то видите, как вы разволновались!
Without directly answering to this appeal, she sat so still when he had very gently raised her, and the hands that had not ceased to clasp his wrists were so much more steady than they had been, that she communicated some reassurance to Mr. Jarvis Lorry.	Он очень бережно поднял ее и усадил в кресло, и хотя она ничего не ответила на его увещанья, но руки ее, по-прежнему сжимавшие его руку, почти перестали дрожать, и она сидела так тихо, что мистер Джарвис Лорри несколько успокоился.
"That's right, that's right.	- Ну, вот и отлично, вот и отлично!
Courage!	Мужайтесь.
Business!	К делу!
You have business before you; useful business.	Ведь у нас с вами дело.
Miss Manette, your mother took this course with you.	Вот так, значит... ваша матушка и поступила относительно вас, мисс Манетт.
And when she died-I believe broken-hearted-having never slackened her unavailing search for your father, she left you, at two years old, to grow to be blooming, beautiful, and happy, without the dark cloud upon you of living in uncertainty whether your father soon wore his heart out in prison, or wasted there through many lingering years."	А когда она умерла - я думаю, ее сразило горе, -она ведь всю жизнь не переставала тщетно разыскивать вашего батюшку... вам было всего два года, и вы росли счастливо и расцветали, избавленная от этого страшного мрака неизвестности - погиб ли ваш батюшка, отчаявшись вырваться из темницы, или томился там долгие годы.
As he said the words he looked down, with an admiring pity, on the flowing golden hair; as if he pictured to himself that it might have been already tinged with grey.	И, говоря это, он с умилением и жалостью смотрел на ее золотые кудри, словно представляя себе, что они могли преждевременно подернуться сединой.
"You know that your parents had no great possession, and that what they had was secured to your mother and to you.	- Вы знаете, что у ваших родителей больших капиталов не было, а все, что было, осталось вашей матушке и нам.
There has been no new discovery, of money, or of any other property; but-"	Ничего нового по части денег или какого-нибудь иного имущества мы не обнаружили... но... вот...
He felt his wrist held closer, and he stopped.	Тут он почувствовал, как она судорожно сжала его руку, и замолчал.

The expression in the forehead, which had so particularly attracted his notice, and which was now immovable, had deepened into one of pain and horror.	На ее застывшем личике с углубившейся морщинкой между бровями, которая с самого начала привлекла его внимание, проступило выражение ужаса и боли.
"But he has been-been found. He is alive. Greatly changed, it is too probable; almost a wreck, it is possible; though we will hope the best.	- Но он... он отыскался... Он жив... Изменился, должно быть, страшно... одна тень от него, верно, осталась. Но будем надеяться на лучшее.
Still, alive.	Так или иначе - он жив.
Your father has been taken to the house of an old servant in Paris, and we are going there: I, to identify him if I can: you, to restore him to life, love, duty, rest, comfort."	Его перевезли в дом его старого слуги в Париже, и мы с вами едем туда: я - чтобы опознать его, если смогу, а вы - возвратить его к жизни дочерней любовью, участием, заботами, лаской.
A shiver ran through her frame, and from it through his.	Она задрожала всем телом, и ее дрожь передалась и ему.
She said, in a low, distinct, awe-stricken voice, as if she were saying it in a dream,	Тихим, но внятным голосом, в котором слышался ужас, она проговорила точно во сне:
"I am going to see his Ghost!	- Я увижу призрак!
It will be his Ghost-not him!"	Это будет призрак, а не он.
Mr. Lorry quietly chafed the hands that held his arm.	Мистер Лорри бережно поглаживал пальчики, сжимавшие его руку.
"There, there, there!	- Полноте, полноте!
See now, see now!	Успокойтесь, успокойтесь!
The best and the worst are known to you, now.	Вы теперь все знаете - и хорошее и дурное.
You are well on your way to the poor wronged gentleman, and, with a fair sea voyage, and a fair land journey, you will be soon at his dear side."	Вы на пути к бедному, безвинно пострадавшему джентльмену, и если море будет спокойно и мы доберемся без помех, - вы скоро будете с самым близким вам человеком.
She repeated in the same tone, sunk to a whisper,	Она отозвалась шепотом:
"I have been free, I have been happy, yet his Ghost has never haunted me!"	- Я была свободна, я была счастлива, и никогда призрак его не преследовал меня.
"Only one thing more," said Mr. Lorry, laying stress upon it as a wholesome means of enforcing her attention: "he has been found under another name; his own, long forgotten or long concealed. It would be worse than useless now to inquire which; worse than useless to seek to know whether he has been for years overlooked, or always designedly held prisoner. It would be worse than useless now to make any inquiries, because it would be dangerous.	- Да, вот что еще, - сказал мистер Лорри внушительным гоном, надеясь, что это поможет ему завладеть ее вниманием: - его нашли под другим именем, настоящее его имя давно забыто,- либо его очень уж долго скрывали; и теперь, конечно, бессмысленно, чтобы не сказать больше, выяснять, как все это случилось: забыли о нем, и он оказался вычеркнутым из жизни на долгие годы, или его умышленно держали в темнице все это время, - всякие попытки выяснить что-либо более чем бесполезны, они крайне опасны.
Better not to mention the subject, anywhere or in any way, and to remove him-for a while at all events-out of France.	Лучше даже и не заикаться об этом нигде, ни при каких обстоятельствах и увезти его из Франции, по крайней мере на некоторое время.

Even I, safe as an Englishman, and even Tellson's, important as they are to French credit, avoid all naming of the matter.	Даже я, хотя мне, как англичанину, нечего опасаться, даже банкирский дом Теллсона, который пользуемся большим влиянием во Франции, ибо он предоставляет ей кредит, даже мы избегаем называть какие-либо имена, связанные с этим делом.
I carry about me, not a scrap of writing openly referring to it. This is a secret service altogether.	У меня с собой нет никаких бумаг, все, что касается этого дела, держится в строжайшем секрете.
My credentials, entries, and memoranda, are all comprehended in the one line,	Мои полномочия, рекомендации, памятные заметки, - все запечатлено в двух словах
'Recalled to Life;' which may mean anything.	"Возвращен к жизни", а под этим можно подразумевать, что угодно.
But what is the matter!	Но что это?
She doesn't notice a word!	Она ничего не слышит!..
Miss Manette!"	Мисс Манетт! Мисс Манетт!
Perfectly still and silent, and not even fallen back in her chair, she sat under his hand, utterly insensible; with her eyes open and fixed upon him, and with that last expression looking as if it were carved or branded into her forehead.	Безмолвная, недвижимая, она сидела в полном оцепенении, ухватившись за его руку и даже не откинувшись на спинку кресла. Глаза ее были открыты и устремлены на пего, и на лице было все то же выражение ужаса, как будто вырезанное или выжженное в этой складке между бровями.
So close was her hold upon his arm, that he feared to detach himself lest he should hurt her; therefore he called out loudly for assistance without moving.	Пальцы ее с такой силой впились в его руку, что он не решался разжать их, боясь сделать ей больно, и, не двигаясь с места, стал громко звать на помощь.
A wild-looking woman, whom even in his agitation, Mr. Lorry observed to be all of a red colour, and to have red hair, and to be dressed in some extraordinary tight-fitting fashion, and to have on her head a most wonderful bonnet like a Grenadier wooden measure, and good measure too, or a great Stilton cheese, came running into the room in advance of the inn servants, and soon settled the question of his detachment from the poor young lady, by laying a brawny hand upon his chest, and sending him flying back against the nearest wall.	Какая-то исступленная особа стремглав влетела в комнату, и, как ни взволнован был мистер Лорри, он успел заметить, что вся она красная, и волосы у нее красные, а платье невообразимо обужено, на голове какой-то удивительный колпак, смахивающий то ли на гренадерский походный котелок довольно внушительных размеров, то ли на большой круг стилтокского сыра; она ворвалась в комнату, оттеснив сбежавшихся слуг, и мигом отцепила мистера Лорри от молодой леди, двинув его своей здоровенной ручищей в грудь с такой силой, что он отлетел к стене.
("I really think this must be a man!" was Mr. Lorry's breathless reflection, simultaneously with his coming against the wall.)	("А ведь это, должно быть, мужчина!" -пронеслось в голове у мистера Лорри в тот миг, когда он стукнулся о стену.)
"Why, look at you all!" bawled this figure, addressing the inn servants.	- Ну, что вы тут выстроились? - гаркнула особа на столпившихся слуг.
"Why don't you go and fetch things, instead of standing there staring at me?	- Нечего пялить глаза, чего вы во мне не видали?

I am not so much to look at, am I? Why don't you go and fetch things? I'll let you know, if you don't bring smelling-salts, cold water, and vinegar, quick, I will."	А ну-ка, несите сюда все, что нужно! нюхательной соли, воды, уксуса! да поворачивайтесь быстрей, а не то вы у меня такого дождетесь!
There was an immediate dispersal for these restoratives, and she softly laid the patient on a sofa, and tended her with great skill and gentleness: calling her "my precious!" and "my bird!" and spreading her golden hair aside over her shoulders with great pride and care.	Прислуга мигом разбежалась за всеми этими оживляющими средствами, а она осторожно перенесла свою пациентку на диван и очень ловко и бережно уложила ее, приговаривая: "Ах ты мое сокровище! птичка ты моя!" - заботливо и с умиленной гордостью откидывая со лба ее золотые кудри.
"And you in brown!" she said, indignantly turning to Mr. Lorry; "couldn't you tell her what you had to tell her, without frightening her to death?	- А вы-то, сюртук коричневый, - с негодованием обрушилась она на мистера Лорри, - неужели же вы не могли сказать ей то, что вам требовалось, так, чтобы не напугать ее до смерти?
Look at her, with her pretty pale face and her cold hands.	Поглядите, какая она бледная!
Do you call that being a Banker?"	А ручки-то как лед, и это у вас называется "банковский служащий"?
Mr. Lorry was so exceedingly disconcerted by a question so hard to answer, that he could only look on, at a distance, with much feebler sympathy and humility, while the strong woman, having banished the inn servants under the mysterious penalty of "letting them know" something not mentioned if they stayed there, staring, recovered her charge by a regular series of gradations, and coaxed her to lay her drooping head upon her shoulder.	Мистер Лорри был до такой степени озадачен этим вопросом, на который было трудно что-нибудь ответить, что не нашелся ничего сказать и только сочувственно и смиренно смотрел издали, как эта могучая особа, мгновенно разогнавши всех слуг загадочной угрозой дождаться от нее чего-то неудобосказуемого, если они сию же минуту не уберутся вон, теперь заботливо отхаживала свою питомицу и, наконец, приведя ее в чувство, положила ее головку себе на плечо.
"I hope she will do well now," said Mr. Lorry.	- Надеюсь, у нее это скоро пройдет, - выговорил мистер Лорри.
"No thanks to you in brown, if she does.	- Да, но вы-то здесь при чем, сюртук коричневый, уж вас-то благодарить не за что!
My darling pretty!"	Бедняжка моя!
"I hope," said Mr. Lorry, after another pause of feeble sympathy and humility, "that you accompany Miss Manette to France?"	- Я полагаю, - сказал мистер Лорри, помолчав некоторое время, с тем же сочувственным и смиренным видом, - вы сопровождаете мисс Манетт во Францию?
"A likely thing, too!" replied the strong woman.	- Тоже выдумали! - огрызнулась могучая особа.
"If it was ever intended that I should go across salt water, do you suppose Providence would have cast my lot in an island?"	- Да если бы мне на роду было написано по морям плавать, разве судьба забросила бы меня на остров?
This being another question hard to answer, Mr. Jarvis Lorry withdrew to consider it.	Так как и на этот вопрос было столь же трудно ответить, мистер Джарвис Лорри удалился к себе в комнату, дабы поразмыслить над ним.
V. The Wine-shop	Глава V Винный погреб

A large cask of wine had been dropped and broken, in the street.	Большая бочка с вином упала и разбилась на улице.
The accident had happened in getting it out of a cart; the cask had tumbled out with a run, the hoops had burst, and it lay on the stones just outside the door of the wine-shop, shattered like a walnut-shell.	Это случилось, когда ее снимали с телеги: ее уронили на мостовую, обручи полопались, и бочка, треснув, как скорлупа ореха, лежала теперь па земле у самого порога винного погребка.
All the people within reach had suspended their business, or their idleness, to run to the spot and drink the wine.	Все, кто ни был поблизости, бросили свои дела, или ничего-не-деланье, и ринулись к месту происшествия пить вино.
The rough, irregular stones of the street, pointing every way, and designed, one might have thought, expressly to lame all living creatures that approached them, had dammed it into little pools; these were surrounded, each by its own jostling group or crowd, according to its size.	Неровные, грубо обтесанные камни мостовой, торчавшие торчком, словно нарочно для того, чтобы калечить всякого, кто осмелится на них ступить, задержали винный поток и образовали маленькие запруды, и около каждой такой запруды (смотря по ее размерам) теснились кучки или толпы жаждущих.
Some men kneeled down, made scoops of their two hands joined, and sipped, or tried to help women, who bent over their shoulders, to sip, before the wine had all run out between their fingers. Others, men and women, dipped in the puddles with little mugs of mutilated earthenware, or even with handkerchiefs from women's heads, which were squeezed dry into infants' mouths; others made small mud-embankments, to stem the wine as it ran; others, directed by lookers-on up at high windows, darted here and there, to cut off little streams of wine that started away in new directions; others devoted themselves to the sodden and lee-dyed pieces of the cask, licking, and even champing the moister wine-rotted fragments with eager relish.	Мужчины, стоя на коленях, зачерпывали вино, просто руками, сложив их ковшиком, и тут же и пили и давали пить женщинам, которые, нагнувшись через их плечи, жадно припадали губами к их рукам, торопясь сделать несколько глотков, прежде чем вино утечет между пальцев; другие - и мужчины и женщины - черпали вино осколками битой посуды или просто окунали платок, снятый с головы, и тут же выжимали его детишкам в рот; некоторые сооружали из грязи нечто вроде плотинок, дабы задержать винный поток, и, следуя указаниям наблюдателей, высунувшихся из окон, бросались то туда, то сюда, пытаясь преградить дорогу бегущим во все стороны ручьям; а кое-кто хватался за пропитанные винной гущей клепки и жадно вылизывал, сосал и даже грыз набухшее вином дерево.
There was no drainage to carry off the wine, and not only did it all get taken up, but so much mud got taken up along with it, that there might have been a scavenger in the street, if anybody acquainted with it could have believed in such a miraculous presence.	Здесь не было водостока, вину некуда было уйти с мостовой, и ее не только всю осушили, не оставив ни капли, но вместе с вином поглотили такое количество грязи, что можно было подумать, уж не прошелся ли здесь старательный метельщик метлой и скребком, - да только вряд ли кто-либо из здешних жителей способен был представить себе такое чудо.
A shrill sound of laughter and of amused voices-voices of men, women, and children-resounded in the street while this wine game lasted.	Звонкий хохот, изумленные возгласы, мужские, женские, детские голоса разносились по всей улице, пока шла эта охота за вином.
There was little roughness in the sport, and much playfulness.	В этом не было никакого буйства, просто всем стало очень весело.

There was a special companionship in it, an observable inclination on the part of every one to join some other one, which led, especially among the luckier or lighter-hearted, to frolicsome embraces, drinking of healths, shaking of hands, and even joining of hands and dancing, a dozen together.	Всех объединяло чувство какого-то необыкновенного подъема, желание не отставать от других, готовность помочь друг другу, а у людей более удачливых или беспечных по натуре чувства эти проявлялись более бурно, - они бросались целоваться, обнимались, жали руки направо и налево, пили за здоровье друг друга или целой компанией в обнимку пускались в пляс.
When the wine was gone, and the places where it had been most abundant were raked into a gridiron-pattern by fingers, these demonstrations ceased, as suddenly as they had broken out.	Когда все вино было выпито и колдобины, где оно собиралось особенно обильно, были так тщательно выскоблены, что на камнях мостовой вдоль и поперек отпечатались следы множества пальцев, - шумное оживленье кончилось так же внезапно, как и началось.
The man who had left his saw sticking in the firewood he was cutting, set it in motion again; the women who had left on a door-step the little pot of hot ashes, at which she had been trying to soften the pain in her own starved fingers and toes, or in those of her child, returned to it; men with bare arms, matted locks, and cadaverous faces, who had emerged into the winter light from cellars, moved away, to descend again; and a gloom gathered on the scene that appeared more natural to it than sunshine.	Человек, оторвавшийся от пилки дров и оставивший пилу в полене, снова пустил ее в ход; женщина, бросившая на пороге горшок с горячей золой, которым она пыталась отогреть окоченевшие от холода скрюченные пальцы или посиневшие ручки и ножки своего ребенка, снова схватила горшок; мужчины с засученными рукавами, нечесаные, всклокоченные, с бледными испитыми лицами, выскочившие из своих подвалов на зимний дневной свет, снова поплелись к себе, и на улице воцарилось мрачное унынье, более свойственное ей, нежели веселье.
The wine was red wine, and had stained the ground of the narrow street in the suburb of Saint Antoine, in Paris, where it was spilled.	Вино было красное, и от него по всей мостовой узкой улочки в парижском предместье Сент-Антуан[11], где разбилась бочка, остались красные пятна.
It had stained many hands, too, and many faces, and many naked feet, and many wooden shoes.	И у многих лицо, руки, деревянные башмаки или разутые ноги словно окрасились кровью.
The hands of the man who sawed the wood, left red marks on the billets; and the forehead of the woman who nursed her baby, was stained with the stain of the old rag she wound about her head again.	Руки человека, пилившего дрова, оставляли красные следы на поленьях; а на лбу женщины с ребенком осталось красное пятно от платка, который она только что окунала в вино, а теперь снова повязала на голову.
Those who had been greedy with the staves of the cask, had acquired a tigerish smear about the mouth; and one tall joker so besmirched, his head more out of a long squalid bag of a nightcap than in it, scrawled upon a wall with his finger dipped in muddy wine-lees-BLOOD.	У тех, кто облизывал и сосал клепки бочки, рот стал точно окровавленная пасть тигра; а какой-то верзила-зубоскал, в рваном колпаке, свисавшем, как мешок, у него с макушки, весь вымазавшийся вином, обмакнул палец в винную гущу и вывел на стене: кровь.
The time was to come, when that wine too would be spilled on the street-stones, and when the stain of it would be red upon many there.	Уже недалек тот час, когда и это вино прольется на мостовую и оставит свои следы на очень и очень многих.

And now that the cloud settled on Saint Antoine, which a momentary gleam had driven from his sacred countenance, the darkness of it was heavy-cold, dirt, sickness, ignorance, and want, were the lords in waiting on the saintly presence-nobles of great power all of them; but, most especially the last.	А сейчас в Сент-Антуанском предместье снова воцарился привычный мрак, изгнанный на мгновенье светлым лучом радости, нечаянно заглянувшим в эти запретные владенья, где хозяйничают холод, грязь, болезни, невежество, нужда - все знатные владыки, и в особенности Нужда, самая могущественная из всех.
Samples of a people that had undergone a terrible grinding and regrinding in the mill, and certainly not in the fabulous mill which ground old people young, shivered at every corner, passed in and out at every doorway, looked from every window, fluttered in every vestige of a garment that the wind shook.	Люди, раздавленные ею, словно чудовищными жерновами, - только, конечно, не той легендарной мельницы, что превращает стариков в молодых, -попадаются на каждом шагу, их можно увидеть в каждой подворотне, они выходят из дверей каждого дома, выглядывают из каждого окна, дрожат в своих лохмотьях на всех перекрестках.
The mill which had worked them down, was the mill that grinds young people old; the children had ancient faces and grave voices; and upon them, and upon the grown faces, and ploughed into every furrow of age and coming up afresh, was the sigh, Hunger. It was prevalent everywhere.	Мельница, измолотившая их, перемалывает молодых в стариков. У детей старческие лица и угрюмые не по-детски голоса. И на каждом детском и взрослом лице, на каждой старческой -давней или едва намечающейся - морщине лежит печать Голода.
Hunger was pushed out of the tall houses, in the wretched clothing that hung upon poles and lines; Hunger was patched into them with straw and rag and wood and paper; Hunger was repeated in every fragment of the small modicum of firewood that the man sawed off; Hunger stared down from the smokeless chimneys, and started up from the filthy street that had no offal, among its refuse, of anything to eat.	Голод накладывает руку на все, Голод лезет из этих невообразимых домов, из убогого тряпья, развешенного на заборах и веревках; Голод прячется в подвалах, затыкая щели и окна соломой, опилками, стружками, клочками бумаги; Голод заявляет о себе каждой щепкой, отлетевшей от распиленного полена; Г олод глазеет из печных труб, из которых давно уже не поднимается дым, смердит из слежавшегося мусора, в котором тщетно было бы пытаться найти какие-нибудь отбросы.
Hunger was the inscription on the baker's shelves, written in every small loaf of his scanty stock of bad bread; at the sausage-shop, in every dead-dog preparation that was offered for sale.	"Голод" - написано на полках булочника, на каждом жалком ломте его скудных запасов мякинного хлеба, и на прилавках колбасных, торгующих изделиями из стервятины, из мяса дохлых собак.
Hunger rattled its dry bones among the roasting chestnuts in the turned cylinder; Hunger was shred into atomics in every farthing porringer of husky chips of potato, fried with some reluctant drops of oil.	Г олод щелкает своими иссохшими костями в жаровнях, где жарят каштаны; Голод скрипит на дне каждой оловянной посудины с крошевом из картофельных очистков, сдобренных несколькими каплями прогорклого оливкового масла.
Its abiding place was in all things fitted to it. A narrow winding street, full of offence and stench, with other narrow winding streets diverging, all peopled by rags and nightcaps, and all smelling of rags and nightcaps, and all visible things with a brooding look upon them that looked ill.	Голод здесь у себя дома, и все здесь подчинено ему: узкая кривая улица, грязная и смрадная, и разбегающиеся от нее такие же грязные и смрадные переулки, где ютится голытьба в зловонных отрепьях и колпаках, и все словно глядит исподлобья мрачным, насупленным взглядом, не предвещающим ничего доброго.
In the hunted air of the people there was yet some wild-beast thought of the possibility of turning at bay.	На лицах загнанных людей нет-нет да и проскальзывает свирепое выражение затравленного зверя, готового броситься на своих преследователей.

Depressed and slinking though they were, eyes of fire were not wanting among them; nor compressed lips, white with what they suppressed; nor foreheads knitted into the likeness of the gallows-rope they mused about enduring, or inflicting.	Но как они ни забиты, ни принижены, у многих в глазах вспыхивает огонь, губы плотно стиснуты, а в суровых складках, бороздящих нахмуренные лбы, проступают налитые кровью жилы, похожие на веревки для виселицы, на которой либо им самим суждено кончить жизнь, либо они кого-нибудь вздернут.
The trade signs (and they were almost as many as the shops) were, all, grim illustrations of Want.	Торговые вывески - а их примерно столько же, сколько и лавок, - повсюду с зловещей наглядностью изображают нужду.
The butcher and the porkman painted up, only the leanest scrags of meat; the baker, the coarsest of meagre loaves.	На мясной и колбасной красуются не мясные туши, а какие-то остовы, на пекарне - жалкие ломти серого хлеба.
The people rudely pictured as drinking in the wine-shops, croaked over their scanty measures of thin wine and beer, and were gloweringly confidential together.	Фигуры пьющих, намалеванные на вывесках питейных, сидят, нагнувшись над крохотными стопками с остатками мутного вина или над кружками с пивом, и вид у них грозный, точно у заговорщиков.
Nothing was represented in a flourishing condition, save tools and weapons; but, the cutler's knives and axes were sharp and bright, the smith's hammers were heavy, and the gunmaker's stock was murderous.	И ни в одной лавке не выставлено ничего хоть сколько-нибудь добротного, кроме ремесленных орудий да оружия. Да! Ножи и топоры у ножовщика отточены и сверкают; и молотки у кузнечных дел мастера - увесистые, а у оружейника большой выбор смертоносного оружия.
The crippling stones of the pavement, with their many little reservoirs of mud and water, had no footways, but broke off abruptly at the doors.	Выщербленная булыжная мостовая с ямами и ухабами, где не пересыхают лужи и грязь, упирается, за отсутствием тротуаров, прямо в дома.
The kennel, to make amends, ran down the middle of the street-when it ran at alname = "note" which was only after heavy rains, and then it ran, by many eccentric fits, into the houses.	Зато сточная вода бежит по самой середине улицы, если только она не стоит, а бежит, что случается лишь во время проливного дождя, и тогда она мчится без удержу, затопляя все, что ни попадя, и низвергается в дома.
Across the streets, at wide intervals, one clumsy lamp was slung by a rope and pulley; at night, when the lamplighter had let these down, and lighted, and hoisted them again, a feeble grove of dim wicks swung in a sickly manner overhead, as if they were at sea.	Поперек через всю улицу, на довольно большом расстоянии друг от друга, висят на веревках с блоками железные фонари. Вечером, когда фонарщик опускает их, чтобы зажечь, а потом снова поднимает наверх, мутные точки тускло мигающих огней качаются на ветру, словно огни корабля, попавшего в шторм.
Indeed they were at sea, and the ship and crew were in peril of tempest.	Да шторм и в самом деле надвигается, и кораблю и его команде грозит разъяренная стихия.
For, the time was to come, when the gaunt scarecrows of that region should have watched the lamplighter, in their idleness and hunger, so long, as to conceive the idea of improving on his method, and hauling up men by those ropes and pulleys, to flare upon the darkness of their condition.	Ибо близится время, когда эти отощавшие пугала из предместья, наглядевшись вдосталь на фонарщика, надумают с голодухи и от нечего делать, а не станет ли у них посветлее, ежели они сами попробуют орудовать веревкой с блоком и не лучше ли вешать людей вместо фонарей.

But, the time was not come yet; and every wind that blew over France shook the rags of the scarecrows in vain, for the birds, fine of song and feather, took no warning.	Но это время еще не пришло, и ветер, ревущий над Францией, напрасно раздувает и треплет лохмотья пугал - голосистые птички в роскошном оперенье беспечно порхают, не замечая их.
The wine-shop was a corner shop, better than most others in its appearance and degree, and the master of the wine-shop had stood outside it, in a yellow waistcoat and green breeches, looking on at the struggle for the lost wine.	Винный погребок помещался в доме на углу улицы и выделялся среди соседних домишек своим более зажиточным и опрятным видом. Хозяин заведения, в желтом жилете и зеленых штанах, стоя в дверях, смотрел, как народ бросился собирать хлынувшее ручьями вино.
"It's not my affair," said he, with a final shrug of the shoulders. "The people from the market did it.	- А мне что за дело, - промолвил он, пожав плечами, - возчики с рынка везли, им и отвечать.
Let them bring another."	Пусть привезут другую.
There, his eyes happening to catch the tall joker writing up his joke, he called to him across the way:	Тут взгляд его упал на долговязого зубоскала, выписывавшего на стене свои каракули, и он окликнул его через улицу:
"Say, then, my Gaspard, what do you do there?"	- Эй, Гаспар! Ты что это там вытворяешь?
The fellow pointed to his joke with immense significance, as is often the way with his tribe.	Шутник с многозначительным видом, какой любят напускать на себя зубоскалы, ткнул пальцем в написанное им слово.
It missed its mark, and completely failed, as is often the way with his tribe too.	Но на этот раз он просчитался, шутка его не имела успеха, впрочем это нередко бывает с шутниками.
"What now? Are you a subject for the mad hospital?" said the wine-shop keeper, crossing the road, and obliterating the jest with a handful of mud, picked up for the purpose, and smeared over it.	- Да ты с ума сошел? - прикрикнул па него хозяин погребка и, перейдя через улицу, зачерпнул с земли пригоршню жидкой грязи и замазал надпись.
"Why do you write in the public streets?	- Что это тебе вздумалось писать этакое на улице?
Is there-tell me thou-is there no other place to write such words in?"	Или у тебя другого места нет, где ты мог бы записать для себя это слово?
In his expostulation he dropped his cleaner hand (perhaps accidentally, perhaps not) upon the joker's heart.	Отчитывая его, он (нечаянно, а может быть, и нет) положил чистую руку ему на грудь.
The joker rapped it with his own, took a nimble spring upward, and came down in a fantastic dancing attitude, with one of his stained shoes jerked off his foot into his hand, and held out.	Шутник хлопнул себя рукой по тому же месту и, сдернув с ноги измазанный вином башмак, подкинул его высоко в воздух, подпрыгнул, поймал и, держа над головой, застыл в какой-то замысловатой фигуре танца.
A joker of an extremely, not to say wolfishly practical character, he looked, under those circumstances.	Видно, это был прирожденный шутник, но сейчас его ухмыляющаяся физиономия, измазанная винной гущей, сильно напоминала оскаленную волчью пасть.
"Put it on, put it on," said the other.	- Надень, надень башмак! - сказал хозяин лавки.
"Call wine, wine; and finish there."	- И не называй вино иначе, как вином!
With that advice, he wiped his soiled hand upon the joker's dress, such as it was-quite deliberately, as having dirtied the hand on his account; and then recrossed the road and entered the wine-shop.	- С этими словами он спокойно вытер свою грязную ладонь о лохмотья шутника, ибо из-за него же он и выпачкал руку, а затем пошел через улицу к себе в погребок.

This wine-shop keeper was a bull-necked, martial-looking man of thirty, and he should have been of a hot temperament, for, although it was a bitter day, he wore no coat, but carried one slung over his shoulder. His shirt-sleeves were rolled up, too, and his brown arms were bare to the elbows. Neither did he wear anything more on his head than his own crisply-curling short dark hair.	Хозяин винного погребка был крепкий, плечистый мужчина лет тридцати с лишним, с солдатской выправкой и, по-видимому, горячий человек, потому что даже в такой холод носил камзол внакидку через одно плечо и ходил с засученными до локтей рукавами и с непокрытой головой, если не считать густой шапки черных вьющихся, коротко подстриженных волос.
He was a dark man altogether, with good eyes and a good bold breadth between them. Good-humoured looking on the whole, but implacable-looking, too; evidently a man of a strong resolution and a set purpose; a man not desirable to be met, rushing down a narrow pass with a gulf on either side, for nothing would turn the man.	Лицо у него было смуглое, с большими, широко расставленными глазами, а взгляд довольно приветливый; видно было, что это человек решительный, и если уж он что задумал, так доведет до конца; не приведи бог никому столкнуться с таким на узкой дорожке над пропастью, - ничто не заставит его ни отступить, ни свернуть.
Madame Defarge, his wife, sat in the shop behind the counter as he came in.	В зальце, куда он вошел, сидела за стойкой его супруга, мадам Дефарж.
Madame Defarge was a stout woman of about his own age, with a watchful eye that seldom seemed to look at anything, a large hand heavily ringed, a steady face, strong features, and great composure of manner.	Мадам Дефарж была дородная женщина, примерно тех же лет что и ее супруг, с внимательно настороженным взглядом, который редко на чем-нибудь задерживался: у нее были большие руки, унизанные кольцами, спокойное лицо с твердыми чертами и удивительно невозмутимая манера держаться.
There was a character about Madame Defarge, from which one might have predicated that she did not often make mistakes against herself in any of the reckonings over which she presided.	Глядя на нее, сразу можно было сказать, что мадам Дефарж, с какими бы сложными расчетами ей не пришлось иметь дело, - вряд ли позволит себя обсчитать.
Madame Defarge being sensitive to cold, was wrapped in fur, and had a quantity of bright shawl twined about her head, though not to the concealment of her large earrings.	Мадам Дефарж была особа зябкая и куталась в меховую душегрейку, а голова ее была обмотана яркой шалью, которая, однако, не закрывала крупных серег, болтавшихся у нее в ушах.
Her knitting was before her, but she had laid it down to pick her teeth with a toothpick.	Перед ней лежало вязанье, она только что отложила его и, опершись правым локтем на левую руку, ковыряла зубочисткой во рту.
Thus engaged, with her right elbow supported by her left hand, Madame Defarge said nothing when her lord came in, but coughed just one grain of cough.	Когда вошел ее супруг, мадам Дефарж не произнесла ни слова, а только слегка кашлянула.
This, in combination with the lifting of her darkly defined eyebrows over her toothpick by the breadth of a line, suggested to her husband that he would do well to look round the shop among the customers, for any new customer who had dropped in while he stepped over the way.	Не вынимая зубочистку изо рта, она чуть-чуть приподняла свои тонко очерченные темные брови, и этого, по-видимому, было достаточно, чтобы заставить хозяина оглядеться по сторонам и обратить внимание на новых посетителей, появившихся здесь, пока его не было.
The wine-shop keeper accordingly rolled his eyes about, until they rested upon an elderly gentleman and a young lady, who were seated in a corner.	Хозяин обвел глазами помещение, и взгляд его задержался на пожилом господине и молодой девушке, сидевших в углу.

Other company were there: two playing cards, two playing dominoes, three standing by the counter lengthening out a short supply of wine.	Кроме них, в зале сидели двое за карточной игрой, двое за домино, а еще трое стояли у стойки и потягивали, не торопясь, скудные порции вина.
As he passed behind the counter, he took notice that the elderly gentleman said in a look to the young lady,	Проходя к своему месту за стойкой, хозяин заметил, как пожилой господин показал на него глазами юной девушке, словно говоря:
"This is our man."	"Это он самый!"
"What the devil do you do in that galley there?" said Monsieur Defarge to himself;	"Какого черта вы сюда затесались? - подумал мосье Дефарж.
"I don't know you."	- Я вас не знаю".
But, he feigned not to notice the two strangers, and fell into discourse with the triumvirate of customers who were drinking at the counter.	Но он сделал вид, что не замечает этих людей, и вступил в разговор с триумвиратом, выпивавшим у стойки.
"How goes it, Jacques?" said one of these three to Monsieur Defarge.	- Ну, что там творится, Жак? - спросил его один из Этих троих.
"Is all the spilt wine swallowed?"	- Все вино вылакали?
"Every drop, Jacques," answered Monsieur Defarge.	- Все до капли, Жак, - отвечал мосье Дефарж.
When this interchange of Christian name was effected, Madame Defarge, picking her teeth with her toothpick, coughed another grain of cough, and raised her eyebrows by the breadth of another line.	Едва только было произнесено это имя, мадам Дефарж, не оставляя своей зубочистки, снова тихонько кашлянула, и брови ее поднялись чуть повыше.
"It is not often," said the second of the three, addressing Monsieur Defarge, "that many of these miserable beasts know the taste of wine, or of anything but black bread and death.	- А многим ли из этих тварей несчастных, -заметил Дефаржу другой из той же троицы, -случается когда глотнуть винца или чего другого, кроме черствого хлеба да смерти!
Is it not so, Jacques?"	Верно я говорю, Жак?
"It is so, Jacques," Monsieur Defarge returned.	- Верно, Жак, - отозвался мосье Дефарж.
At this second interchange of the Christian name, Madame Defarge, still using her toothpick with profound composure, coughed another grain of cough, and raised her eyebrows by the breadth of another line.	Когда это имя прозвучало вторично, мадам Дефарж, все так же невозмутимо ковыряя во рту зубочисткой, кашлянула еще раз и еще чуть-чуть приподняла брови.
The last of the three now said his say, as he put down his empty drinking vessel and smacked his lips.	Последний из триумвирата сунул на прилавок пустой стакан и, облизывая губы, сказал:
"Ah!	- Эх!
So much the worse!	Чем хуже, тем лучше для этих злосчастных горемык!
A bitter taste it is that such poor cattle always have in their mouths, and hard lives they live, Jacques.	Нахлебались они горького, и жжет у них во рту.
Am I right, Jacques?"	Тяжко им приходится, правда, Жак?
"You are right, Jacques," was the response of Monsieur Defarge.	- Правда, Жак, - согласился мосье Дефарж.

This third interchange of the Christian name was completed at the moment when Madame Defarge put her toothpick by, kept her eyebrows up, and slightly rustled in her seat.	Когда это имя было произнесено в третий раз, мадам Дефарж отложила зубочистку, повела приподнятыми бровями и слегка задвигалась на стуле.
"Hold then! True!" muttered her husband.	- Да, правда, надо быть осторожней, -пробормотал Дефарж.
"Gentlemen-my wife!"	- Разрешите, господа, - моя жена!
The three customers pulled off their hats to Madame Defarge, with three flourishes.	Трое посетителей сняли шляпы и учтиво поклонились мадам Дефарж.
She acknowledged their homage by bending her head, and giving them a quick look.	Она ответила на их поклон легким кивком и быстро окинула взглядом всех троих.
Then she glanced in a casual manner round the wine-shop, took up her knitting with great apparent calmness and repose of spirit, and became absorbed in it.	Затем мельком посмотрела по сторонам и все с тем же невозмутимым видом спокойно принялась вязать.
"Gentlemen," said her husband, who had kept his bright eye observantly upon her, "good day.	- До свидания, господа! - сказал мосье Дефарж, все время внимательно наблюдавший за своей супругой.
The chamber, furnished bachelor-fashion, that you wished to see, and were inquiring for when I stepped out, is on the fifth floor.	- А насчет той меблированной комнаты для одинокого, о которой вы тут справлялись, когда я выходил, - если вам угодно ее посмотреть, так она на пятом этаже.
The doorway of the staircase gives on the little courtyard close to the left here," pointing with his hand, "near to the window of my establishment.	Вход на лестницу вон с того двора, налево, - и он показал рукой в окно.
But, now that I remember, one of you has already been there, and can show the way.	- Но, насколько мне помнится, один из вас уже был там, он вам и покажет дорогу.
Gentlemen, adieu!"	Всего доброго, господа!
They paid for their wine, and left the place.	Они расплатились за вино и вышли.
The eyes of Monsieur Defarge were studying his wife at her knitting when the elderly gentleman advanced from his corner, and begged the favour of a word.	Мосье Дефарж все еще следил взглядом за женой, углубившейся в вязанье, когда пожилой господин, сидевший за столиком в углу, поднялся с места и, подойдя к хозяину, попросил уделить ему несколько минут для разговора.
"Willingly, sir," said Monsieur Defarge, and quietly stepped with him to the door.	- Сделайте ваше одолжение, мосье, - отвечал Дефарж и не спеша направился с ним к выходу.
Their conference was very short, but very decided.	Разговор был очень короткий, но весьма решительный.
Almost at the first word, Monsieur Defarge started and became deeply attentive.	Чуть ли не с первого же слова мосье Дефарж вздрогнул и весь обратился в слух.
It had not lasted a minute, when he nodded and went out.	Они поговорили несколько секунд, затем он кивнул и вышел.
The gentleman then beckoned to the young lady, and they, too, went out.	Пожилой господин в свою очередь шепнул что-то молодой девушке, и они тоже вышли.

Madame Defarge knitted with nimble fingers and steady eyebrows, and saw nothing.	Мадам Дефарж проворно шевелила спицами и на этот раз даже бровью не повела - она ничего не видела.
Mr. Jarvis Lorry and Miss Manette, emerging from the wine-shop thus, joined Monsieur Defarge in the doorway to which he had directed his own company just before.	Мистер Джарвис Лорри и мисс Манетт вышли из погребка и нагнали мосье Дефаржа во дворе, куда он только что направил тех троих. Маленький, грязный, запущенный, вонючий двор вел к сгрудившимся тесной кучей высоким, уродливым, густо заселенным домам.
It opened from a stinking little black courtyard, and was the general public entrance to a great pile of houses, inhabited by a great number of people. In the gloomy tile-paved entry to the gloomy tile-paved staircase, Monsieur Defarge bent down on one knee to the child of his old master, and put her hand to his lips.	Они вошли в темный подъезд с выложенным плитками полом, где у темной каменной лестницы мосье Дефарж опустился на одно колено перед дочерью своего бывшего хозяина и, приложился губами к ее руке.
It was a gentle action, but not at all gently done; a very remarkable transformation had come over him in a few seconds.	Казалось бы - какая почтительность! - однако вид у него был далеко не почтительный.
He had no good-humour in his face, nor any openness of aspect left, but had become a secret, angry, dangerous man.	Напротив, какая-то удивительная перемена произошла с ним за эти несколько секунд; всю его приветливость как рукой сняло, ни следа не осталось от прежнего открытого выражения.
"It is very high; it is a little difficult.	Он производил теперь впечатление скрытного, озлобленного, опасного человека.
Better to begin slowly."	- Высоко очень.
Thus, Monsieur Defarge, in a stern voice, to Mr. Lorry, as they began ascending the stairs.	Трудновато взбираться, лучше потихоньку идти, -сурово обронил мосье Дефарж мистеру Лорри, когда они начали подниматься по лестнице.
"Is he alone?" the latter whispered.	- А он там один? - шепотом спросил мистер Лорри.
"Alone!	- Один!
God help him, who should be with him!" said the other, in the same low voice.	Помилуй бог, да кто же там еще может быть? -также шепотом ответил мосье Дефарж.
"Is he always alone, then?"	- Значит, он всегда один?
"Yes."	- Да
"Of his own desire?"	- По собственному желанию?
"Of his own necessity.	- По необходимости.
As he was, when I first saw him after they found me and demanded to know if I would take him, and, at my peril be discreet-as he was then, so he is now."	Ведь он какой был, когда я его первый раз увидел, когда они меня разыскали и спросили, не возьму ли я его, да только чтоб никто не знал, а то головой отвечу, - такой и остался, и сейчас все такой же.
"He is greatly changed?"	- А очень он изменился?
"Changed!"	- Изменился!

The keeper of the wine-shop stopped to strike the wall with his hand, and mutter a tremendous curse.	Хозяин винной лавки задержал шаг и, стукнув кулаком по стене, громко выругался.
No direct answer could have been half so forcible.	Вряд ли любой другой ответ прозвучал бы убедительнее.
Mr. Lorry's spirits grew heavier and heavier, as he and his two companions ascended higher and higher.	По мере того как они все трое поднимались все выше и выше, на душе у мистера Лорри становилось все тяжелей.
Such a staircase, with its accessories, in the older and more crowded parts of Paris, would be bad enough now; but, at that time, it was vile indeed to unaccustomed and unhardened senses.	Даже и теперь в старых парижских кварталах лестница густонаселенного дома со всем тем, что ей неизменно сопутствует, представляет собой весьма непривлекательное зрелище. Но в те времена для человека непривычного у которого чувства еще не успели притупиться, это было нечто совершенно омерзительное.
Every little habitation within the great foul nest of one high building-that is to say, the room or rooms within every door that opened on the general staircase-left its own heap of refuse on its own landing, besides flinging other refuse from its own windows.	Из каждого жилого угла этого огромного, набитого битком смрадного лежбища, разместившегося внутри многоэтажного дома, другими словами, из каждой квартиры или каморки, дверь которых открывалась на общую лестницу, весь мусор, если не считан, того, что швыряли прямо в окно, выбрасывали на площадку.
The uncontrollable and hopeless mass of decomposition so engendered, would have polluted the air, even if poverty and deprivation had not loaded it with their intangible impurities; the two bad sources combined made it almost insupportable.	Эти слежавшиеся кучи никем не убиравшегося гниющего мусора сами по себе достаточно отравляли воздух, а нищета и нужда привносили в них свой непередаваемый смрад. В результате получалось нечто совершенно непереносимое.
Through such an atmosphere, by a steep dark shaft of dirt and poison, the way lay.	Сквозь вонь, висевшую в темной, узкой, как колодец, насыщенной миазмами лестничной клетке, надо было подняться на самый верх по каменной крутой грязной лестнице.
Yielding to his own disturbance of mind, and to his young companion's agitation, which became greater every instant, Mr. Jarvis Lorry twice stopped to rest. Each of these stoppages was made at a doleful grating, by which any languishing good airs that were left uncorrupted, seemed to escape, and all spoilt and sickly vapours seemed to crawl in.	Охваченный чувством тревоги и невольно заражаясь все усиливающимся смятением своей спутницы, мистер Лорри уже два раза останавливался перевести дух; и оба раза у мрачного, заделанного железной решеткой оконного пролета, через который едва ощутимые токи случайно задержавшегося свежего, неиспорченного воздуха словно стремились ускользнуть, а все тошнотворные зловонные испарения, точно стекаясь отовсюду, так и норовили ворваться внутрь.
Through the rusted bars, tastes, rather than glimpses, were caught of the jumbled neighbourhood; and nothing within range, nearer or lower than the summits of the two great towers of Notre-Dame, had any promise on it of healthy life or wholesome aspirations.	Через заржавленные прутья решетки можно было не столько созерцать, сколько обонять скученные громады домов. И вплоть до величественных башен собора Парижской богоматери, видневшихся вдали, все, что ни громоздилось кругом, было так же неприглядно, невзрачно и не сулило никаких надежд.
At last, the top of the staircase was gained, and they stopped for the third time.	Наконец они дошли до верхней площадки и в третий раз остановились передохнуть.

There was yet an upper staircase, of a steeper inclination and of contracted dimensions, to be ascended, before the garret story was reached.	Здесь начинались ступеньки узенькой крутой лестницы, которая вела на чердак.
The keeper of the wine-shop, always going a little in advance, and always going on the side which Mr. Lorry took, as though he dreaded to be asked any question by the young lady, turned himself about here, and, carefully feeling in the pockets of the coat he carried over his shoulder, took out a key.	Хозяин погребка, который шел немного впереди, все время стараясь держаться тон же стороны, что и мистер Лорри, словно опасаясь, как бы молодая девушка не спросила его о чем-нибудь, повернулся к ним лицом и, порывшись в кармане накинутого на плечо камзола, вытащил ключ.
"The door is locked then, my friend?" said Mr. Lorry, surprised.	- Так вы, значит, на ключ его запираете, любезный? - с изумлением спросил мистер Лорри.
"Ay.	- Запираю.
Yes," was the grim reply of Monsieur Defarge.	Да. - мрачно ответил мосье Дефарж.
"You think it necessary to keep the unfortunate gentleman so retired?"	- Вы что же, считаете необходимым держать несчастного джентльмена под замком?
"I think it necessary to turn the key."	- Я считаю необходимым щелкнуть замком, мосье.
Monsieur Defarge whispered it closer in his ear, and frowned heavily.	- Дефарж сказал это шепотом, нагнувшись к самому уху мистера Лорри, и при этом еще более нахмурился.
"Why?"	- Да зачем же это?
"Why!	- Зачем?
Because he has lived so long, locked up, that he would be frightened-rave-tear himself to pieces-die-come to I know not what harm-if his door was left open."	Затем, что он так долго сидел под замком, что, если оставить дверь открытой, он перепугается насмерть, об стены будет биться, в буйство впадет, изувечит себя или невесть чего натворит.
"Is it possible!" exclaimed Mr. Lorry.	- Может ли это быть? - воскликнул мистер Лоррн.
"Is it possible!" repeated Defarge, bitterly.	- Может! - с горечью повторил Дефарж.
"Yes. And a beautiful world we live in, when it is possible, and when many other such things are possible, and not only possible, but done-done, see you!-under that sky there, every day.	- Да, в таком распрекрасном мире все может быть, не только это, а еще и многое другое, и не только может, а и бывает, черт возьми! - вот здесь, у нас, среди бела дня, каждый день, каждый божий день.
Long live the Devil.	Эх, да что говорить!
Let us go on."	Пошли!
This dialogue had been held in so very low a whisper, that not a word of it had reached the young lady's ears.	Все это говорилось шепотом, и ни одно слово не коснулось слуха молодой девушки.
But, by this time she trembled under such strong emotion, and her face expressed such deep anxiety, and, above all, such dread and terror, that Mr. Lorry felt it incumbent on him to speak a word or two of reassurance.	Она и без того дрожала всем телом, и на лице ее было написано такое смятение, такой страх и -более того - ужас, что мистер Лорри счел своим долгом подбодрить ее.
"Courage, dear miss!	- Мужайтесь, дорогая мисс!
Courage!	Мужайтесь!

Business!	Перед вами дело.
The worst will be over in a moment; it is but passing the room-door, and the worst is over.	Еще немного, и самое худшее будет позади. Осталось только войти в эту дверь, - и самое трудное будет позади!
Then, all the good you bring to him, all the relief, all the happiness you bring to him, begin.	И тогда все благо, которое вы ему несете, спасение, счастье - все это войдет вместе с вами!
Let our good friend here, assist you on that side.	Обопритесь на нашего доброго друга, он поддержит вас с той стороны.
That's well, friend Defarge. Come, now.	Вот и хорошо, любезный Дефарж, теперь идем!
Business, business!"	К делу, к делу!
They went up slowly and softly.	Медленно, осторожно они поднимались по крутым ступенькам вверх.
The staircase was short, and they were soon at the top. There, as it had an abrupt turn in it, they came all at once in sight of three men, whose heads were bent down close together at the side of a door, and who were intently looking into the room to which the door belonged, through some chinks or holes in the wall.	Небольшая лестница скоро кончилась, они очутились на площадке, - и тут перед ними внезапно выросли три фигуры; сблизив головы, они стояли, нагнувшись у низенькой двери, и заглядывали в щель в то самое помещение, куда вела дверь.
On hearing footsteps close at hand, these three turned, and rose, and showed themselves to be the three of one name who had been drinking in the wine-shop.	Услышав сзади шаги, все трое обернулись, и когда они подняли головы, оказалось, что это та самая троица об одном имени, только что выпивавшая у стойки!
"I forgot them in the surprise of your visit," explained Monsieur Defarge.	- Я совсем и забыл про них, вы ведь как снег на голову свалились, - пояснил мосье Дефарж.
"Leave us, good boys; we have business here."	- Проваливайте-ка, ребята! У нас здесь дело есть.
The three glided by, and went silently down.	Те молча один за другим прошмыгнули мимо них и молча стали спускаться по лестнице.
There appearing to be no other door on that floor, and the keeper of the wine-shop going straight to this one when they were left alone, Mr. Lorry asked him in a whisper, with a little anger:	Никакой другой двери здесь не было, и, видя, что Дефарж направляется к ней с ключом, мистер Лорри, подождав, когда те трое скрылись, спросил его возмущенным шепотом:
"Do you make a show of Monsieur Manette?"	- Вы что же, зрелище из этого делаете, показываете мосье Манетта?
"I show him, in the way you have seen, to a chosen few."	- Да, показываю, как видите. Немногим избранным.
"Is that well?"	- Что же, это хорошо - так делать?
"I think it is well."	- Я думаю, что хорошо.
"Who are the few?	- А кто же эти избранные?
How do you choose them?"	И как вы их выбираете?
"I choose them as real men, of my name-Jacques is my name-to whom the sight is likely to do good.	- Я выбираю из тех, кого считаю настоящими людьми, тех, кто носит одно со мной имя, - Жак, -и тех, кому полезно поглядеть на такое зрелище.
Enough; you are English; that is another thing.	Но... что говорить! Вы англичанин, - это совсем другое дело.

Stay there, if you please, a little moment."	Постойте-ка здесь минутку.
With an admonitory gesture to keep them back, he stooped, and looked in through the crevice in the wall.	Он предостерегающе поднял руку, нагнулся и стал смотреть в щель.
Soon raising his head again, he struck twice or thrice upon the door-evidently with no other object than to make a noise there.	Потом выпрямился и раза два-три постучал в дверь, по-видимому только для того, чтобы там услыхали шум.
With the same intention, he drew the key across it, three or four times, before he put it clumsily into the lock, and turned it as heavily as he could.	Затем, очевидно с той же целью, несколько раз громко звякнул ключом прежде, чем всунул его в замочную скважину, и, наконец с шумом повернул его.
The door slowly opened inward under his hand, and he looked into the room and said something.	Дверь медленно отворилась. Он заглянул в комнату и что-то сказал.
A faint voice answered something.	Еле слышный голос ответил ему.
Little more than a single syllable could have been spoken on either side.	Насколько можно было разобрать, и тот и другой произнесли что-то вроде междометия или какое-то коротенькое односложное слово.
He looked back over his shoulder, and beckoned them to enter.	Мосье Дефарж обернулся и поманил их рукой.
Mr. Lorry got his arm securely round the daughter's waist, and held her; for he felt that she was sinking.	Мистер крепко обхватил молодую девушку за талию и, поддерживая ее, чувствовал, что она вот-вот упадет.
"A-a-a-business, business!" he urged, with a moisture that was not of business shining on his cheek. "Come in, come in!"	- Относитесь по-деловому, по-деловому! -подбадривал он ее, а по щекам его, совсем не по-деловому, катились слезы.
"I am afraid of it," she answered, shuddering.	- Мне страшно, я боюсь, - шептала она, трясясь как в ознобе.
"Of it?	- Боитесь?
What?"	Чего?
"I mean of him. Of my father."	- Его... отца!
Rendered in a manner desperate, by her state and by the beckoning of their conductor, he drew over his neck the arm that shook upon his shoulder, lifted her a little, and hurried her into the room.	С какой-то отчаянной решимостью, вызванной и состоянием мисс Манетт и знаками, которыми их настойчиво звал за собой их провожатый, мистер Лорри перекинул себе через шею ее дрожащую руку, лежавшую на его плече, и, приподняв молодую девушку, почти внес ее в комнату.
He sat her down just within the door, and held her, clinging to him.	Он опустил ее на пол у самой двери, не отнимая руки, и она беспомощно прижалась к нему.
Defarge drew out the key, closed the door, locked it on the inside, took out the key again, and held it in his hand.	Дефарж вынул ключ из замка, захлопнул дверь, запер ее изнутри, снова вытащил ключ и повернулся с ключом в руках.
All this he did, methodically, and with as loud and harsh an accompaniment of noise as he could make.	Все это он проделал не спеша, явно стараясь производить как можно больше шума.

Finally, he walked across the room with a measured tread to where the window was. He stopped there, and faced round.	Затем мерным шагом прошел через всю комнату к окну и остановился.
The garret, built to be a depository for firewood and the like, was dim and dark: for, the window of dormer shape, was in truth a door in the roof, with a little crane over it for the hoisting up of stores from the street: unglazed, and closing up the middle in two pieces, like any other door of French construction.	Чердак служил, по-видимому, когда-то складом для дров и угля, - здесь было пыльно и темно; слуховое окно в крыше было, в сущности, низенькой дверью без стекол, а над нею торчал крюк, па который накидывали веревку, чтобы поднимать и опускать вязанки дров или мешки с углем.
To exclude the cold, one half of this door was fast closed, and the other was opened but a very little way.	Дверь открывалась посредине на две створки. Чтобы не студить помещение, одна створка была плотно закрыта, а другая только чуть-чуть приотворена.
Such a scanty portion of light was admitted through these means, that it was difficult, on first coming in, to see anything; and long habit alone could have slowly formed in any one, the ability to do any work requiring nicety in such obscurity.	Свет так скупо проникал в эту щель, что сначала, пока не освоился глаз, в этой темноте почти ничего нельзя было разобрать, и только человек, давно свыкшийся с ней, мог постепенно приспособиться что-то делать и даже справляться с работой, требующей некоторого уменья.
Yet, work of that kind was being done in the garret; for, with his back towards the door, and his face towards the window where the keeper of the wine-shop stood looking at him, a white-haired man sat on a low bench, stooping forward and very busy, making shoes.	Именно такой работой и был занят обитатель чердака, ибо, примостившись на низенькой скамеечке, спиной к двери, и лицом к слуховому окну, у которого остановился хозяин погребка, сидел согнувшись седой человек и старательно тачал башмаки.
VI. The Shoemaker	Глава VI Сапожник
"Good day!" said Monsieur Defarge, looking down at the white head that bent low over the shoemaking.	- Добрый день! - сказал мосье Дефарж, глядя на белую как лунь голову, склонившуюся над работой.
It was raised for a moment, and a very faint voice responded to the salutation, as if it were at a distance:	Голова чуть-чуть приподнялась, и слабый голос ответил очень глухо, словно издалека:
"Good day!"	- Добрый день!
"You are still hard at work, I see?"	- А вы, я вижу, по-прежнему усердно работаете.
After a long silence, the head was lifted for another moment, and the voice replied,	Наступило долгое молчание; потом голова снова чуть приподнялась, и голос ответил:
"Yes-I am working." This time, a pair of haggard eyes had looked at the questioner, before the face had dropped again.	"Да, работаю", испуганные глаза взметнулись на вопрошавшего, и тут же голова снова опустилась.
The faintness of the voice was pitiable and dreadful.	Жалость и содрогание вызывал этот слабый, глухой голос.
It was not the faintness of physical weakness, though confinement and hard fare no doubt had their part in it.	Это была не просто телесная немощность, хотя долгое заключение и скудная пища, конечно, оказали свое действие.
Its deplorable peculiarity was, that it was the faintness of solitude and disuse.	В этом почти беззвучном, невыразительном голосе чувствовалась глухота одиночества, отвычка от человеческой речи.

It was like the last feeble echo of a sound made long and long ago.	Г олос этот был словно последний, чуть слышный отзвук далекого, давно умолкшего эхо.
So entirely had it lost the life and resonance of the human voice, that it affected the senses like a once beautiful colour faded away into a poor weak stain.	Безжизненный, лишенный всякого звучания, присущего человеческому голосу, он вызывал в душе такое же щемящее чувство, какое охватывает вас перед выцветшим полотном, на котором вы тщетно ищете следы прежних живых красок.
So sunken and suppressed it was, that it was like a voice underground.	Невнятный, сдавленный, он словно доносился из-под Земли.
So expressive it was, of a hopeless and lost creature, that a famished traveller, wearied out by lonely wandering in a wilderness, would have remembered home and friends in such a tone before lying down to die.	И так ясно чувствовалось, что это голос человека, утратившего все надежды, погибшего безвозвратно, отчаявшегося, что казалось - вот таким голосом одинокий путник, сбившийся со следа в пустыне, истомленный голодом и жаждой, вымолвит, падая без сил, последнее прости своему дому и своим близким.
Some minutes of silent work had passed: and the haggard eyes had looked up again: not with any interest or curiosity, but with a dull mechanical perception, beforehand, that the spot where the only visitor they were aware of had stood, was not yet empty.	Он продолжал работать не разгибаясь, и прошло несколько минут, прежде чем он снова поднял блуждающий взгляд без какого бы то ни было интереса или любопытства, а тупо и машинально, лишь для того, чтобы убедиться, что то место, где стоял его посетитель, еще не опустело.
"I want," said Defarge, who had not removed his gaze from the shoemaker, "to let in a little more light here.	- Я хочу света немножко прибавить, - сказал Дефарж, не сводя глаз с сапожника.
You can bear a little more?"	- Как вы, потерпите, если будет чуточку посветлей?
The shoemaker stopped his work; looked with a vacant air of listening, at the floor on one side of him; then similarly, at the floor on the other side of him; then, upward at the speaker.	Сапожник оторвался от своей работы и уставился отсутствующим взглядом в пол, сначала направо, потом налево от себя, словно прислушиваясь, потом поднял глаза па говорившего:
"What did you say?"	- Что вы сказали?
"You can bear a little more light?"	- Вы потерпите, если я чуточку посветлее сделаю?
"I must bear it, if you let it in." (Laying the palest shadow of a stress upon the second word.)	- Придется потерпеть. (Что-то вроде слабого намека на ударение послышалось в первом слове.)
The opened half-door was opened a little further, and secured at that angle for the time.	Дефарж отворил чуть пошире приоткрытую створку и закрепил ее в этом положении.
A broad ray of light fell into the garret, and showed the workman with an unfinished shoe upon his lap, pausing in his labour.	Широкая полоса света протянулась по чердаку и осветила сидящего на низкой скамье труженика, который, оторвавшись от своей работы, уронил на колени незаконченный башмак.
His few common tools and various scraps of leather were at his feet and on his bench.	Кое-какие нехитрые инструменты, обрезки и кусочки кожи лежали на полу у его ног и рядом с ним на скамье.
He had a white beard, raggedly cut, but not very long, a hollow face, and exceedingly bright eyes.	На изможденном лице с седой, кое-как подстриженной, не очень длинной бородой выделялись необыкновенно блестящие глаза.

The hollowness and thinness of his face would have caused them to look large, under his yet dark eyebrows and his confused white hair, though they had been really otherwise; but, they were naturally large, and looked unnaturally so.	Будь они самой обычной величины, они все равно казались бы большими на этом исхудалом лице с ввалившимися щеками, под нечесаной копной совершенно белых волос и густыми, все еще темными бровями; но они и в самом деле были большими, а потому казались неестественно огромными.
His yellow rags of shirt lay open at the throat, and showed his body to be withered and worn.	Расстегнутая на груди желтая рваная рубаха позволяла видеть хилое, изнуренное тело.
He, and his old canvas frock, and his loose stockings, and all his poor tatters of clothes, had, in a long seclusion from direct light and air, faded down to such a dull uniformity of parchment-yellow, that it would have been hard to say which was which.	От долгого пребывания взаперти, без воздуха и света, и сам он, и его заношенная холщовая блуза, и спускавшиеся складками чулки, и вся обратившаяся в лохмотья остальная одежда - все стало какого-то одинаково тусклого пергаментно-желтого цвета, он точно сросся с надетым на нем тряпьем.
He had put up a hand between his eyes and the light, and the very bones of it seemed transparent.	Когда он поднес руку к глазам, заслоняясь от света, даже все кости на ней, казалось, просвечивали.
So he sat, with a steadfastly vacant gaze, pausing in his work.	Отложив работу, он сидел и смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом.
He never looked at the figure before him, without first looking down on this side of himself, then on that, as if he had lost the habit of associating place with sound; he never spoke, without first wandering in this manner, and forgetting to speak.	Он ни разу не поднял глаз на стоявшего перед ним человека, не поглядев сначала куда-то вниз, по сторонам, направо и налево от себя, как будто он разучился понимать, откуда доносится звук. И когда его о чем-нибудь спрашивали, он тоже сначала озирался и не сразу вспоминал, что надо ответить.
"Are you going to finish that pair of shoes to-day?" asked Defarge, motioning to Mr. Lorry to come forward.	- Вы сегодня кончите эти башмаки? - спросил мосье Дефарж, кивая мистеру Лорри, чтобы тот подошел поближе.
"What did you say?"	- Вы что-то сказали?
"Do you mean to finish that pair of shoes to-day?"	- Вы как, думаете сегодня кончить эти башмаки?
"I can't say that I mean to. I suppose so. I don't know."	- Я... не могу сказать... Я надеюсь... Не знаю.
But, the question reminded him of his work, and he bent over it again.	Однако вопрос этот заставил его вспомнить о работе, и он, снова нагнувшись, взялся за башмак.
Mr. Lorry came silently forward, leaving the daughter by the door.	Мистер Лорри оставил его дочь у двери и тихонько подошел к окну.
When he had stood, for a minute or two, by the side of Defarge, the shoemaker looked up.	Он остановился рядом с Дефаржем, и прошло, должно быть, минуты две-три, прежде чем сапожник поднял глаза.
He showed no surprise at seeing another figure, but the unsteady fingers of one of his hands strayed to his lips as he looked at it (his lips and his nails were of the same pale lead-colour), and then the hand dropped to his work, and he once more bent over the shoe.	Он не удивился, увидев другого человека, только поднес дрожащие пальцы к губам (и губы и ногти у него были одного и того же бледно-свинцового цвета), и опять рука его опустилась и он снова согнулся над работой.
The look and the action had occupied but an instant.	На все это ушло разве что несколько секунд.

"You have a visitor, you see," said Monsieur Defarge.	- Видите, к вам посетитель пришел, - сказал мосье Дефарж.
"What did you say?"	- Что вы сказали?
"Here is a visitor."	- Посетитель к вам.
The shoemaker looked up as before, but without removing a hand from his work.	Сапожник опять поднял глаза, не оставляя работы.
"Come!" said Defarge.	- Послушайте-ка! - сказал Дефарж.
"Here is monsieur, who knows a well-made shoe when he sees one.	- Мосье знает толк в хорошей сапожной работе.
Show him that shoe you are working at.	Покажите-ка ему башмак, который вы сейчас делаете.
Take it, monsieur."	Возьмите, мосье.
Mr. Lorry took it in his hand.	Мистер Лорри взял башмак.
"Tell monsieur what kind of shoe it is, and the maker's name."	- Мосье спрашивает, что это за башмак и как зовут мастера, который его делал.
There was a longer pause than usual, before the shoemaker replied:	На этот раз молчание длилось дольше обычного, прежде чем он собрался ответить.
"I forget what it was you asked me.	- Я забыл, о чем вы спросили.
What did you say?"	Что вы сказали?
"I said, couldn't you describe the kind of shoe, for monsieur's information?"	- Я говорю, не можете ли вы рассказать мосье, что это за башмак.
"It is a lady's shoe. It is a young lady's walking-shoe.	- Это дамский башмак, на прогулку ходить, для молодой особы.
It is in the present mode.	Такие сейчас в моде.
I never saw the mode.	Я моды не видал.
I have had a pattern in my hand."	У меня в руках образец был.
He glanced at the shoe with some little passing touch of pride.	- Он поглядел на свой башмак, и даже что-то похожее на гордость мелькнуло на его лице.
"And the maker's name?" said Defarge.	- А как мастера зовут? - спросил Дефарж.
Now that he had no work to hold, he laid the knuckles of the right hand in the hollow of the left, and then the knuckles of the left hand in the hollow of the right, and then passed a hand across his bearded chin, and so on in regular changes, without a moment's intermission.	Теперь, когда руки его остались без дела, он непрерывно поглаживал то пальцы левой руки правой рукой, то пальцы правой руки - левой, затем проводил рукой по бороде, и так без конца, не останавливаясь, повторяя одно за другим все те же движения.
The task of recalling him from the vagrancy into which he always sank when he had spoken, was like recalling some very weak person from a swoon, or endeavouring, in the hope of some disclosure, to stay the spirit of a fast-dying man.	Завладеть его вниманием, извлечь из этой забывчивости, в которую он впадал всякий, раз после того, как из него с трудом удавалось вытянуть несколько слов, стоило немалых усилий, - все равно как привести в чувство лежащего в обмороке больного или пытаться продлить последние минуты умирающего, дабы вырвать у него какое-то признание

"Did you ask me for my name?"	- Вы мое имя спрашиваете?
"Assuredly I did."	- Ну да, разумеется ваше!
"One Hundred and Five, North Tower."	- Сто пятый, Северная башня.
"Is that all?"	- И все?
"One Hundred and Five, North Tower."	- Сто пятый, Северная башня.
With a weary sound that was not a sigh, nor a groan, he bent to work again, until the silence was again broken.	И, словно обессилев, с каким-то не то вздохом, не то стоном, он снова согнулся над работой.
"You are not a shoemaker by trade?" said Mr. Lorry, looking steadfastly at him.	- Вы ведь не всегда сапожником были? -пристально глядя на него, спросил мистер Лорри.
His haggard eyes turned to Defarge as if he would have transferred the question to him: but as no help came from that quarter, they turned back on the questioner when they had sought the ground.	Блуждающий взор старика обратился к Дефаржу, как будто он ждал, что Дефарж ответит на этот вопрос, но так как Дефарж и не подумал прийти ему па помощь, он опустил глаза в землю, огляделся по сторонам и снова поднял взгляд на вопрошавшего.
"I am not a shoemaker by trade?	- Я не всегда сапожником был?
No, I was not a shoemaker by trade.	Нет, я не был сапожником.
I-I learnt it here. I taught myself. I asked leave to-"	Я здесь этому выучился... сам выучился... просил разрешения...
He lapsed away, even for minutes, ringing those measured changes on his hands the whole time.	Он запнулся, замолчал и опять впал в забывчивость, не переставая все так же машинально перебирать руками.
His eyes came slowly back, at last, to the face from which they had wandered; when they rested on it, he started, and resumed, in the manner of a sleeper that moment awake, reverting to a subject of last night.	Затем глаза его медленно поднялись на того, кто с ним только что говорил, и когда, наконец, они снова остановились на его лице, он вздрогнул и продолжал, словно очнувшись, как человек, который, задремав посреди разговора, подхватывает его с того самого места, на котором он для него оборвался.
"I asked leave to teach myself, and I got it with much difficulty after a long while, and I have made shoes ever since."	- ...просил разрешения учиться и через много времени добился, что мне, наконец, позволили... и вот с тех пор я шью башмаки.
As he held out his hand for the shoe that had been taken from him, Mr. Lorry said, still looking steadfastly in his face:	Он протянул руку за башмаком, который у него взяли, а мистер Лорри, отдавая башмак, спросил, глядя ему все так же пристально в лицо:
"Monsieur Manette, do you remember nothing of me?"	- Мосье Манетт, а вы совсем не помните меня?
The shoe dropped to the ground, and he sat looking fixedly at the questioner.	Башмак упал на пол, и сапожник, не отрывая глаз от человека, который говорил с ним, застыл на месте.
"Monsieur Manette"; Mr. Lorry laid his hand upon Defarge's arm; "do you remember nothing of this man?	- Мосье Манетт, - продолжал мистер Лорри, положив руку на плечо Дефаржа, - вы совсем не помните этого человека?
Look at him.	Посмотрите на него.

Look at me.	Посмотрите на меня.
Is there no old banker, no old business, no old servant, no old time, rising in your mind, Monsieur Manette?"	Вам не вспоминается старый банковский служащий, дела, которые вы вели с ним, ваш старый слуга, прежние дни, а, мосье Манетт?
As the captive of many years sat looking fixedly, by turns, at Mr. Lorry and at Defarge, some long obliterated marks of an actively intent intelligence in the middle of the forehead, gradually forced themselves through the black mist that had fallen on him. They were overclouded again, they were fainter, they were gone; but they had been there. And so exactly was the expression repeated on the fair young face of her who had crept along the wall to a point where she could see him, and where she now stood looking at him, with hands which at first had been only raised in frightened compassion, if not even to keep him off and shut out the sight of him, but which were now extending towards him, trembling with eagerness to lay the spectral face upon her warm young breast, and love it back to life and hope-so exactly was the expression repeated (though in stronger characters) on her fair young face, that it looked as though it had passed like a moving light, from him to her.	По мере того как долголетний узник медленно переводил взгляд с мистера Лорри на Дефаржа, пристально вглядываясь сначала в одно, потом в другое лицо, какие-то давным-давно стершиеся следы напряженной работы мысли постепенно проступали на его челе, словно пробиваясь сквозь мрак, окутывающий его сознание, словно что-то блеснуло и тут же померкло и исчезло, но это было так явственно и так живо отразилось на юном прелестном лице его дочери, которая незаметно пододвинулась поближе и, прижавшись к стене, стояла, не сводя с него глаз, сначала замирая от ужаса и жалости, стиснув дрожащие руки и словно порываясь спрятаться, закрыть лицо, а потом едва сдерживаясь, чтобы не броситься к нему с протянутыми руками, в жажде обнять седую голову этого живого мертвеца, приголубить на своей юной груди, вдохнуть в нее жизнь и надежду, - так явственно и даже более отчетливо повторилось на ее юном лице, что казалось - это луч света, скользнув по нему, перешел на нее.
Darkness had fallen on him in its place.	А на него уже надвинулся мрак.
He looked at the two, less and less attentively, and his eyes in gloomy abstraction sought the ground and looked about him in the old way.	Взгляд его становился все более растерянным, блуждающим, и опять он смотрел куда-то вниз, себе под ноги, и тупо озирался по сторонам.
Finally, with a deep long sigh, he took the shoe up, and resumed his work.	Наконец, тяжело вздохнув, он поднял башмак и снова погрузился в работу.
"Have you recognised him, monsieur?" asked Defarge in a whisper.	- Вы узнали его, мосье? - шепотом спросил Дефарж.
"Yes; for a moment.	- Да, на какой-то миг.
At first I thought it quite hopeless, but I have unquestionably seen, for a single moment, the face that I once knew so well.	Сперва я было совсем потерял надежду, но потом вдруг, на один-единственный миг, я совершенно ясно увидел его лицо, лицо, которое я когда-то так хорошо знал.
Hush! Let us draw further back.	Шш! давайте отойдем немножко подальше!
Hush!"	ТТТттт!
She had moved from the wall of the garret, very near to the bench on which he sat.	Она тем временем незаметно отделилась от стены и подошла почти вплотную к скамейке, на которой он сидел.
There was something awful in his unconsciousness of the figure that could have put out its hand and touched him as he stooped over his labour.	Что-то страшное было в том, что он не сознает ее близости, хотя ей стоило только протянуть руку, и она коснулась бы этой согбенной спины.

Not a word was spoken, not a sound was made.	Никто не решался вымолвить ни слова, никто не шевелился.
She stood, like a spirit, beside him, and he bent over his work.	Она стояла около него, как ангел, сошедший с неба, а он сидел, сгорбившись над своей работой.
It happened, at length, that he had occasion to change the instrument in his hand, for his shoemaker's knife. It lay on that side of him which was not the side on which she stood.	Наконец ему понадобилось сменить инструмент, и он наклонился за сапожным ножом, который лежал возле него на полу, но не с той стороны, где она стояла.
He had taken it up, and was stooping to work again, when his eyes caught the skirt of her dress.	Он поднял нож и снова погрузился было в работу, но ему случайно попался на глаза подол ее платья.
He raised them, and saw her face.	Он поднял глаза и увидел ее лицо.
The two spectators started forward, but she stayed them with a motion of her hand.	Те двое невольно рванулись вперед, но она остановила их движением руки.
She had no fear of his striking at her with the knife, though they had.	Ей и в голову не пришло, что он может ударить ее ножом, а они как раз этого и опасались.
He stared at her with a fearful look, and after a while his lips began to form some words, though no sound proceeded from them.	Он смотрел на нее испуганным взглядом, потом губы его зашевелились, словно стараясь произнести какое-то слово, но из них не вырвалось ни звука.
By degrees, in the pauses of his quick and laboured breathing, he was heard to say:	Он задышал тяжко, часто и постепенно в этом прерывистом дыхании стали различимы слова:
"What is this?"	- Что это?
With the tears streaming down her face, she put her two hands to her lips, and kissed them to him; then clasped them on her breast, as if she laid his ruined head there.	Слезы катились по ее лицу, прижав руки к губам, она послала ему воздушный поцелуй, а потом прижала руки к груди, словно баюкая эту бедную голову.
"You are not the gaoler's daughter?"	- Вы не дочь тюремщика?
She sighed	Она вздохнула:
"No."	- Нет.
"Who are you?"	- Кто же вы такая?
Not yet trusting the tones of her voice, she sat down on the bench beside him.	Чувствуя, что она еще не в состоянии справиться со своим голосом, она молча опустилась на колени рядом с ним.
He recoiled, but she laid her hand upon his arm.	Он отшатнулся, но она тихонько удержала его за руку.
A strange thrill struck him when she did so, and visibly passed over his frame; he laid the knife down softly, as he sat staring at her.	Он вздрогнул всем телом, словно какой-то ток пронизал его, потом, не сводя с нее глаз, медленно положил нож.
Her golden hair, which she wore in long curls, had been hurriedly pushed aside, and fell down over her neck.	Ее золотые волосы, которые она нетерпеливо откидывала со лба, рассыпались локонами по ее плечам.
Advancing his hand by little and little, he took it up and looked at it. In the midst of the action he went astray, and, with another deep sigh, fell to work at his shoemaking.	Нерешительно протянув руку, он осторожно приподнял один локон и уставился на него, потом тут же впал в забывчивость и, тяжело вздохнув, снова взялся за работу.

But not for long.	Но это продолжалось недолго.
Releasing his arm, she laid her hand upon his shoulder.	Отпустив его руку, она пододвинулась ближе и положила руку ему на плечо.
After looking doubtfully at it, two or three times, as if to be sure that it was really there, he laid down his work, put his hand to his neck, and took off a blackened string with a scrap of folded rag attached to it.	Он неуверенно покосился раза два-три на эту руку, словно желая убедиться, что она в самом деле лежит на его плече. Потом, отложив работу, пошарил за воротом рубахи и снял с шеи почерневший шнурок, на котором висела сложенная в несколько раз завязанная узелком тряпица.
He opened this, carefully, on his knee, and it contained a very little quantity of hair: not more than one or two long golden hairs, which he had, in some old day, wound off upon his finger.	Он бережно развязал ее у себя на коленях, и в ней оказались смотанные колечком волоски, два-три золотистых волоска, которые он, может быть, когда-то давным-давно накрутил себе на палец.
He took her hair into his hand again, and looked closely at it.	Он снова взял в руку ее локон и поднес его к глазам.
"It is the same.	- Те самые.
How can it be!	Да как же это может быть?
When was it!	Когда это было?
How was it!"	Да как же так?
As the concentrated expression returned to his forehead, he seemed to become conscious that it was in hers too.	На лбу его снова появилось то же напряженно-сосредоточенное выражение, и вдруг он увидел это выражение на ее лице.
He turned her full to the light, and looked at her.	Он схватил ее за плечи, повернул к свету и стал пристально вглядываться в нее.
"She had laid her head upon my shoulder, that night when I was summoned out-she had a fear of my going, though I had none-and when I was brought to the North Tower they found these upon my sleeve.	- Она прижалась головой к моему плечу в тот вечер, когда меня вызвали из дому, она боялась за меня, а я нет... у меня не было никаких опасений... а когда меня привезли сюда, в Северную башню, они нашли эти волоски у меня на рукаве.
' You will leave me them?	Оставьте их мне!
They can never help me to escape in the body, though they may in the spirit.'	Ведь они не могут помочь мне убежать отсюда, но они помогут мне уноситься прочь в мечтах.
Those were the words I said. I remember them very well."	Так я им сказал тогда, как сейчас помню каждое слово!
He formed this speech with his lips many times before he could utter it.	Он долго беззвучно шевелил губами, подбирая слова, прежде чем произнести их вслух.
But when he did find spoken words for it, they came to him coherently, though slowly.	Но когда он, наконец, заговорил, слова следовали одно за другим без запинки, медленно, но связно.
"How was this?-Was it you?"	- Как же так? Разве это была ты?
Once more, the two spectators started, as he turned upon her with a frightful suddenness.	И он так внезапно повернулся к ней и так стремительно схватил ее за плечи, что те двое снова невольно кинулись к ним.
But she sat perfectly still in his grasp, and only said, in a low voice,	Но она даже не шевельнулась, она словно замерла у него в руках и только промолвила тихо:

"I entreat you, good gentlemen, do not come near us, do not speak, do not move!"	- Умоляю вас, добрые джентльмены, не подходите к нам, не говорите ничего, не двигайтесь!
"Hark!" he exclaimed.	- Что я слышу? - воскликнул он.
"Whose voice was that?"	- Чей это голос?
His hands released her as he uttered this cry, and went up to his white hair, which they tore in a frenzy.	И, выпустив ее из рук, он схватился за голову и начал судорожно рвать свои седые волосы: потом затих и снова погрузился в забывчивость, -привычное состояние, в котором для него как будто не существовало ничего на свете, кроме его сапожного ремесла.
It died out, as everything but his shoemaking did die out of him, and he refolded his little packet and tried to secure it in his breast; but he still looked at her, and gloomily shook his head.	Он опять свернул и завязал свой узелок и долго старался засунуть его поглубже за ворот рубахи: но все время не сводил с нее глаз и угрюмо качал головой.
"No, no, no; you are too young, too blooming.	- Нет, нет, нет! Слишком молода, такая цветущая, юная!
It can't be.	Не может этого быть.
See what the prisoner is.	Посмотрите, что сталось с узником.
These are not the hands she knew, this is not the face she knew, this is not a voice she ever heard.	Разве это те руки, которые знала она? То лицо, на которое она глядела? Разве она узнала бы этот голос?
No, no.	Нет, нет!
She was-and He was-before the slow years of the North Tower-ages ago. What is your name, my gentle angel?"	Она была и он был когда-то давно-давно, до всех этих долгих лет в Северной башне... с тех пор прошла вечность... Как вас зовут, милый ангел мой?
Hailing his softened tone and manner, his daughter fell upon her knees before him, with her appealing hands upon his breast.	Растроганная до глубины души его ласковым тоном и тихой кротостью, его дочь упала перед ним на колени и, словно умоляя, положила руки ему на грудь.
"O, sir, at another time you shall know my name, and who my mother was, and who my father, and how I never knew their hard, hard history.	- О сэр, когда-нибудь, в другой раз я скажу вам, как меня зовут, и кто была моя мать, и кто был мой отец, и почему я до сих пор ничего не знала об их горькой, горькой судьбе.
But I cannot tell you at this time, and I cannot tell you here.	Но я не могу говорить об этом сейчас, не могу говорить об этом здесь.
All that I may tell you, here and now, is, that I pray to you to touch me and to bless me.	Здесь, сейчас, я могу умолять вас только об одном: коснитесь меня вашей рукой, благословите меня!
Kiss me, kiss me!	Обнимите, поцелуйте меня!
O my dear, my dear!"	О мой дорогой, дорогой!
His cold white head mingled with her radiant hair, which warmed and lighted it as though it were the light of Freedom shining on him.	Его безжизненная седая голова прильнула к ее пламенным кудрям, и они брызнули на него жизнью и теплом, словно над ним засиял свет свободы.

"If you hear in my voice-I don't know that it is so, but I hope it is-if you hear in my voice any resemblance to a voice that once was sweet music in your ears, weep for it, weep for it!	- Если вы слышите в моем голосе что-то - не знаю, так ли это, но надеюсь, что так, - если мой голос хоть немножко напоминает вам тот, что когда-то был так дорог для вашего слуха, дайте волю слезам, поплачьте о нем.
If you touch, in touching my hair, anything that recalls a beloved head that lay on your breast when you were young and free, weep for it, weep for it!	Если вы, касаясь моих волос, вспоминаете любимую вами головку, что покоилась на вашей груди, когда вы были молоды и свободны, дайте волю слезам, поплачьте о ней!
If, when I hint to you of a Home that is before us, where I will be true to you with all my duty and with all my faithful service, I bring back the remembrance of a Home long desolate, while your poor heart pined away, weep for it, weep for it!"	И когда я говорю вам о доме, который ждет нас обоих, где я буду неустанно ухаживать за вами и заботиться о вас преданно и нежно, а вам вспоминается другой, давно покинутый дом, о котором так изнывало ваше бедное сердце, поплачьте о нем, поплачьте о нем!
She held him closer round the neck, and rocked him on her breast like a child.	Крепко обняв его за шею и прижав к своей груди, она укачивала его, как ребенка.
"If, when I tell you, dearest dear, that your agony is over, and that I have come here to take you from it, and that we go to England to be at peace and at rest, I cause you to think of your useful life laid waste, and of our native France so wicked to you, weep for it, weep for it!	- О мой дорогой, родимый мой! Когда я говорю вам, что мучения ваши кончились, что я приехала сюда, чтобы увезти вас, что мы поедем в Англию, где нас ждет мир и покой, а вы, слушая меня, невольно думаете о своей загубленной жизни, о нашей родной Франции, которая поступила с вами так бесчеловечно, - поплачьте, поплачьте об этом!
And if, when I shall tell you of my name, and of my father who is living, and of my mother who is dead, you learn that I have to kneel to my honoured father, and implore his pardon for having never for his sake striven all day and lain awake and wept all night, because the love of my poor mother hid his torture from me, weep for it, weep for it!	А когда я скажу вам, как меня зовут, и как зовут моего отца, который остался жив, и мою мать -она не вынесла и умерла, - вы поймете, что я должна на коленях вымаливать прощенье у моего достойного отца за то, что я никогда не пыталась прийти ему на помощь, не мучилась о нем изо дня в день, не плакала о нем бессонными ночами, но ведь это потому, что любовь моей несчастной матери заставила ее скрыть от меня его страдания, - поплачьте, поплачьте об этом!
Weep for her, then, and for me!	Поплачьте о ней и обо мне!
Good gentlemen, thank God!	О, благодарю тебя, боже! Радуйтесь, добрые джентльмены.
I feel his sacred tears upon my face, and his sobs strike against my heart.	Я чувствую его драгоценные слезы на моем лице, и его рыданья отдаются в моем сердце!
O, see!	Боже!
Thank God for us, thank God!"	Благодарю тебя!
He had sunk in her arms, and his face dropped on her breast: a sight so touching, yet so terrible in the tremendous wrong and suffering which had gone before it, that the two beholders covered their faces.	Уткнувшись головой ей в плечо, он припал, обессиленный, к ее груди, и в этом было что-то до такой степени трогательное и вместе с тем страшное, ибо нельзя было ни на минуту забыть непоправимое зло, жестокие немыслимые муки, и все, что ему пришлось претерпеть, - что те двое невольно закрыли лицо руками.

When the quiet of the garret had been long undisturbed, and his heaving breast and shaken form had long yielded to the calm that must follow all storms-emblem to humanity, of the rest and silence into which the storm called Life must hush at last-they came forward to raise the father and daughter from the ground.	Долгое время ничто не нарушало наступившей тишины, и мало-помалу рыдания, теснившие грудь страдальца и сотрясавшие его тело, утихли, и он успокоился - все бури в конце концов затихают и наступает покой, - напоминание людям о той тишине и безмолвии, которые приходят на смену суровой буре, что зовется жизнью.
He had gradually dropped to the floor, and lay there in a lethargy, worn out. She had nestled down with him, that his head might lie upon her arm; and her hair drooping over him curtained him from the light.	Тогда те двое тихонько приблизились к отцу и дочери, чтобы поднять их с пола - потому что он, прильнув к ней, сполз со скамьи и теперь лежал в забытьи, в полном изнеможении, а она прикорнула рядом с ним и, подложив руку ему под голову, нагнулась к нему, так что ее волосы, свешиваясь над ним, заслонили его от света, словно занавес.
"If, without disturbing him," she said, raising her hand to Mr. Lorry as he stooped over them, after repeated blowings of his nose, "all could be arranged for our leaving Paris at once, so that, from the very door, he could be taken away-"	- Если бы вы только могли, не тревожа его, устроить так, чтобы нам можно было сразу уехать, - сказала она, предостерегающе подняв руку и останавливая мистера Лорри, когда он, после неоднократных сморканий, наконец, наклонился к ней, - увезти его прямо отсюда...
"But, consider. Is he fit for the journey?" asked Mr. Lorry.	- Да разве он в состоянии перенести такое путешествие! - перебил ее мистер Лорри.
"More fit for that, I think, than to remain in this city, so dreadful to him."	- Я думаю, ему это будет легче, чем остаться в этом проклятом городе.
"It is true," said Defarge, who was kneeling to look on and hear. "More than that; Monsieur Manette is, for all reasons, best out of France.	- Это верно, - вмешался Дефарж, который опустился на колени, чтобы слышать, о чем они говорят, - а я так скажу, что для мосье Манетта и по многим другим причинам лучше как можно скорее убраться из Франции.
Say, shall I hire a carriage and post-horses?"	Да не сходить ли мне сейчас нанять карету и заказать почтовых лошадей?
"That's business," said Mr. Lorry, resuming on the shortest notice his methodical manners; "and if business is to be done, I had better do it."	- Это дело! - подхватил мистер Лорри своим обычным рассудительным тоном. - Но если мы решаем сейчас же приступить к делу, то уж лучше я все возьму на себя.
"Then be so kind," urged Miss Manette, "as to leave us here.	- Тогда, ради бога, оставьте нас здесь одних, -попросила мисс Манетт.
You see how composed he has become, and you cannot be afraid to leave him with me now.	- Вы видите, он совсем успокоился, и нечего бояться, если я здесь побуду с ним.
Why should you be?	Да и чего бояться?
If you will lock the door to secure us from interruption, I do not doubt that you will find him, when you come back, as quiet as you leave him.	Заприте дверь, чтобы к нам никто не вошел, и я уверена, когда вы вернетесь, он будет такой же тихий, как сейчас.
In any case, I will take care of him until you return, and then we will remove him straight."	Я не отойду от него, пока вас нет, а как только вы вернетесь, мы сейчас же и увезем его.

Both Mr. Lorry and Defarge were rather disinclined to this course, and in favour of one of them remaining.	Ни мистеру Лорри, ни мосье Дефаржу не хотелось на это соглашаться, они полагали, что кому-нибудь из них непременно надо остаться с ней.
But, as there were not only carriage and horses to be seen to, but travelling papers; and as time pressed, for the day was drawing to an end, it came at last to their hastily dividing the business that was necessary to be done, and hurrying away to do it.	Но так как нужно было позаботиться не только о лошадях и почтовой карете, но и успеть еще получить подорожные, а день уже клонился к вечеру и время было на исходе, - они в конце концов уступили и, наскоро сговорившись обо всем, что предстояло сделать, и поделив между собой неизбежные хлопоты, поспешили уйти.
Then, as the darkness closed in, the daughter laid her head down on the hard ground close at the father's side, and watched him.	Между тем стало смеркаться; тесно прижавшись к отцу, дочь положила голову на грубый дощатый пол и не отрываясь смотрела на отца.
The darkness deepened and deepened, and they both lay quiet, until a light gleamed through the chinks in the wall.	Постепенно становилось все темнее и темнее, и они тихо лежали вдвоем до тех пор, пока не замелькал свет на площадке и не засветились щели в стене.
Mr. Lorry and Monsieur Defarge had made all ready for the journey, and had brought with them, besides travelling cloaks and wrappers, bread and meat, wine, and hot coffee.	Мистер Лорри и мосье Дефарж, успешно завершив все необходимые хлопоты, принесли с собой дорожные плащи, пледы, а кроме того, хлеб, мясо, вино и горячий кофе.
Monsieur Defarge put this provender, and the lamp he carried, on the shoemaker's bench (there was nothing else in the garret but a pallet bed), and he and Mr. Lorry roused the captive, and assisted him to his feet.	Мосье Дефарж сложил все эти припасы на скамью, туда же поставил фонарь, - на чердаке, кроме скамьи и соломенного тюфяка, ничего не было, - и вдвоем с мистером Лорри они подняли узника и помогли ему стать на ноги.
No human intelligence could have read the mysteries of his mind, in the scared blank wonder of his face.	С лица старика не сходило выражение удивления и испуга, и никакой разум человеческий не мог бы разгадать по его лицу, что творилось в его душе.
Whether he knew what had happened, whether he recollected what they had said to him, whether he knew that he was free, were questions which no sagacity could have solved.	Понимал ли он, что произошло? Доходило ли до него то, что ему говорили? Сознавал ли он, что он теперь на свободе? Даже самый прозорливый мудрец не решился бы ответить на эти вопросы.
They tried speaking to him; but, he was so confused, and so very slow to answer, that they took fright at his bewilderment, and agreed for the time to tamper with him no more.	Они пробовали заговаривать с ним, но он приходил в такое замешательство, так долго подыскивал слова, что, испугавшись, как бы он еще больше не разволновался, они решили до поры до времени оставить его в покое.
He had a wild, lost manner of occasionally clasping his head in his hands, that had not been seen in him before; yet, he had some pleasure in the mere sound of his daughter's voice, and invariably turned to it when she spoke.	Он то и дело хватался за голову, чего до сих пор за ним не замечали, однако голос дочери, видимо, был ему приятен - стоило ей только заговорить, он тотчас же поворачивался и смотрел на нее.
In the submissive way of one long accustomed to obey under coercion, he ate and drank what they gave him to eat and drink, and put on the cloak and other wrappings, that they gave him to wear.	Покорно, как человек, давно уж привыкший подчиняться любому приказанию, он ел и пил то, что ему давали есть и пить, послушно надел на себя плащ и другие теплые вещи, какие ему велели надеть.

He readily responded to his daughter's drawing her arm through his, and took-and kept-her hand in both his own.	А когда дочь взяла его под руку, он схватился обеими руками за ее руку и не отпускал ее больше от себя.
They began to descend; Monsieur Defarge going first with the lamp, Mr. Lorry closing the little procession.	Вышли на лестницу и стали спускаться - впереди Дефарж с фонарем, позади всех, замыкая шествие, - мистер Лорри.
They had not traversed many steps of the long main staircase when he stopped, and stared at the roof and round at the walls.	Не успели они пройти несколько ступеней по этой бесконечно длинной лестнице, как старик вдруг остановился и начал озираться по сторонам, всматриваясь растерянным взглядом в стены, в потолок.
"You remember the place, my father? You remember coming up here?"	- Вы помните это место, папа, припоминаете, как вы шли сюда?
"What did you say?"	- Что вы сказали?
But, before she could repeat the question, he murmured an answer as if she had repeated it.	- Но, прежде чем она успела повторить вопрос, он уже забормотал, точно вдруг догадавшись, о чем она спрашивает.
"Remember? No, I don't remember.	- Припоминаю... Нет, не припоминаю.
It was so very long ago."	Так давно, так давно это было.
That he had no recollection whatever of his having been brought from his prison to that house, was apparent to them.	Ясно было, что он не помнил, как его взяли из тюрьмы и перевезли в этот дом.
They heard him mutter,	Пока они медленно спускались по лестнице, он все бормотал:
"One Hundred and Five, North Tower;" and when he looked about him, it evidently was for the strong fortress-walls which had long encompassed him.	"Сто пятый... Северная башня..." - и по его блуждающему взору, по тому, как он озирался, видно было, что он недоумевает, куда девались толстые крепостные стены, которые столько лет замыкали его со всех сторон.
On their reaching the courtyard he instinctively altered his tread, as being in expectation of a drawbridge; and when there was no drawbridge, and he saw the carriage waiting in the open street, he dropped his daughter's hand and clasped his head again.	Когда они вышли во двор, он машинально замедлил шаг, словно зная, что сейчас надо ждать, пока опустят мост, а когда никакого моста не оказалось и он увидал стоявшую прямо на улице карету, он выпустил из своих рук руку дочери и схватился за голову.
No crowd was about the door; no people were discernible at any of the many windows; not even a chance passerby was in the street. An unnatural silence and desertion reigned there.	Никто не толпился у ворот, никто не выглядывал из окон, на улице не видно было ни одного прохожего, какая-то неестественная тишина и запустенье царили кругом.
Only one soul was to be seen, and that was Madame Defarge-who leaned against the door-post, knitting, and saw nothing.	Только одна живая душа и присутствовала при их отъезде - мадам Дефарж: она стояла на крыльце, прислонясь к косяку, углубившись в свое вязанье, и ничего не видела.
The prisoner had got into a coach, and his daughter had followed him, when Mr. Lorry's feet were arrested on the step by his asking, miserably, for his shoemaking tools and the unfinished shoes.	Узник вошел в карету, за ним поднялась дочь, но мистер Лорри только было занес ногу на подножку, как узник жалобно взмолился, чтобы ему дали его сапожные инструменты и недошитые башмаки.

Madame Defarge immediately called to her husband that she would get them, and went, knitting, out of the lamplight, through the courtyard.	Мадам Дефарж крикнула мужу, что она мигом сбегает за ними, и, не переставая вязать, прошла через светлый круг на земле, отбрасываемый фонарем, и скрылась во дворе.
She quickly brought them down and handed them in;-and immediately afterwards leaned against the door-post, knitting, and saw nothing.	Она быстро вернулась, подала все это в карету, а сама снова стала на крыльце, прислонилась к косяку, снова занялась вязаньем и ровно ничего не видела.
Defarge got upon the box, and gave the word	Дефарж вскочил на козлы и крикнул:
"To the Barrier!"	"К заставе!"
The postilion cracked his whip, and they clattered away under the feeble over-swinging lamps.	Кучер щелкнул кнутом, и карета загромыхала по мостовой под мигающим светом раскачивающихся наверху фонарей.
Under the over-swinging lamps-swinging ever brighter in the better streets, and ever dimmer in the worse-and by lighted shops, gay crowds, illuminated coffee-houses, and theatre-doors, to one of the city gates.	Фонари раскачивались на ветру, ярко светили на богатых улицах, еле мерцали в кварталах победнее, - и они ехали мимо освещенных лавок и веселой толпы гуляющих, мимо залитых огнями кофеен и театральных подъездов - и, наконец, подкатили к городской заставе.
Soldiers with lanterns, at the guard-house there.	Солдаты с фонарями вышли из караульной.
"Your papers, travellers!"	- Господа отъезжающие! Ваши подорожные.
"See here then, Monsieur the Officer," said Defarge, getting down, and taking him gravely apart, "these are the papers of monsieur inside, with the white head.	- Извольте, господин комендант, - сказал мосье Дефарж, соскакивая с козел и с озабоченным видом отводя н сторону начальника караула. -Вот документы того седого господина в карете.
They were consigned to me, with him, at the-" He dropped his voice, there was a flutter among the military lanterns, and one of them being handed into the coach by an arm in uniform, the eyes connected with the arm looked, not an every day or an every night look, at monsieur with the white head.	Мне выдали их, когда я брал его из... Он понизил голос почти до шепота: фонари суетливо зашныряли, рука в форменном рукаве просунула фонарь в карету, и глаза, устремившиеся вслед за фонарем, окинули седого пассажира внимательным взглядом, совсем не похожим на тот, каким они изо дня в день, ночью и днем, оглядывали проезжающих у заставы.
"It is well.	- Так. Все в порядке.
Forward!" from the uniform.	Трогай! - гаркнул караульный.
"Adieu!" from Defarge.	- Прощайте! - крикнул Дефарж.
And so, under a short grove of feebler and feebler over-swinging lamps, out under the great grove of stars.	И карета покатила в мерцающем свете редевших наверху фонарей, мигающих все слабее, все реже, - и выехала под необъятный свод усыпанного звездами неба.
Beneath that arch of unmoved and eternal lights; some, so remote from this little earth that the learned tell us it is doubtful whether their rays have even yet discovered it, as a point in space where anything is suffered or done: the shadows of the night were broad and black.	Внизу под этим куполом неподвижных и вечных светил (а иные из них так отдалены от крохотной нашей земли, что ученые утверждают, будто лучи их даже еще и не достигли ее, не нащупали в пространстве этой точки, где что-то творится и происходит) плотно сгрудились огромные ночные тени.

All through the cold and restless interval, until dawn, they once more whispered in the ears of Mr. Jarvis Lorry-sitting opposite the buried man who had been dug out, and wondering what subtle powers were for ever lost to him, and what were capable of restoration-the old inquiry:	И до самого рассвета в течение всей этой холодной тревожной ночи они снова все что-то нашептывали мистеру Джарвису Лорри, который сидел против заживо погребенного человека, только что поднятого из могилы, и думал, -восстановятся ли у него когда-нибудь хотя бы частично его умственные способности, или он уже лишился их навсегда, а в ушах у него звучал неотвязный шепот:
"I hope you care to be recalled to life?"	- Я думаю, вы рады, что вернулись к жизни?
And the old answer:	И ответ всегда был один и тот же:
"I can't say." The end of the first book. Book the Second-the Golden Thread I. Five Years Later	- Не знаю. КНИГА ВТОРАЯ "ЗОЛОТАЯ НИТЬ" Глава I Пять лет спустя
Tellson's Bank by Temple Bar was an old-fashioned place, even in the year one thousand seven hundred and eighty.	Банкирский дом Теллсона близ Тэмпл-Бара даже в 1780 году уже казался сильно отставшим от времени.
It was very small, very dark, very ugly, very incommodious.	Он помещался в очень тесном, очень темном, очень неприглядном и неудобном здании.
It was an old-fashioned place, moreover, in the moral attribute that the partners in the House were proud of its smallness, proud of its darkness, proud of its ugliness, proud of its incommodiousness.	Оно, несомненно, отстало от времени, - мало того, компаньоны фирмы возвели этот его недостаток чуть ли не в традицию, - они гордились его теснотой и темнотой, гордились его неприглядностью и неудобствами.
They were even boastful of its eminence in those particulars, and were fired by an express conviction that, if it were less objectionable, it would be less respectable.	Они даже хвастали этими заслужившими широкую известность качествами своего дома и с жаром убеждали себя самих, что, не будь у него всех этих недостатков, он бы далеко не был столь респектабелен.
This was no passive belief, but an active weapon which they flashed at more convenient places of business.	И они не только верили в это, - их вера была мощным орудием, которое они, не стесняясь, пускали в ход против более благоустроенных фирм.
Tellson's (they said) wanted no elbow-room, Tellson's wanted no light, Tellson's wanted no embellishment.	Банку Теллсона, говорили они, не требуется просторных залов; банку Теллсона не требуется дневного света, банку Теллсона не требуется никаких новшеств.
Noakes and Co.'s might, or Snooks Brothers' might; but Tellson's, thank Heaven-!	Ноксу [12] и ^, пожалуй, не обойтись без этого, или скажем, Братьям Снукс; но Теллшн! Слава тебе, господи!
Any one of these partners would have disinherited his son on the question of rebuilding Tellson's.	Ни один из компаньонов не задумался бы лишить наследства родного сына, ежели бы кто из них посмел заикнуться о перестройке банкирского дома Телл^н.

In this respect the House was much on a par with the Country; which did very often disinherit its sons for suggesting improvements in laws and customs that had long been highly objectionable, but were only the more respectable.	В этом отношении фирма придерживалась примерно тех же правил, что и ее отечество, кое частенько лишало наследства сынов своих, осмелившихся предложить кой-какие усовершенствования тех или иных законов или установлений, давно уже доказавших свою непригодность, - и тем самым именно и упрочивших свою славу незыблемых.
Thus it had come to pass, that Tellson's was the triumphant perfection of inconvenience.	Вот так и банкирский дом Теллсона поддерживал свою славу и гордился незыблемым совершенством своих поистине непревзойденных неудобств.
After bursting open a door of idiotic obstinacy with a weak rattle in its throat, you fell into Tellson's down two steps, and came to your senses in a miserable little shop, with two little counters, where the oldest of men made your cheque shake as if the wind rustled it, while they examined the signature by the dingiest of windows, which were always under a shower-bath of mud from Fleet-street, and which were made the dingier by their own iron bars proper, and the heavy shadow of Temple Bar.	После того как, рванув изо всех сил, вы одолевали идиотски упрямую дверь, которая вдруг уступала вам с каким-то клохтаньем, похожим на хрипенье умирающего, вы вдруг летели куда-то вниз через две ступеньки и приходили в себя, ввалившись в крошечный тесный закуток, где за двумя маленькими конторками сидели какие-то древние старички; они брали у вас из рук чек, и он тут же начинал трепыхаться, как на сильном ветру, и не переставал ходить ходуном у них в руках, пока они разглядывали подпись у одного из подслеповатых окошек, которые постоянно обдавало фонтанами грязи с Флит-стрит; не говоря уже о том, что свет едва-едва пробивался в них сквозь железные прутья решеток, на них сверх того падала густая тень Тэмплских ворот.
If your business necessitated your seeing "the House," you were put into a species of Condemned Hold at the back, where you meditated on a misspent life, until the House came with its hands in its pockets, and you could hardly blink at it in the dismal twilight.	Если вам по вашему делу требовалось повидать "самого", вас впихивали в тесный загон за конторками, напоминавший камеру смертников, и там вы могли предаваться размышлениям о загубленной даром жизни, пока перед вами внезапно - во весь рост, руки в карманах - не возникал "сам"; по как бы вы ни щурились, вы не могли разглядеть его в этой зловещей полумгле.
Your money came out of, or went into, wormy old wooden drawers, particles of which flew up your nose and down your throat when they were opened and shut.	Деньги, которые вам выдавали или принимали от вас, хранились в старых, источенных червями выдвижных ящиках, и всякий раз, как эти ящики выдвигали либо задвигали, оттуда столбом поднималась древесная пыль и набивалась вам в нос и в рот.
Your bank-notes had a musty odour, as if they were fast decomposing into rags again.	Полученные вами банкноты отдавали гнилью, как будто им уже пора было снова обратиться в тряпье.
Your plate was stowed away among the neighbouring cesspools, and evil communications corrupted its good polish in a day or two.	Принятое от вас на хранение столовое серебро запрятывали в какие-то тайники рядом с выгребными ямами, и от этого дурного соседства оно за какие-нибудь два-три дня тускнело и теряло свой красивый блеск.

Your deeds got into extemporised strong-rooms made of kitchens and sculleries, and fretted all the fat out of their parchments into the banking-house air.	Ваши денежные документы запирались в самодельные сейфы, приспособленные из кладовых и чуланов, где пергаментные акты, полежав, пропитывались салом и от них шла вонь по всей конторе.
Your lighter boxes of family papers went up-stairs into a Barmecide room, that always had a great dining-table in it and never had a dinner, and where, even in the year one thousand seven hundred and eighty, the first letters written to you by your old love, or by your little children, were but newly released from the horror of being ogled through the windows, by the heads exposed on Temple Bar with an insensate brutality and ferocity worthy of Abyssinia or Ashantee.	Менее тяжеловесные шкатулки с семейными архивами отправляли наверх в зал, где стоял громадный обеденный стол, за которым, как в сказках "Тысяча и одна ночь", никогда нельзя было пообедать и где письма вашей давней возлюбленной и ваших юных деток только в тысяча семьсот восьмидесятом году избавились от страшного зрелища выпученных остекленевших глаз, косившихся на них с Тэмплских ворот[13], на которых с зверской жестокостью, достойной дикарей-каннибалов, выставляли отрубленные головы, насадив их на прутья ограды.
But indeed, at that time, putting to death was a recipe much in vogue with all trades and professions, and not least of all with Tellson's.	Но, по правде сказать, смертная казнь в те времена была излюбленным средством и к нему прибегали в любой области - будь то ремесло или торговля - и не менее, чем у других, было оно в ходу у банкиров Теллсон.
Death is Nature's remedy for all things, and why not Legislation's?	Смерть - это лекарство, коим Природа излечивает все, как же закону не ухватиться за такое средство?
Accordingly, the forger was put to Death; the utterer of a bad note was put to Death; the unlawful opener of a letter was put to Death; the purloiner of forty shillings and sixpence was put to Death; the holder of a horse at Tellson's door, who made off with it, was put to Death; the coiner of a bad shilling was put to Death; the sounders of three-fourths of the notes in the whole gamut of Crime, were put to Death.	Так оно и повелось: всякому, кто подделал подпись, прописывали смерть; подделал банковский билет - смерть; вскрыл чужое письмо- смерть; стащил сорок шиллингов и шесть пенсов- смерть; парнишке, которому дали подержать лошадь у ворот Теллсона, а он взял да и ускакал на ней, - смерть; и фальшивомонетчику тоже смерть. Словом, три четверти всех преступлений, перечисленных в уголовном кодексе, карались смертью.
Not that it did the least good in the way of prevention-it might almost have been worth remarking that the fact was exactly the reverse-but, it cleared off (as to this world) the trouble of each particular case, and left nothing else connected with it to be looked after.	Не то чтобы это оказывало какое-то предупреждающее действие, - нет, действие, можно сказать, получалось как раз обратное! - но в каждом отдельном случае это пресекало недуг по крайней мере в здешнем мире; и после такого леченья больной уже не доставлял никаких хлопот и с ним не приходилось возиться.
Thus, Tellson's, in its day, like greater places of business, its contemporaries, had taken so many lives, that, if the heads laid low before it had been ranged on Temple Bar instead of being privately disposed of, they would probably have excluded what little light the ground floor had, in a rather significant manner.	Итак, банкирский дом Теллсона за время своего существования, подобно некоторым иным, более высоким учреждениям той поры, отправил на тот свет столько народу, что, если бы головы всех тех, кого он послал на плаху, выставить на Тэмплских воротах, они сомкнулись бы таким тесным строем, что совершенно отрезали бы доступ свету в нижний этаж.

Cramped in all kinds of dim cupboards and hutches at Tellson's, the oldest of men carried on the business gravely.	Втиснутые в полутемные клетушки и чуланчики, древние старички в банкирской конторе Теллсона степенно вершили дела.
When they took a young man into Tellson's London house, they hid him somewhere till he was old. They kept him in a dark place, like a cheese, until he had the full Tellson flavour and blue-mould upon him.	Если в лондонской конторе банка принимали на службу молодого человека, его засовывали куда-то в самые недра дома и выдерживали там, как сыр, до тех пор, пока он, созрев, не приобретал истинно теллсоновского вкуса и не покрывался голубоватой плесенью.
Then only was he permitted to be seen, spectacularly poring over large books, and casting his breeches and gaiters into the general weight of the establishment.	И только тогда его выпускали на свет и его можно было лицезреть - вооруженный очками, он сидел, уткнувшись в громадные конторские книги, и всем своим солидным обличьем вплоть до коротких штанов с гетрами вполне гармонировал с внушительным видом сего учреждения.
Outside Tell son's-never by any means in it, unless called in-was an odd-job-man, an occasional porter and messenger, who served as the live sign of the house.	У дверей теллсоновского банка, но отнюдь не внутри (за исключением тех случаев, когда его вызывали для поручений), постоянно околачивался некий субъект, "малый на все руки", исполнявший обязанности то рассыльного, то носильщика и служивший живой вывеской фирмы.
He was never absent during business hours, unless upon an errand, and then he was represented by his son: a grisly urchin of twelve, who was his express image.	Он никогда не отлучался в присутственные часы, если только его куда-нибудь не посылали, а тогда его замещал сын - препротивный сорванец лет двенадцати - вылитый портрет своего папеньки.
People understood that Tellson's, in a stately way, tolerated the odd-job-man.	Всякий понимал, что банкирский дом Теллсона разве что милостиво соизволяет терпеть у своих дверей эту личность на побегушках.
The house had always tolerated some person in that capacity, and time and tide had drifted this person to the post.	Почтенная фирма Теллсона с незапамятных времен терпела какую-нибудь личность на этой роли, и вот так-то однажды случай прибил сюда и этого человека.
His surname was Cruncher, and on the youthful occasion of his renouncing by proxy the works of darkness, in the easterly parish church of Hounsditch, he had received the added appellation of Jerry.	Фамилия его была Кранчер. В младенчестве, когда его крестили и крестный отец с крестной матерью, держа его над купелью в приходской церкви Песьей Балки, отторгли его от скверны и козней адовых, ему дали имя Джерри.
The scene was Mr. Cruncher's private lodging in Hanging-sword-alley, Whitefriars: the time, half-past seven of the clock on a windy March morning, Anno Domini seventeen hundred and eighty. (Mr. Cruncher himself always spoke of the year of our Lord as Anna Dominoes: apparently under the impression that the Christian era dated from the invention of a popular game, by a lady who had bestowed her name upon it.)	Итак, действие происходит в собственной квартире мистера Кранчера в тупике Висящего меча в квартале Уайт-фрайерс. Время - половина восьмого утра, ненастный мартовский день, год от рождества Христова, или, как говорят, Anno Domini 1780 (сам мистер Кранчер произносил сие не иначе, как Аннино Домино, полагая в простоте душевной, что христианская эра ведет свое начало от широкоизвестной игры, придуманной некоей Анной и посему названной ее именем).

Mr. Cruncher's apartments were not in a savoury neighbourhood, and were but two in number, even if a closet with a single pane of glass in it might be counted as one.	Жилище мистера Краичера находилось в весьма неаппетитном окружении и состояло всего из двух комнат, - и то, если еще считать за комнату чулан с одним слуховым оконцем.
But they were very decently kept.	Но они содержались в чистоте и порядке.
Early as it was, on the windy March morning, the room in which he lay abed was already scrubbed throughout; and between the cups and saucers arranged for breakfast, and the lumbering deal table, a very clean white cloth was spread.	В это ветреное мартовское утро, несмотря на ранний час, пол в комнате, где почивал хозяин, был тщательно вымыт, а на большом сосновом столе, накрытом безупречно чистой белой скатертью, уже стояли приготовленные для утреннего чаепития чашки и блюдца.
Mr. Cruncher reposed under a patchwork counterpane, like a Harlequin at home.	Мистер Кранчер почивал, укрывшись одеялом из пестрых лоскутков, - сущий арлекин на отдыхе.
At first, he slept heavily, but, by degrees, began to roll and surge in bed, until he rose above the surface, with his spiky hair looking as if it must tear the sheets to ribbons.	Он спал крепким сном, потом мало-помалу начал просыпаться, заворочался с боку на бок, завозился и, наконец, сел на постели, весь взлохмаченный, волосы торчком, словно острия частокола, об которые того и гляди простыни разорвутся в клочья.
At which juncture, he exclaimed, in a voice of dire exasperation:	Приняв сидячее положение, мистер Кранчер сразу пришел в ярость и заорал не своим голосом:
"Bust me, if she ain't at it agin!"	- Ах, черт побери, опять она за свое взялась!
A woman of orderly and industrious appearance rose from her knees in a corner, with sufficient haste and trepidation to show that she was the person referred to.	Опрятная и по виду рачительная женщина, стоявшая на коленях в углу, поспешно поднялась на ноги, показывая всем своим испуганным видом, что это восклицание относилось не к кому иному, как к ней.
"What!" said Mr. Cruncher, looking out of bed for a boot.	- Та-ак! - протянул мистер Кранчер, нагибаясь с кровати за сапогом.
"You're at it agin, are you?"	- Так ты, значит, опять за свое?
After hailing the morn with this second salutation, he threw a boot at the woman as a third.	И следом за этим вторым утренним приветствием он, к качестве третьего, запустил в жену сапогом.
It was a very muddy boot, and may introduce the odd circumstance connected with Mr. Cruncher's domestic economy, that, whereas he often came home after banking hours with clean boots, he often got up next morning to find the same boots covered with clay.	Сапог был очень грязный, и тут не мешает упомянуть об одном престранном обстоятельстве, постоянно повторявшемся в домашнем обиходе мистера Кранчера: он возвращался со своего обычного дежурства у банка в совершенно чистых сапогах, а наутро, когда он просыпался, они оказывались снизу доверху в глине.
"What," said Mr. Cruncher, varying his apostrophe after missing his mark-"what are you up to, Aggerawayter?"	- Ах, вот как! - зарычал мистер Кранчер, промахнувшись. - Опять ты не в свое дело суешься, зануда ты этакая!
"I was only saying my prayers."	- Да я только помолилась.
"Saying your prayers!	- Помолилась!
You're a nice woman!	Скажите какая усердная!
What do you mean by flopping yourself down and praying agin me?"	С чего это тебе вздумалось наземь бухаться и молиться мне наперекор?

"I was not praying against you; I was praying for you."	- Я не наперекор. Я за тебя молюсь.
"You weren't.	- Все врешь!
And if you were, I won't be took the liberty with.	А если и так, все равно, кто тебе это позволил?
Here! your mother's a nice woman, young Jerry, going a praying agin your father's prosperity.	Видал, Джерри, сынок, какая у тебя усердная маменька! Опять ей приспичило богу молиться, и все наперекор твоему отцу, чтобы не было ему ни в чем удачи!
You've got a dutiful mother, you have, my son.	Заботливая у тебя мамаша, сынок!
You've got a religious mother, you have, my boy: going and flopping herself down, and praying that the bread-and-butter may be snatched out of the mouth of her only child."	Этакая, не приведи бог, святоша: чуть что - на колени, и ну бога молить, чтобы у единственного сына кусок хлеба с маслом изо рта вырвали!
Master Cruncher (who was in his shirt) took this very ill, and, turning to his mother, strongly deprecated any praying away of his personal board.	Кранчер-младший (еще в одной рубашке) отнесся к этому весьма неодобрительно и накинулся на мать с попреками за то, что она своими молитвами хочет лишить его пропитанья.
"And what do you suppose, you conceited female," said Mr. Cruncher, with unconscious inconsistency, "that the worth of your prayers may be?	- И с чего это ты вообразила, дура спесивая, - безо всякой последовательности продолжал мистер Кранчер, - будто эти твои молитвы чего-то стоят?
Name the price that you put your prayers at!"	А ну, скажи-ка, чего они стоят, какова им, по-твоему, цена?
"They only come from the heart, Jerry. They are worth no more than that."	- Мои молитвы от сердца идут, Джерри, в этом и вся их цена.
"Worth no more than that," repeated Mr. Cruncher. "They ain't worth much, then.	- Да, вот и вся их цена, - повторил мистер Кранчер, - что и говорить, цена не велика!
Whether or no, I won't be prayed agin, I tell you.	Ну, так или не так, но чтобы у меня этого больше не было, я тебе раз навсегда запрещаю молиться мне наперекор.
I can't afford it.	Мне это не по карману.
I'm not a going to be made unlucky by your sneaking.	Не желаю я из-за твоего кляузничества в дураках сидеть.
If you must go flopping yourself down, flop in favour of your husband and child, and not in opposition to 'em.	А ежели тебе непременно надо бухаться головой об пол, бухайся так, чтобы сыну и мужу польза была, а не вред.
If I had had any but a unnat'ral wife, and this poor boy had had any but a unnat'ral mother, I might have made some money last week instead of being counter-prayed and countermined and religiously circumwented into the worst of luck.	Будь у меня не такая зловредная жена, а у парнишки не такая зловредная мать, я бы на прошлой неделе хапнул деньжонок, да вот, поди-ка, ей вместо того втемяшилось молиться мне наперекор, и так это она мне своими кляузными молитвами поперек дороги стала, что все у меня мимо рук уплыло, все прахом пошло.

B-u-u-ust me!" said Mr. Cruncher, who all this time had been putting on his clothes, "if I ain't, what with piety and one blowed thing and another, been choused this last week into as bad luck as ever a poor devil of a honest tradesman met with!	Вот так оно и выходит, черт побери, - сердито говорил мистер Кранчер, не переставая в то же время заниматься своим туалетом, - у меня от этого ее богоугодничества всю неделю то одно, то другое срывается! Бьешься изо всех сил, - и все мимо! Ну, что делать бедному честному труженику, коли ему так не везет?
Young Jerry, dress yourself, my boy, and while I clean my boots keep a eye upon your mother now and then, and if you see any signs of more flopping, give me a call.	Одевайся поскорей, Джерри, сынок, да пока я пойду чистить сапоги, приглядывай тут за матерью: как увидишь, что она норовит опять бухнуться, кликни меня сейчас же!
For, I tell you," here he addressed his wife once more, "I won't be gone agin, in this manner.	А ты смотри у меня, - обратился он к жене, - я больше этого не потерплю, чтобы ты мне палки в колеса совала.
I am as rickety as a hackney-coach, I'm as sleepy as laudanum, my lines is strained to that degree that I shouldn't know, if it wasn't for the pain in 'em, which was me and which somebody else, yet I'm none the better for it in pocket; and it's my suspicion that you've been at it from morning to night to prevent me from being the better for it in pocket, and I won't put up with it, Aggerawayter, and what do you say now!"	Я, можно сказать, еле на ногах держусь, качает меня из стороны в сторону, как старую карету извозчичью, глаз не продеру, точно меня сонным зельем опоили, и руки и ноги как не мои, совсем отнялись, - а что толку? Прибавилось у меня хоть что-нибудь в кармане? Ни черта! И я сильно подозреваю, что это все твои козни, потому как ты с утра до ночи только о том и хлопочешь, чтобы у меня все мимо кармана шло. Так вот, я больше этого не допущу, язва ты этакая! Слышишь, что я тебе говорю? Не допущу!
Growling, in addition, such phrases as	И, не переставая бросать в сторону жены язвительные замечания, вроде:
"Ah! yes! You're religious, too.	"Как же, она у нас святоша!
You wouldn't put yourself in opposition to the interests of your husband and child, would you?	Разве она позволит себе совать палки в колеса мужу и сынишке!
Not you!" and throwing off other sarcastic sparks from the whirling grindstone of his indignation, Mr. Cruncher betook himself to his boot-cleaning and his general preparation for business.	Нет, нет, кто-кто - только не она!" - и источать на нее яд своего негодования, мистер Кранчер принялся чистить сапоги и приводить в готовность свою особу для отправления служебных обязанностей.
In the meantime, his son, whose head was garnished with tenderer spikes, and whose young eyes stood close by one another, as his father's did, kept the required watch upon his mother.	Между тем его сынок, на голове которого красовались те же, только не совсем окрепшие колючки, а юные очи были так же близко сдвинуты, как и у папаши, зорко следил за своей маменькой.
He greatly disturbed that poor woman at intervals, by darting out of his sleeping closet, where he made his toilet, with a suppressed cry of	Он то и дело пугал несчастную женщину, выскакивая полуодетый из своего спального чулана, и грозно окликал:
"You are going to flop, mother. -Halloa, father!" and, after raising this fictitious alarm, darting in again with an undutiful grin.	"Вы что, опять бухаться, маменька! А вот я сейчас, - папаша!" - и, подняв таким образом ложную тревогу, весьма непочтительно ухмылялся и снова исчезал у себя в конуре.
Mr. Cruncher's temper was not at all improved when he came to his breakfast.	Раздражение мистера Кранчера отнюдь не улеглось, когда он сел завтракать.

He resented Mrs. Cruncher's saying grace with particular animosity.	Он яростно набросился на жену, когда она вздумала прочесть молитву перед едой:
"Now, Aggerawayter!	- Это еще что такое?
What are you up to?	Опять ты за свое, язва?
At it again?"	Мало тебе?
His wife explained that she had merely "asked a blessing."	Жена попыталась было объяснить, что она только хотела прочесть молитву перед трапезой.
"Don't do it!" said Mr. Crunches looking about, as if he rather expected to see the loaf disappear under the efficacy of his wife's petitions.	- Не смей! - рявкнул мистер Кранчер, недоверчиво поглядев кругом, словно опасаясь, что молитвами его супруги хлеб на столе сгинет или превратится Б ничто.
"I ain't a going to be blest out of house and home.	- Не позволю я, чтобы меня из дома вон вымаливали, чтобы я без крова остался.
I won't have my wittles blest off my table.	Не желаю я из-за твоих молитв без куска хлеба сидеть.
Keep still!"	Заткнись!
Exceedingly red-eyed and grim, as if he had been up all night at a party which had taken anything but a convivial turn, Jerry Cruncher worried his breakfast rather than ate it, growling over it like any four-footed inmate of a menagerie.	Угрюмый, насупившийся, с красными воспаленными глазами, Джерри Кранчер сидел за столом с таким видом, как будто он провел бессонную ночь в компании, которая собралась отнюдь не для того, чтобы попировать. Он не ел, а пожирал свой завтрак, раздирая еду зубами, огрызаясь и рыча, словно четвероногий хищник в зверинце.
Towards nine o'clock he smoothed his ruffled aspect, and, presenting as respectable and business-like an exterior as he could overlay his natural self with, issued forth to the occupation of the day.	Однако к девяти часам он кое-как привел в порядок свою взъерошенную личность и, умудрившись даже придать себе более или менее солидный и деловой вид, насколько, конечно, допускала его природа, отправился на свою дневную работу.
It could scarcely be called a trade, in spite of his favourite description of himself as "a honest tradesman."	Вряд ли это можно было назвать работой, хоть он и имел обыкновение рекомендовать себя "честным ремесленником".
His stock consisted of a wooden stool, made out of a broken-backed chair cut down, which stool, young Jerry, walking at his father's side, carried every morning to beneath the banking-house window that was nearest Temple Bar: where, with the addition of the first handful of straw that could be gleaned from any passing vehicle to keep the cold and wet from the odd-job-man's feet, it formed the encampment for the day.	Весь его рабочий инвентарь заключался в деревянном табурете, сделанном из стула со сломанной спинкой. Этот табурет Джерри-младший, шагавший рядом с отцом, доставлял каждое утро к банку Теллсона и водружал под крайним окном, поближе к Тэмплским воротам: и тут человек на побегушках и окапывался на весь день, снабдив себя из первой же едущей мимо телеги охапкой соломы под ноги, чтобы уберечь их от холода и сырости.
On this post of his, Mr. Cruncher was as well known to Fleet-street and the Temple, as the Bar itself,-and was almost as in-looking.	На этом своем посту мистер Кранчер был известен на весь Тэмпл и Флит-стрит не меньше, чем Тэмплские ворота, да и выглядел он, пожалуй, столь же зловеще.

Encamped at a quarter before nine, in good time to touch his three-cornered hat to the oldest of men as they passed in to Tellson's, Jerry took up his station on this windy March morning, with young Jerry standing by him, when not engaged in making forays through the Bar, to inflict bodily and mental injuries of an acute description on passing boys who were small enough for his amiable purpose.	Устроившись на своем табурете без четверти девять, как раз вовремя, чтобы приветствовать почтительным приложением руки к своей треугольной шляпе древних старичков, шествующих в контору банка, Джерри в это ненастное мартовское утро приступил к дежурству вместе с Джерри-младшим, который время от времени срывался с места и летел сломя голову в ворота, чтобы нанести возможно более чувствительный телесный или нравственный ущерб проходившим здесь ребятишкам, выбирая для этой благой цели самых что ни на есть щуплых и маленьких.
Father and son, extremely like each other, looking silently on at the morning traffic in Fleet-street, with their two heads as near to one another as the two eyes of each were, bore a considerable resemblance to a pair of monkeys.	Отец и сын, удивительно похожие друг на друга, сдвинув головы так же близко, как близко были посажены один к другому глаза у обоих, молча поглядывали на утреннюю суету на Флит-стрит и ужасно напоминали пару обезьян.
The resemblance was not lessened by the accidental circumstance, that the mature Jerry bit and spat out straw, while the twinkling eyes of the youthful Jerry were as restlessly watchful of him as of everything else in Fleet-street.	Это сходство увеличивалось еще тем случайным обстоятельством, что Джерри-старший все время покусывал и выплевывал соломинку, а бегающие глазки Джерри-младшего следили за ним с беспокойным любопытством, как, впрочем, и за всем, что происходило на Флит-стрит.
The head of one of the regular indoor messengers attached to Tellson's establishment was put through the door, and the word was given:	В приотворившуюся дверь конторы высунулась голова одного из банковских курьеров и раздался окрик:
"Porter wanted!"	- Посыльный, сюда!
"Hooray, father!	- Ура, папаша!
Here's an early job to begin with!"	Сегодня с раннего утра клюнуло!
Having thus given his parent God speed, young Jerry seated himself on the stool, entered on his reversionary interest in the straw his father had been chewing, and cogitated.	Проводив таким напутствием своего родителя, юный Джерри уселся на его место на табурет и принялся с интересом разглядывать изжеванную отцом соломинку, размышляя вслух.
"Al-ways rusty!	- Вся-то в ржавчине!
His fingers is al-ways rusty!" muttered young Jerry.	Все пальцы у него всегда в ржавчине, - бормотал Джерри-младший.
"Where does my father get all that iron rust from?	- И откуда это к папаше пристает ржавчина?
He don't get no iron rust here!"	Здесь кругом и в помине нет ржавого железа!
II. A Sight	Глава II Зрелище
"You know the Old Bailey well, no doubt?" said one of the oldest of clerks to Jerry the messenger.	- Вы, конечно, хорошо знаете Олд-Бейли[14]? -обратился к рассыльному Джерри один из самых древних клерков.
"Ye-es, sir," returned Jerry, in something of a dogged manner. "I do know the Bailey."	- Д-да, сэр, - несколько замявшись, отвечал Джерри, - Бейли я знаю.
"Just so.	- Так, так.
And you know Mr. Lorry."	И мистера Лорри вы знаете.

"I know Mr. Lorry, sir, much better than I know the Bailey.	- Мистера Лорри, сэр, я знаю много лучше, нежели Бейли.
Much better," said Jerry, not unlike a reluctant witness at the establishment in question, "than I, as a honest tradesman, wish to know the Bailey."	Много лучше, нежели мне, как честному ремесленнику, желательно знать Бейли, -поспешил добавить Джерри не совсем уверенным тоном свидетеля, дающего показания в этом самом Бейли.
"Very well.	- Отлично.
Find the door where the witnesses go in, and show the door-keeper this note for Mr. Lorry.	Разыщите там вход, через который пропускают свидетелей, и отдайте сторожу вот эту записку к мистеру Лорри.
He will then let you in."	Он вас пропустит.
"Into the court, sir?"	- Как, в суд, сэр?
"Into the court."	- Да, в суд.
Mr. Cruncher's eyes seemed to get a little closer to one another, and to interchange the inquiry,	Глаза мистера Кранчера как будто еще больше пододвинулись один к другому, словно спрашивая друг у друга:
"What do you think of this?"	"Что, брат, ты на это скажешь?"
"Am I to wait in the court, sir?" he asked, as the result of that conference.	Он дал им посовещаться и, помолчав, спросил: -А мне, что же, значит, дожидаться в суде?
"I am going to tell you.	- Сейчас объясню.
The door-keeper will pass the note to Mr. Lorry, and do you make any gesture that will attract Mr. Lorry's attention, and show him where you stand.	Сторож передаст записку мистеру Лорри, а вы как-нибудь постарайтесь привлечь внимание мистера Лорри, - ну, подайте ему как-нибудь знак рукой, чтобы он знал, где вас найти.
Then what you have to do, is, to remain there until he wants you."	И больше от вас ничего не требуется, оставайтесь в зале, пока он вас не позовет.
"Is that all, sir?"	- И это все, сэр?
"That's all.	- Все.
He wishes to have a messenger at hand.	Ему нужен посыльный, и чтобы был под рукой.
This is to tell him you are there."	Из этой записки он узнает, что вы там.
As the ancient clerk deliberately folded and superscribed the note, Mr. Cruncher, after surveying him in silence until he came to the blotting-paper stage, remarked:	Пока старичок медленно складывал записку и надписывал ее, мистер Кранчер молча наблюдал за ним, и только когда тот уже взялся за песочницу, спросил:
"I suppose they'll be trying Forgeries this morning?"	- А сегодня в суде что разбирают, дело о подлоге?
"Treason!"	- Измена.
"That's quartering," said Jerry.	- К четвертованию присудят, - сказал Джерри.
"Barbarous!"	- Лютая казнь!
"It is the law," remarked the ancient clerk, turning his surprised spectacles upon him. "It is the law."	- Таков закон, - промолвил старичок, вскидывая на него с изумлением свои очки, - таков закон.

"It's hard in the law to spile a man, I think.	- Жестокий это закон - человека на куски растерзать.
It's hard enough to kill him, but it's wery hard to spile him, sir."	Убить и то жестоко. А уж растерзать на куски -страсть какая жестокость, сэр.
"Not at all," retained the ancient clerk.	- Никакая не жестокость, - возразил старичок.
"Speak well of the law.	- О законе надлежит говорить с уважением.
Take care of your chest and voice, my good friend, and leave the law to take care of itself.	Вы позаботьтесь о своем горле, с голосом у вас что-то неладно, а закон оставьте в покое, он сам о себе позаботится.
I give you that advice."	Послушайтесь моего совета.
"It's the damp, sir, what settles on my chest and voice," said Jerry.	- Это все от сырости, сэр! Горло у меня заложило, вот я и осип, - отвечал Джерри.
"I leave you to judge what a damp way of earning a living mine is."	- Сами посудите, каково мне по этакой сырости на хлеб себе зарабатывать.
"Well, well," said the old clerk; "we all have our various ways of gaining a livelihood. Some of us have damp ways, and some of us have dry ways.	- Да-да, - отмахнулся старичок, - всем нам приходится зарабатывать на хлеб, ничего не поделаешь, кому как достается - одним сыро, другим сухо.
Here is the letter.	Вот вам записка.
Go along."	Ступайте.
Jerry took the letter, and, remarking to himself with less internal deference than he made an outward show of,	Джерри взял записку и с почтительным видом, отнюдь не почтительно бормоча себе под нос:
"You are a lean old one, too," made his bow, informed his son, in passing, of his destination, and went his way.	"Вот тоже старый сморчок!" - откланялся; проходя, шепнул сыну, куда его посылают, и зашагал вперед.
They hanged at Tyburn, in those days, so the street outside Newgate had not obtained one infamous notoriety that has since attached to it.	В те дни преступников вешали в Тайберне[15] и потому улица перед Ньюгетской тюрьмой еще не пользовалась той постыдной известностью, какую она приобрела позднее.
But, the gaol was a vile place, in which most kinds of debauchery and villainy were practised, and where dire diseases were bred, that came into court with the prisoners, and sometimes rushed straight from the dock at my Lord Chief Justice himself, and pulled him off the bench.	Но сама тюрьма была поистине злачным местом, где царили всякие пороки и преступления и свирепствовали страшные болезни; они проникали с узниками в суд и иной раз прямо со скамьи подсудимых кидались на самого судью и уволакивали его с кресла.
It had more than once happened, that the Judge in the black cap pronounced his own doom as certainly as the prisoner's, and even died before him.	Случалось, что судья, надевши черную шапочку, читал смертный приговор не только подсудимому, но и самому себе, и даже расставался с жизнью раньше осужденного.

For the rest, the Old Bailey was famous as a kind of deadly inn-yard, from which pale travellers set out continually, in carts and coaches, on a violent passage into the other world: traversing some two miles and a half of public street and road, and shaming few good citizens, if any.	А вообще Олд-Бейли пользовался недоброй славой страшного постоялого двора, откуда душегуб-хозяин день за днем отправлял бледных перепуганных путников когда в каретах, когда на телегах в принудительное путешествие на тот свет; и хотя ехать было всего две с половиной мили по улице и проезжей дороге, - редко когда навстречу попадались добрые люди, которым стыдно было смотреть на такое зрелище.
So powerful is use, and so desirable to be good use in the beginning.	Такова великая сила привычки, а отсюда ясно, сколь необходимо с самого начала насаждать добрые обычаи.
It was famous, too, for the pillory, a wise old institution, that inflicted a punishment of which no one could foresee the extent; also, for the whipping-post, another dear old institution, very humanising and softening to behold in action; also, for extensive transactions in blood-money, another fragment of ancestral wisdom, systematically leading to the most frightful mercenary crimes that could be committed under Heaven.	Олд-Бейли славился еще своим позорным столбом, старинным прочным установлением, подвергавшим людей такой каре, последствий коей нельзя было даже и предвидеть; был там еще и другой столб - для бичевания, такое же доброе старое установление, весьма способствующее смягчению нравов и облагораживающее зрителей; а еще славился Олд-Бейли лихоимством, поклепами и доносами, добротными исконными навыками, свидетельствующими о мудрости предков и неизбежно толкающими на самые неслыханные преступления, на какие способна корысть.
Altogether, the Old Bailey, at that date, was a choice illustration of the precept, that "Whatever is is right;" an aphorism that would be as final as it is lazy, did it not include the troublesome consequence, that nothing that ever was, was wrong.	Словом, во всей своей совокупности Олд-Бейли в ту пору являл собой блистательный пример и наглядное доказательство того, что "все правомерно, так как быть должно"[16], и сия ленивая максима могла бы считаться неопровержимой, если бы из нее само собой не вытекало весьма неудобное следствие, - что ничего того, чему не положено быть, стало быть и не было.
Making his way through the tainted crowd, dispersed up and down this hideous scene of action, with the skill of a man accustomed to make his way quietly, the messenger found out the door he sought, and handed in his letter through a trap in it.	С ловкостью бывалого человека, умеющего пробраться всюду, посыльный протискался через грязную толпу, облепившую со всех сторон это страшное узилище, разыскал нужную ему дверь и передал записку в окошко.
For, people then paid to see the play at the Old Bailey, just as they paid to see the play in Bedlam-only the former entertainment was much the dearer.	Люди в те времена платили деньги за то, чтобы посмотреть на представление в стенах Олд-Бейли, так же как платили деньги и за то, чтобы поглазеть на зрелища в Бедламе[17], - с той только разницей, что за первое брали много дороже.
Therefore, all the Old Bailey doors were well guarded-except, indeed, the social doors by which the criminals got there, and those were always left wide open.	Поэтому все входы в Олд-Бейли строго охранялись, за исключением одной гостеприимной двери, через которую вводили преступников, - эта дверь всегда была открыта настежь.

After some delay and demur, the door grudgingly turned on its hinges a very little way, and allowed Mr. Jerry Cruncher to squeeze himself into court.	После некоторого промедления и колебания дверь, скрипнув, приотворилась, и мистер Кранчер, с трудом протиснувшись в узкую щель, очутился в зале суда.
"What's on?" he asked, in a whisper, of the man he found himself next to.	- Что здесь сейчас идет-то? - шепотом осведомился он у своего соседа.
"Nothing yet."	- Пока еще ничего.
"What's coming on?"	- А на очереди что?
"The Treason case."	- Измена.
"The quartering one, eh?"	- Значит - к четвертованию присудят?
"Ah!" returned the man, with a relish; "he'll be drawn on a hurdle to be half hanged, and then he'll be taken down and sliced before his own face, and then his inside will be taken out and burnt while he looks on, and then his head will be chopped off, and he'll be cut into quarters.	- Да! - со смаком отвечал сосед. - Выволокут его из клетки и вздернут, только не совсем; потом вынут из петли, да и начнут кромсать, - а он гляди и терпи; потом брюхо распорют, все нутро вытащат да на глазах у него и сожгут, а уж после этого - голову долой и туловище на четыре части разрубят.
That's the sentence."	Вот это приговор!
"If he's found Guilty, you mean to say?" Jerry added, by way of proviso.	- Это ежели его виновным признают, - заметил для уточнения Джерри.
"Oh! they'll find him guilty," said the other. "Don't you be afraid of that."	- Признают, конечно признают, - подхватил сосед,- уж насчет этого будьте покойны!
Mr. Cruncher's attention was here diverted to the door-keeper, whom he saw making his way to Mr. Lorry, with the note in his hand.	Но тут внимание мистера Кранчера отвлек сторож: держа записку в одной руке, он пробирался к столу, чтобы вручить ее мистеру Лорри.
Mr. Lorry sat at a table, among the gentlemen in wigs: not far from a wigged gentleman, the prisoner's counsel, who had a great bundle of papers before him: and nearly opposite another wigged gentleman with his hands in his pockets, whose whole attention, when Mr. Cruncher looked at him then or afterwards, seemed to be concentrated on the ceiling of the court.	Мистер Лорри восседал за столом среди других джентльменов в париках: неподалеку от него сидел джентльмен, перед которым на столе возвышались груды бумаг - это был защитник подсудимого; другой джентльмен в парике напротив мистера Лорри сидел, засунув руки в карманы, закинув голову, и, как показалось мистеру Кранчеру, который не раз поглядывал на него во время заседания, прилежно изучал потолок.
After some gruff coughing and rubbing of his chin and signing with his hand, Jerry attracted the notice of Mr. Lorry, who had stood up to look for him, and who quietly nodded and sat down again.	Джерри стал громко покашливать, потирать себе подбородок, подавать знаки и в конце концов привлек внимание мистера Лорри, который, привстав с места, поискал его глазами, а потом, увидав, спокойно кивнул и снова уселся.
"What's he got to do with the case?" asked the man he had spoken with.	- А он какое к этому делу касательство имеет? -полюбопытствовал сосед.
"Blest if I know," said Jerry.	- Кто ж его знает! - отвечал Джерри.
"What have you got to do with it, then, if a person may inquire?"	- А вы, позвольте спросить, с какой стороны к этому причастны?
"Blest if I know that either," said Jerry.	- Понятия не имею, - отвечал Джерри.

The entrance of the Judge, and a consequent great stir and settling down in the court, stopped the dialogue.	Появление судьи, движение и суета в зале прекратили этот разговор.
Presently, the dock became the central point of interest. Two gaolers, who had been standing there, went out, and the prisoner was brought in, and put to the bar.	Глаза всех присутствующих устремились на скамью подсудимых; двое часовых, которые стояли возле нее, вышли и сейчас же ввели за барьер подсудимого.
Everybody present, except the one wigged gentleman who looked at the ceiling, stared at him.	Все так и уставились на него, за исключением джентльмена в парике, который продолжал внимательно разглядывать потолок.
All the human breath in the place, rolled at him, like a sea, or a wind, or a fire.	Все дыхание этой массы людей, набившихся в зале, бурно устремилось к нему, словно волны морские, словно ветер, словно языки пламени.
Eager faces strained round pillars and corners, to get a sight of him; spectators in back rows stood up, not to miss a hair of him; people on the floor of the court, laid their hands on the shoulders of the people before them, to help themselves, at anybody's cost, to a view of him-stood a-tiptoe, got upon ledges, stood upon next to nothing, to see every inch of him.	Жадные лица тянулись из-за колонн, из ниш, зрители, сидевшие в задних рядах, вскакивали с мест, люди толпились в проходах, опирались на плечи впереди стоящих, становились на цыпочки, подымались на выступы плинтусов, чуть ли не на воздух, и все только для того, чтобы посмотреть па него, разглядеть его, не упустить чего-нибудь.
Conspicuous among these latter, like an animated bit of the spiked wall of Newgate, Jerry stood: aiming at the prisoner the beery breath of a whet he had taken as he came along, and discharging it to mingle with the waves of other beer, and gin, and tea, and coffee, and what not, that flowed at him, and already broke upon the great windows behind him in an impure mist and rain.	Среди этих толпившихся в проходах людей особенно выделялся Джерри: голова его, словно оживший кусок ощетинившейся остриями Ньюгетской стены, двигалась из стороны в сторону; от него разило пивом, которого он успел хлебнуть по дороге сюда, и его дыхание, смешиваясь со всеми другими дыханиями, пропитанными пивом, джином, чаем, кофе и еще невесть чем, обдавало узника словно полны прибоя, которые, разбиваясь позади него о высокие окна, растекались по стеклу мутными грязными ручьями.
The object of all this staring and blaring, was a young man of about five-and-twenty, well-grown and well-looking, with a sunburnt cheek and a dark eye.	Предметом этого любопытства и глазенья был молодой человек лет двадцати пяти, высокого роста, приятной наружности, загорелый, темноглазый.
His condition was that of a young gentleman.	По виду это был человек благородного происхождения.
He was plainly dressed in black, or very dark grey, and his hair, which was long and dark, was gathered in a ribbon at the back of his neck; more to be out of his way than for ornament.	На нем был простой черный или очень темный серый костюм, а довольно длинные темные волосы были стянуты сзади лентой, не столько из щегольства, сколько для удобства.
As an emotion of the mind will express itself through any covering of the body, so the paleness which his situation engendered came through the brown upon his cheek, showing the soul to be stronger than the sun.	Как всякое душевное движение выдает себя, прорываясь сквозь телесную оболочку, так вызванная естественным волнением бледность сквозила сквозь загар на его лице, доказывая, что чувства его сильнее солнца.
He was otherwise quite self-possessed, bowed to the Judge, and stood quiet.	Впрочем, он вполне владел собой, спокойно поклонился судье и встал у барьера.

The sort of interest with which this man was stared and breathed at, was not a sort that elevated humanity.	Интерес, с каким возбужденные зрители, задыхаясь, глазели на этого человека, был отнюдь не возвышенного свойства.
Had he stood in peril of a less horrible sentence-had there been a chance of any one of its savage details being spared-by just so much would he have lost in his fascination.	Если бы подсудимому угрожал не такой страшный приговор, если бы из предстоящей ему казни отпало хоть одно из зверских мучительств, он на какую-то долю утратил бы свою притягательность.
The form that was to be doomed to be so shamefully mangled, was the sight; the immortal creature that was to be so butchered and torn asunder, yielded the sensation.	Все упивались зрелищем этого тела, обреченного на публичное растерзание, Этого человеческого существа с бессмертной душой, которое вот-вот на глазах у всех будут кромсать и рвать на части.
Whatever gloss the various spectators put upon the interest, according to their several arts and powers of self-deceit, the interest was, at the root of it, Ogreish.	И как бы ни объясняли зрители свой интерес к этому зрелищу, как бы ни старались приукрасить его каждый по-своему, как кто умел и привык обманывать себя, интерес этот, если разобраться по совести, был сродни кровожадности людоедов.
Silence in the court!	- Прекратить разговоры в суде!
Charles Darnay had yesterday pleaded Not Guilty to an indictment denouncing him (with infinite jingle and jangle) for that he was a false traitor to our serene, illustrious, excellent, and so forth, prince, our Lord the King, by reason of his having, on divers occasions, and by divers means and ways, assisted Lewis, the French King, in his wars against our said serene, illustrious, excellent, and so forth; that was to say, by coming and going, between the dominions of our said serene, illustrious, excellent, and so forth, and those of the said French Lewis, and wickedly, falsely, traitorously, and otherwise evil-adverbiously, revealing to the said French Lewis what forces our said serene, illustrious, excellent, and so forth, had in preparation to send to Canada and North America.	Подсудимый Чарльз Дарней на вчерашнем заседании суда отказался признать себя виновным в предъявленном ему обвинении, что он (такой-то и такой-то), будучи подлым предателем нашего пресветлого, преславного, всемилостивейшего и проч. и проч. возлюбленного короля, неоднократно разными тайными способами и средствами помогал Людовику, королю французскому, воевать против нашего пресветлого, преславного, всемилостивейшего и проч. и проч.; так, разъезжая между державой нашего пресветлого, преславного, всемилостивейшего и проч. и проч. и владениями оного французского короля Людовика, он коварно, злодейски, изменнически (следует длинный перечень сугубо уничижительных наречий) сообщал оному французскому Людовику, какими силами располагает наш пресветлый, преславный, всемилостивейший и проч. и проч. и сколько войск по повелению его величества готовится для отправки в Канаду и Северную Америку.
This much, Jerry, with his head becoming more and more spiky as the law terms bristled it, made out with huge satisfaction, and so arrived circuitously at the understanding that the aforesaid, and over and over again aforesaid, Charles Darnay, stood there before him upon his trial; that the jury were swearing in; and that Mr. Attorney-General was making ready to speak.	Джерри, у которого от этого судебного красноречия колючая чаща на голове стала дыбом, как частокол, выслушал сей обвинительный акт с величайшим удовлетворением и, хотя смысл доходил до него не сразу, а с большим опозданием, он все же как-никак уразумел, что сего стоящего у всех на виду, столько раз вышеназванного и снова и снова упомянутого Чарльза Дарнея будут сейчас судить, что присяжных уже привели к присяге и теперь слово принадлежит господину генеральному прокурору.

The accused, who was (and who knew he was) being mentally hanged, beheaded, and quartered, by everybody there, neither flinched from the situation, nor assumed any theatrical air in it. He was quiet and attentive; watched the opening proceedings with a grave interest; and stood with his hands resting on the slab of wood before him, so composedly, that they had not displaced a leaf of the herbs with which it was strewn.	Подсудимый, которого все в зале (и он сам понимал это) уже видели повешенным, обезглавленным и четвертованным, не обнаруживал никакой растерянности, но и не пытался произвести впечатления на публику; он спокойно, сосредоточенно, с глубоким вниманием слушал чтение обвинительного акта; положив руки на деревянный барьер загородки, он стоял словно застыв на месте: под его руками не шелохнулась ни одна травка из сухой зелени, раскиданной на барьере.
The court was all bestrewn with herbs and sprinkled with vinegar, as a precaution against gaol air and gaol fever.	По всему залу были разбросаны пахучие травы, спрыснутые уксусом - для очищения воздуха от тюремной вони и тюремной заразы.
Over the prisoner's head there was a mirror, to throw the light down upon him.	Над головой узника висело зеркало, и свет из окон, отражаясь в зеркале, падал на его лицо.
Crowds of the wicked and the wretched had been reflected in it, and had passed from its surface and this earth's together.	Многое множество преступников и несчастных горемык отражалось в нем и, промелькнув, исчезало бесследно с его поверхности, равно как и с лица земли.
Haunted in a most ghastly manner that abominable place would have been, if the glass could ever have rendered back its reflections, as the ocean is one day to give up its dead.	Какими страшными призраками наполнился бы этот ужасный зал, если бы зеркало сие, подобно морю, которое некогда отдаст погребенных в нем мертвецов, выкинуло обратно все то, что в нем отражалось.
Some passing thought of the infamy and disgrace for which it had been reserved, may have struck the prisoner's mind. Be that as it may, a change in his position making him conscious of a bar of light across his face, he looked up; and when he saw the glass his face flushed, and his right hand pushed the herbs away.	Быть может, внезапно догадавшись, с какой целью повешено здесь зеркало, узник только сейчас почувствовал всю унизительность своего положения, а может быть, он случайно пошевелился, и свет, ударивший ему в лицо, заставил его поднять глаза, - но когда взгляд его упал на зеркало, лицо его вспыхнуло, а правая рука дернулась и смахнула травы с барьера.
It happened, that the action turned his face to that side of the court which was on his left.	При этом движении он невольно повернулся лицом к левой стороне зала.
About on a level with his eyes, there sat, in that corner of the Judge's bench, two persons upon whom his look immediately rested; so immediately, and so much to the changing of his aspect, that all the eyes that were turned upon him, turned to them. The spectators saw in the two figures, a young lady of little more than twenty, and a gentleman who was evidently her father; a man of a very remarkable appearance in respect of the absolute whiteness of his hair, and a certain indescribable intensity of face: not of an active kind, but pondering and self-communing.	Там, в самом углу, на месте, отведенном для свидетелей, сидели двое, и как только взгляд его остановился на них, он сразу переменился в лице; и это произошло так резко и внезапно, что все глаза в зале, жадно следившие за ним, невольно обратились к тому углу: зрители увидели там молоденькую девушку, лет около двадцати, и сидящего рядом с ней джентльмена, по-видимому ее отца, внешность коего невольно привлекала внимание - у него были совершенно белые волосы, а на лице его время от времени проступало какое-то необыкновенно настороженное выражение: не внимания, не интереса к тому, что происходило вокруг, а внутренне-сосредоточенное, как будто он к чему-то прислушивался, углубившись в себя.

When this expression was upon him, he looked as if he were old; but when it was stirred and broken up-as it was now, in a moment, on his speaking to his daughter-he became a handsome man, not past the prime of life.	Когда это выражение появлялось на его лице, он казался глубоким стариком, но достаточно ему было немножко оживиться, - как, например, сейчас, когда он заговорил с дочерью, - оно исчезало, и он весь словно преображался: вы видели перед собой красивого представительного человека средних лет.
His daughter had one of her hands drawn through his arm, as she sat by him, and the other pressed upon it. She had drawn close to him, in her dread of the scene, and in her pity for the prisoner.	Дочь сидела, прижавшись к отцу, продев руку ему под руку и стиснув ладони: она льнула к отцу, потому что все происходящее кругом внушало ей ужас и вызывало чувство нестерпимой жалости к узнику.
Her forehead had been strikingly expressive of an engrossing terror and compassion that saw nothing but the peril of the accused. This had been so very noticeable, so very powerfully and naturally shown, that starers who had had no pity for him were touched by her; and the whisper went about,	И это чувство возрастающего ужаса и глубокого сострадания, лишенное и тени любопытства, так живо отображалось на ее челе и так бросалось в глаза, что даже те, кто не испытывал никакого участия к узнику, разжалобились, глядя на нее.
"Who are they?"	- Кто это такие? - слышался шепот в толпе.
Jerry, the messenger, who had made his own observations, in his own manner, and who had been sucking the rust off his fingers in his absorption, stretched his neck to hear who they were.	Рассыльный Джерри, который все, что он видел, толковал на свой лад и был до такой степени увлечен всем происходившим, что дочиста обсосал все свои пять пальцев, так что на них не осталось и следа ржавчины, - вытянул шею, стараясь расслышать, кто такие эти двое.
The crowd about him had pressed and passed the inquiry on to the nearest attendant, and from him it had been more slowly pressed and passed back; at last it got to Jerry:	Стоявшие около него толкали соседей, шепотом спрашивали друг у друга, пока, наконец, кто-то не задал этот вопрос одному из дежурных служителей, и ответ тем же путем, медленно, через весь зал, шепотом пополз от одного к другому и, наконец, дополз и до Джерри.
"Witnesses."	- Свидетели.
"For which side?"	- С чьей стороны?
"Against."	- Против.
"Against what side?"	- Против кого?
"The prisoner's."	- Против подсудимого.
The Judge, whose eyes had gone in the general direction, recalled them, leaned back in his seat, and looked steadily at the man whose life was in his hand, as Mr. Attorney-General rose to spin the rope, grind the axe, and hammer the nails into the scaffold.	Судья, который невольно обратил взор в ту сторону, куда глядели все, медленно отвел глаза, откинулся на своем кресле и пристально уставился на того, чья жизнь была в его руках, а господин главный прокурор, поднявшись со своего места, начал прилаживать петлю, править топор и забивать гвозди в помост для эшафота.
III. A Disappointment	Глава III Разочарование

Mr. Attorney-General had to inform the jury, that the prisoner before them, though young in years, was old in the treasonable practices which claimed the forfeit of his life. That this correspondence with the public enemy was not a correspondence of to-day, or of yesterday, or even of last year, or of the year before.

Господин главный прокурор прежде всего счел долгом сообщить присяжным, что подсудимый, коего они видят перед собой, хоть и молод годами, но за ним насчитывается уже много лет предательской деятельности, карающейся смертной казнью; что сношения с нашими недругами завязались у него не сегодня и не вчера, и не с нынешнего, и даже не с прошлого года.

That, it was certain the prisoner had, for longer than that, been in the habit of passing and repassing between France and England, on secret business of which he could give no honest account. That, if it were in the nature of traitorous ways to thrive (which happily it never was), the real wickedness and guilt of his business might have remained undiscovered. That Providence, however, had put it into the heart of a person who was beyond fear and beyond reproach, to ferret out the nature of the prisoner's schemes, and, struck with horror, to disclose them to his Majesty's Chief Secretary of State and most honourable Privy Council. That, this patriot would be produced before them. That, his position and attitude were, on the whole, sublime. That, he had been the prisoner's friend, but, at once in an auspicious and an evil hour detecting his infamy, had resolved to immolate the traitor he could no longer cherish in his bosom, on the sacred altar of his country. That, if statues were decreed in Britain, as in ancient Greece and Rome, to public benefactors, this shining citizen would assuredly have had one. That, as they were not so decreed, he probably would not have one.

Что, как это доподлинно известно, подсудимый уже с давних пор завел обычай разъезжать туда и обратно из Англии во Францию по каким-то тайным делам, в коих он не мог дать надлежащего отчета: что если бы предательство способно было преуспеть (чего, к счастью, никогда не бывает), то могло бы статься, что вся его гнусная заговорщическая деятельность так и осталась бы нераскрытой; но что провидение не преминуло вселить в душу некоего достойного гражданина -мужа без страха и упрека - благородное стремление раскрыть истинные замыслы подсудимого; сей муж, будучи объят ужасом, поспешил сообщить о них министру его величества и высокочтимому Тайному Совету; что сей доблестный сын отечества выступит ныне перед присяжными; что его побуждения и образ действий превыше всяких похвал; что он был некогда другом сего преступника, но однажды, в некий злополучный, но вместе с тем и благой час, обнаружив его гнусные козни, он решил сокрушить предателя, к коему уже не мог питать дружбы в сердце своем, и повергнуть его на священный алтарь отечества; что если бы в английском королевстве воздвигали статуи благодетелям отечества, подобно тому, как это делали в Греции и в Риме, несомненно сей превосходнейший гражданин удостоился бы оной, но что, поскольку у нас нет такого обычая, статуя, вероятно, не будет воздвигнута.

That, Virtue, as had been observed by the poets (in many passages which he well knew the jury would have, word for word, at the tips of their tongues; whereat the jury's countenances displayed a guilty consciousness that they knew nothing about the passages), was in a manner contagious; more especially the bright virtue known as patriotism, or love of country. That, the lofty example of this immaculate and unimpeachable witness for the Crown, to refer to whom however unworthily was an honour, had communicated itself to the prisoner's servant, and had engendered in him a holy determination to examine his master's table-drawers and pockets, and secrete his papers. That, he (Mr. Attorney-General) was prepared to hear some disparagement attempted of this admirable servant; but that, in a general way, he preferred him to his (Mr. Attorney-General's) brothers and sisters, and honoured him more than his (Mr. Attorney-General's) father and mother. That, he called with confidence on the jury to come and do likewise. That, the evidence of these two witnesses, coupled with the documents of their discovering that would be produced, would show the prisoner to have been furnished with lists of his Majesty's forces, and of their disposition and preparation, both by sea and land, and would leave no doubt that he had habitually conveyed such information to a hostile power. That, these lists could not be proved to be in the prisoner's handwriting; but that it was all the same; that, indeed, it was rather the better for the prosecution, as showing the prisoner to be artful in his precautions.	Что добродетель, по словам поэтов, заразительна (не стоит приводить эти строки, господам присяжным они, конечно, известны, он видит, что они вертятся у них на языке, - по лицам присяжных видно было, что они чувствуют себя несколько виноватыми, ибо понятия не имеют ни о каких строках), а тем паче такая высокая добродетель, как патриотизм или любовь к родине; что высокий пример этого мы видим в лице сего безупречного, незапятнанного свидетеля, ссылаться на коего, даже и по такому недостойному делу, уже само по себе великая честь; что он, сошедшись с слугой подсудимого, заразил его своим благим порывом и подвигнул его на святое дело - обследовать ящики письменного стола и карманы своего хозяина и извлечь оттуда секретные бумаги; что для него (господина главного прокурора) не будет неожиданностью, если здесь попытаются опорочить этого достойного слугу, но что он сам (господин главный прокурор) ценит этого человека выше, нежели своих братьев и сестер и почитает его больше своих родителей; что он взывает к господам присяжным и не сомневается, что они разделяют его чувства; что показания этих двух свидетелей, подкрепленные обнаруженными ими документами, подтверждают, что подсудимый располагал сведениями о численности войск его величества, об их расположении и боеспособности, как на море, так и на суше, и не может быть никаких сомнений в том, что он передавал эти сведения враждебному государству; что хотя нельзя доказать, что списки, найденные у подсудимого, написаны его рукой, но сие не имеет значения, а наоборот, уличает его, ибо свидетельствует о его хитрости и осторожности.
That, the proof would go back five years, and would show the prisoner already engaged in these pernicious missions, within a few weeks before the date of the very first action fought between the British troops and the Americans.	Что среди имеющихся улик найдены улики пятилетней давности, из коих явствует, что еще за несколько недель до первого столкновения между английскими и американскими войсками[18] подсудимый уже занимался этими гнусными изменническими делами и выступал в роли предателя.
That, for these reasons, the jury, being a loyal jury (as he knew they were), and being a responsible jury (as they knew they were), must positively find the prisoner Guilty, and make an end of him, whether they liked it or not.	А посему господам присяжным, людям, преданным своему отечеству (как хорошо известно господину прокурору), людям, несущим великую ответственность (как сие хорошо известно им самим), надлежит выполнить свой долг - безоговорочно признать подсудимого виновным и - по душе им это или не по душе -вынести ему смертный приговор.

That, they never could lay their heads upon their pillows; that, they never could tolerate the idea of their wives laying their heads upon their pillows; that, they never could endure the notion of their children laying their heads upon their pillows; in short, that there never more could be, for them or theirs, any laying of heads upon pillows at all, unless the prisoner's head was taken off.	Что ни один из них не сможет спокойно положить голову на подушку или допустить мысль, что супруга его может положить голову на подушку, ни представить себе, что его малютки-дети могут положить головы на подушки; словом, никому из них и из их родных и близких никогда нельзя будет положить голову на подушку, если голова подсудимого не скатится с плеч.
That head Mr. Attorney-General concluded by demanding of them, in the name of everything he could think of with a round turn in it, and on the faith of his solemn asseveration that he already considered the prisoner as good as dead and gone.	И вот эту-то голову господин главный прокурор, в завершенье своей речи, и требовал от присяжных во имя всего, что приходило ему на ум и облекалось в громкие фразы, подкрепляемые клятвенными увереньями, что для него подсудимый уже все равно что казнен, вычеркнут из списка живых.
When the Attorney-General ceased, a buzz arose in the court as if a cloud of great blue-flies were swarming about the prisoner, in anticipation of what he was soon to become.	Когда господин прокурор умолк, зал так и загудел, словно рой больших синих мух, жужжа, взмыл в воздух и закружился вокруг подсудимого в предвкушении того, во что он вот-вот обратится.
When toned down again, the unimpeachable patriot appeared in the witness-box.	А когда все снова затихло, на свидетельском месте появился незапятнанный патриот.
Mr. Solicitor-General then, following his leader's lead, examined the patriot: John Barsad, gentleman, by name.	Г осподин заместитель главного прокурора, старательно следуя по стопам своего начальства, приступил к допросу патриота. Имя джентльмена - Джон Барсед.
The story of his pure soul was exactly what Mr. Attorney-General had described it to be-perhaps, if it had a fault, a little too exactly.	Свидетельство этого непорочного создания оказалось точь-в-точь таким, каким изобразил его в своей речи господин главный прокурор, и если оно чем и грешило, так разве что чрезмерной точностью.
Having released his noble bosom of its burden, he would have modestly withdrawn himself, but that the wigged gentleman with the papers before him, sitting not far from Mr. Lorry, begged to ask him a few questions.	Облегчив свою благородную душу, свидетель уже собрался было скромно удалиться, но тут джентльмен в парике, сидевший перед ворохом бумаг неподалеку от мистера Лорри, попросил разрешения задать свидетелю несколько вопросов.
The wigged gentleman sitting opposite, still looking at the ceiling of the court.	Другой джентльмен в парике - напротив мистера Лорри - так все и продолжал глядеть в потолок.
Had he ever been a spy himself?	- А сам свидетель никогда не был шпионом?
No, he scorned the base insinuation.	- Нет, он даже не знает, что и отвечать на такие гнусные нарекания.
What did he live upon?	- На какие средства он живет?
His property.	- Землевладелец.
Where was his property?	- А где у него земля?
He didn't precisely remember where it was.	- Он в точности сейчас не может припомнить.
What was it?	- А что у него на этой земле?
No business of anybody's.	- Это никого не касается.

Had he inherited it?	- Он, что, получил ее по наследству?
Yes, he had.	- Да, по наследству.
From whom?	- От кого?
Distant relation.	- От одного дальнего родственника.
Very distant?	- Очень дальнего?
Rather.	- Да, дальнего.
Ever been in prison?	- А в тюрьме никогда не сидел?
Certainly not.	- Разумеется, нет.
Never in a debtors' prison?	- Никогда не сидел в долговой тюрьме?
Didn't see what that had to do with it.	- Не понимаю, какое это имеет отношение к делу.
Never in a debtors' prison?-Come, once again.	- Так никогда и не сидел в долговой тюрьме? Ну, отвечайте, еще раз спрашиваю?
Never?	В долговой не были?
Yes.	- Был.
How many times?	- Сколько раз?
Two or three times.	- Два, три раза.
Not five or six?	- А не то, что пять или шесть?
Perhaps.	- Возможно.
Of what profession?	- Чем занимаетесь?
Gentleman.	- Джентльмен.
Ever been kicked?	- Из дома когда-нибудь вышибали?
Might have been.	- Может статься.
Frequently?	- Часто ли это бывало?
No.	- Нет.
Ever kicked downstairs?	- А с лестницы когда-нибудь спускали?
Decidedly not; once received a kick on the top of a staircase, and fell downstairs of his own accord.	- Вот этого уж нет. Раз как-то наподдали ему на верхней площадке, так он сам с лестницы вниз скатился, по своей воле.
Kicked on that occasion for cheating at dice?	- Наподдали за то, что плутовал за игрой в кости?
Something to that effect was said by the intoxicated liar who committed the assault, but it was not true.	- Да, что-то в этом роде плел тот пьяный скандалист, который на него накинулся, только это все вранье.
Swear it was not true?	- Готов ли он присягнуть, что это вранье?
Positively.	- Разумеется.
Ever live by cheating at play?	- А не добывал ли он себе средства к существованию шулерской игрой?
Never.	- Никогда.

Ever live by play?	- А не была ли для него игра средством добывать деньги?
Not more than other gentlemen do.	- Не больше, чем для других джентльменов.
Ever borrow money of the prisoner?	- А не занимал ли он деньги у подсудимого?
Yes.	- Занимал.
Ever pay him?	- А обратно отдавал?
No.	- Нет.
Was not this intimacy with the prisoner, in reality a very slight one, forced upon the prisoner in coaches, inns, and packets?	- А эта его дружба с подсудимым, - не было ли это просто случайным знакомством, и не сам ли он навязывался в знакомые к подсудимому, приставал к нему в почтовых каретах, в гостинице, на пакетботе?
No.	- Нет.
Sure he saw the prisoner with these lists?	- Он действительно видел списки в руках подсудимого?
Certain.	- Безусловно.
Knew no more about the lists?	- А ему больше ничего не известно об этих списках?
No.	- Нет.
Had not procured them himself, for instance?	- А не подбросил ли он их, попросту говоря, сам?
No.	- Нет.
Expect to get anything by this evidence?	- А не рассчитывает ли он что-нибудь получить за свои показания?
No.	- Нет.
Not in regular government pay and employment, to lay traps?	- А не состоит ли он агентом на жалованье и не поручалось ли ему подстраивать подобные ловушки?
Oh dear no.	- Нет, боже упаси, никогда.
Or to do anything?	- Может быть, поручалось что-нибудь другое?
Oh dear no.	- Нет, никогда не поручалось.
Swear that?	- А присягнуть в этом он может?
Over and over again.	- Может присягнуть хоть сто раз.
No motives but motives of sheer patriotism?	- Значит, никаких других побуждений, кроме патриотического усердия, не было?
None whatever.	- Да, никаких других.
The virtuous servant, Roger Cly, swore his way through the case at a great rate.	Добродетельный слуга Роджер Клан поспешно произносит слова присяги и без единой запинки дает свои показания.
He had taken service with the prisoner, in good faith and simplicity, four years ago.	Он, по простоте души, ничего не подозревая, поступил в услужение к подсудимому четыре года тому назад.

He had asked the prisoner, aboard the Calais packet, if he wanted a handy fellow, and the prisoner had engaged him.	Они ехали на пакетботе в Кале, и он сам обратился к подсудимому и спросил, не нужен ли ему расторопный слуга, и тот взял его в услужение.
He had not asked the prisoner to take the handy fellow as an act of charity-never thought of such a thing.	Нет, он не набивался подсудимому в качестве расторопного слуги на все руки, не упрашивал взять его хотя бы из милости - ничего подобного.
He began to have suspicions of the prisoner, and to keep an eye upon him, soon afterwards.	Подозрения у него зародились довольно скоро, и тогда он стал приглядывать за ним.
In arranging his clothes, while travelling, he had seen similar lists to these in the prisoner's pockets, over and over again.	Не раз, чистя его платье во время путешествия, он обнаруживал у него в карманах вот такие списки.
He had taken these lists from the drawer of the prisoner's desk.	Эти списки он взял из его письменного стола.
He had not put them there first.	Нет, он не клал их туда заранее.
He had seen the prisoner show these identical lists to French gentlemen at Calais, and similar lists to French gentlemen, both at Calais and Boulogne.	Он видел своими глазами, как подсудимый показывал списки, очень похожие на эти, французским джентльменам в Кале, а потом точно такие же списки другим французским джентльменам в Кале и в Булони.
He loved his country, and couldn't bear it, and had given information.	Он любит свою родину и поэтому не мог это стерпеть и сообщил, куда нужно.
He had never been suspected of stealing a silver tea-pot; he had been maligned respecting a mustard-pot, but it turned out to be only a plated one.	Нет, его никогда не обвиняли в краже серебряного чайника. Насчет горчичницы - да, было такое дело, только ведь тогда же и выяснилось -напраслину на него взвели, горчичница оказалась не серебряная, а только посеребренная.
He had known the last witness seven or eight years; that was merely a coincidence.	Свидетеля, который перед ним выступал, он знает лет семь-восемь; да, просто так совпало, случайное стечение обстоятельств.
He didn't call it a particularly curious coincidence; most coincidences were curious.	Нет, ничего особенно любопытного он в этом совпадении не видит, всякое совпадение кажется любопытным.
Neither did he call it a curious coincidence that true patriotism was his only motive too.	А что у него тоже не было иных побуждений, кроме патриотического усердия, - это уж ничуть не любопытное совпадение.
He was a true Briton, and hoped there were many like him.	Он истинный англичанин и уверен, что таких, как он, найдется немало.
The blue-flies buzzed again, and Mr. Attorney-General called Mr. Jarvis Lorry.	Синие мухи снова с остервенением зажужжали, и господин главный прокурор вызвал мистера Джарвиса Лорри.
"Mr. Jarvis Lorry, are you a clerk in Tellson's bank?"	- Мистер Джарвис Лорри, вы служащий банкирского дома Теллсон?
"I am."	- Да

"On a certain Friday night in November one thousand seven hundred and seventy-five, did business occasion you to travel between London and Dover by the mail?"	- В тысяча семьсот семьдесят пятом году, в ноябре, в пятницу, поздно вечером, не случилось ли вам ехать по делам службы почтовой каретой из Лондона в Дувр?
"It did."	- Да, была такая поездка.
"Were there any other passengers in the mail?"	- Были ли в этой карете еще пассажиры?
"Two."	- Было двое.
"Did they alight on the road in the course of the night?"	- И оба они сошли ночью?
"They did."	- Да
"Mr. Lorry, look upon the prisoner. Was he one of those two passengers?"	- Мистер Лорри, посмотрите на подсудимого, - не он ли был одним из этих двух пассажиров?
"I cannot undertake to say that he was."	- Не могу сказать, он это был или нет.
"Does he resemble either of these two passengers?"	- Не похож ли он на кого-нибудь из тех двоих?
"Both were so wrapped up, and the night was so dark, and we were all so reserved, that I cannot undertake to say even that."	- Оба они были закутаны, ночь была очень темная, и мы все держались так осторожно и так сторонились друг друга, что я опять-таки ничего не могу сказать.
"Mr. Lorry, look again upon the prisoner.	- Мистер Лорри, посмотрите еще раз на подсудимого.
Supposing him wrapped up as those two passengers were, is there anything in his bulk and stature to render it unlikely that he was one of them?"	Если представить его себе закутанным, как те два пассажира, могли бы вы по его сложению, по росту сказать, что он никак не мог быть одним из них?
"No."	- Нет.
"You will not swear, Mr. Lorry, that he was not one of them?"	- Вы не решились бы сказать под присягой, что он не был одним из них?
"No."	- Нет.
"So at least you say he may have been one of them?"	- Стало быть, вы по меньшей мере допускаете, что он мог быть одним из них?
"Yes.	- Да
Except that I remember them both to have been-like myself-timorous of highwaymen, and the prisoner has not a timorous air."	Но только мне помнится - те двое, так же как и я, очень боялись разбойников, а у подсудимого совсем не робкий вид.
"Did you ever see a counterfeit of timidity, Mr. Lorry?"	- А вам, мистер Лорри, не приходилось наблюдать, как люди нарочно прикидываются робкими?
"I certainly have seen that."	- Разумеется, приходилось.
"Mr. Lorry, look once more upon the prisoner.	- Мистер Лорри, поглядите еще раз на подсудимого.
Have you seen him, to your certain knowledge, before?"	Можете ли вы с уверенностью сказать, видели ли вы его когда-нибудь раньше?
"I have."	- Видел.

"When?"	- Когда?
"I was returning from France a few days afterwards, and, at Calais, the prisoner came on board the packet-ship in which I returned, and made the voyage with me."	- Спустя несколько дней после той поездки я возвращался из Франции, и в Кале подсудимый сел на тот же пакетбот, что и я, и мы вместе ехали в Англию.
"At what hour did he come on board?"	- В котором часу он взошел на пакетбот?
"At a little after midnight."	- Часов в двенадцать ночи, может быть чуть попозже.
"In the dead of the night.	- Стало быть, глубокой ночью.
Was he the only passenger who came on board at that untimely hour?"	И это был один-единственный пассажир, который явился на борт в такое неурочное время?
"He happened to be the only one."	- Да, он случайно оказался один-единственный.
"Never mind about 'happening,' Mr. Lorry.	- Не приписывайте это случайности, мистер Лорри.
He was the only passenger who came on board in the dead of the night?"	Я спрашиваю: это был единственный пассажир, явившийся на борт посреди ночи?
"He was."	- Да
"Were you travelling alone, Mr. Lorry, or with any companion?"	- Вы ехали один, мистер Лорри, или у вас были спутники?
"With two companions. A gentleman and lady.	- Двое спутников, - джентльмен и молодая леди.
They are here."	Они здесь.
"They are here.	- Они здесь.
Had you any conversation with the prisoner?"	Вы разговаривали с подсудимым во время плавания?
"Hardly any.	- Почти нет.
The weather was stormy, and the passage long and rough, and I lay on a sofa, almost from shore to shore."	Море было бурное, переезд долгий и трудный. Я лежал не вставая чуть не с самого начала и до конца путешествия.
"Miss Manette!"	- Мисс Манетт!
The young lady, to whom all eyes had been turned before, and were now turned again, stood up where she had sat.	Молодая девушка, которая недавно привлекла внимание всего зала и на которую сейчас снова устремились взоры всех присутствующих, поднялась со своего места.
Her father rose with her, and kept her hand drawn through his arm.	Ее отец поднялся вместе с ней, не выпуская ее руки, которую она продела ему под руку.
"Miss Manette, look upon the prisoner."	- Мисс Манетт, посмотрите на подсудимого.
To be confronted with such pity, and such earnest youth and beauty, was far more trying to the accused than to be confronted with all the crowd.	Стоять лицом к лицу с этим живым состраданием, пылкой юностью и красотой оказалось для подсудимого много трудней, чем стоять лицом к лицу со всей этой толпой.

Standing, as it were, apart with her on the edge of his grave, not all the staring curiosity that looked on, could, for the moment, nerve him to remain quite still.	Точно он стоял вдвоем с ней на краю вырытой для него могилы и все это жадно устремленное на него любопытство сейчас уже было бессильно заставить его держаться с прежним спокойствием.
His hurried right hand parcelled out the herbs before him into imaginary beds of flowers in a garden; and his efforts to control and steady his breathing shook the lips from which the colour rushed to his heart.	Его правая рука судорожно перебирала лежащие перед ним сухие травы, раскладывая их узором цветочной грядки в саду. Тщетно силясь сдержать прерывистое дыханье, он стискивал дрожащие губы, и вся кровь, отхлынув от них, приливала к его сердцу.
The buzz of the great flies was loud again.	А большие синие мухи снова зажужжали над ним.
"Miss Manette, have you seen the prisoner before?"	- Мисс Манетт, вы когда-нибудь видели подсудимого раньше?
"Yes, sir."	- Да, сэр.
"Where?"	- Где?
"On board of the packet-ship just now referred to, sir, and on the same occasion."	- На том самом пакетботе, о котором здесь только что говорили, и во время того же переезда.
"You are the young lady just now referred to?"	- Вы и есть та юная леди, о которой упоминал свидетель?
"O! most unhappily, I am!"	- Да, к великому моему несчастью, это я.
The plaintive tone of her compassion merged into the less musical voice of the Judge, as he said something fiercely:	Жалобный мелодичный голос замер, и раздался резкий отрывистый окрик судьи:
"Answer the questions put to you, and make no remark upon them."	- Воздержитесь от неуместных замечаний, извольте отвечать на вопросы, которые вам задают.
"Miss Manette, had you any conversation with the prisoner on that passage across the Channel?"	- Мисс Манетт, вы разговаривали с подсудимым во время путешествия?
"Yes, sir."	- Да, сэр.
"Recall it."	- Припомните, о чем у вас был разговор.
In the midst of a profound stillness, she faintly began:	В мертвой тишине, наступившей в зале, она заговорила тихим голосом:
"When the gentleman came on board-"	- Когда джентльмен взошел на корабль...
"Do you mean the prisoner?" inquired the Judge, knitting his brows.	- Вы имеете в виду подсудимого?
"Yes, my Lord."	- Да, милорд.
"Then say the prisoner."	- Так извольте называть его "подсудимый".
"When the prisoner came on board, he noticed that my father," turning her eyes lovingly to him as he stood beside her, "was much fatigued and in a very weak state of health.	- Когда подсудимый взошел на корабль, он сразу заметил, что мой отец, - она окинула любящим взором стоящего рядом отца, - изнемог от усталости и что ему плохо.

My father was so reduced that I was afraid to take him out of the air, and I had made a bed for him on the deck near the cabin steps, and I sat on the deck at his side to take care of him.	Отец мой был так слаб, что я боялась увести его со свежего воздуха и устроила ему постель на палубе, у спуска в каюту, и сама села тут же рядом, чтобы присмотреть за ним.
There were no other passengers that night, but we four.	Других пассажиров, кроме нас четверых, в эту ночь на корабле не было.
The prisoner was so good as to beg permission to advise me how I could shelter my father from the wind and weather, better than I had done.	Подсудимый был так добр, что попросил у меня позволения помочь мне устроить отца получше, укрыть его от ветра и дождя.
I had not known how to do it well, not understanding how the wind would set when we were out of the harbour.	Я не знала, как это сделать, потому что не представляла себе, с какой стороны будет ветер, когда мы выйдем из гавани.
He did it for me.	Он сам за меня все сделал.
He expressed great gentleness and kindness for my father's state, and I am sure he felt it.	Он отнесся к моему отцу с большим участием, и я уверена, что сделал это от всей души.
That was the manner of our beginning to speak together."	С этого все и началось, а потом уж мы с ним разговорились.
"Let me interrupt you for a moment.	- Разрешите вас прервать.
Had he come on board alone?"	Он явился на пакетбот один?
"No."	- Нет.
"How many were with him?"	- Кто еще был с ним?
"Two French gentlemen."	- Двое джентльменов, французы.
"Had they conferred together?"	- Они беседовали с ним?
"They had conferred together until the last moment, when it was necessary for the French gentlemen to be landed in their boat."	- Они разговаривали до самой последней минуты, пока провожающим не сказали, что пора оставить корабль и сойти в лодку.
"Had any papers been handed about among them, similar to these lists?"	- Не обменивались ли они между собой какими-нибудь бумагами, вроде вот этих списков?
"Some papers had been handed about among them, but I don't know what papers."	- Они передавали друг другу какие-то бумаги, только я не знаю какие.
"Like these in shape and size?"	- Похожи они были на эти размером и формой?
"Possibly, but indeed I don't know, although they stood whispering very near to me: because they stood at the top of the cabin steps to have the light of the lamp that was hanging there; it was a dull lamp, and they spoke very low, and I did not hear what they said, and saw only that they looked at papers."	- Возможно, но я, право, не знаю, хотя они стояли и шептались между собой тут же, возле меня, в проходе у спуска в каюты - там висел фонарь; свет от него был совсем слабый, а разговаривали они очень тихо, и я не слышала, что они говорили, видела только, что они разглядывали какие-то бумаги.
"Now, to the prisoner's conversation, Miss Manette."	- Так, теперь перейдем к вашему разговору с подсудимым, мисс Манетт.
"The prisoner was as open in his confidence with me-which arose out of my helpless situation-as he was kind, and good, and useful to my father.	- Подсудимый разговаривал со мной просто и чистосердечно - и он был так добр и внимателен к моему отцу. Он видел, в каком я беспомощном положении.

I hope," bursting into tears, "I may not repay him by doing him harm to-day."	Я надеюсь, - и она вдруг расплакалась, - что не отплачу ему злом за все это и не причиню ему сегодня никакого вреда!
Buzzing from the blue-flies.	Синие мухи так и зажужжали по всему залу.
"Miss Manette, if the prisoner does not perfectly understand that you give the evidence which it is your duty to give-which you must give-and which you cannot escape from giving-with great unwillingness, he is the only person present in that condition.	- Мисс Манетт, если подсудимый не понимает, что вы, давая ваши показания, - а это ваша обязанность, ваш долг и вы не можете от этого уклониться, - делаете это весьма неохотно, то он здесь единственный до такой степени малопонятливый человек.
Please to go on."	Продолжайте, прошу вас.
"He told me that he was travelling on business of a delicate and difficult nature, which might get people into trouble, and that he was therefore travelling under an assumed name.	- Он рассказал мне, что едет по делу и что это сложное и щекотливое дело, из-за которого у других могут быть неприятности, а поэтому ему приходится путешествовать не под своим именем.
He said that this business had, within a few days, taken him to France, and might, at intervals, take him backwards and forwards between France and England for a long time to come."	Он говорил, что он из-за этого дела вынужден был несколько дней тому назад поехать во Францию, и через некоторое время опять поедет, и что ему, может быть, еще долго придется так ездить туда и обратно.
"Did he say anything about America, Miss Manette?	- Не говорил ли он с вами об Америке, мисс Манетт?
Be particular."	Постарайтесь припомнить его слова в точности.
"He tried to explain to me how that quarrel had arisen, and he said that, so far as he could judge, it was a wrong and foolish one on England's part.	- Он пытался объяснить мне, из-за чего началась распря, и сказал, что, насколько он может судить, ему кажется, что Англия в данном случае поступила неразумно и несправедливо.
He added, in a jesting way, that perhaps George Washington might gain almost as great a name in history as George the Third.	А потом он сказал, смеясь, что имя Георга Вашингтона в истории, может быть, будет не менее знаменито, чем имя Георга Третьего.
But there was no harm in his way of saying this: it was said laughingly, and to beguile the time."	Только никакого дурного умысла тут не было, просто он так шутил, чтобы время прошло незаметно.
Any strongly marked expression of face on the part of a chief actor in a scene of great interest to whom many eyes are directed, will be unconsciously imitated by the spectators.	Когда на лице главного участника захватывающей сцены, на которую устремлены тысячи глаз, отражается какое-то сильное чувство, на лицах всех зрителей невольно появляется точно такое же выражение.
Her forehead was painfully anxious and intent as she gave this evidence, and, in the pauses when she stopped for the Judge to write it down, watched its effect upon the counsel for and against.	Мучительно напряженная складка залегла у нее между бровей и не сходила с ее чела все время, пока она давала показания, или, дожидаясь, пока судья запишет их, тревожно переводила испуганный взгляд на лица адвоката и прокурора.

Among the lookers-on there was the same expression in all quarters of the court; insomuch, that a great majority of the foreheads there, might have been mirrors reflecting the witness, when the Judge looked up from his notes to glare at that tremendous heresy about George Washington.	И такое же точно напряжение было написано и на лицах зрителей во всех концах зала, и когда судья, возмущенный чудовищной ересью насчет Георга Вашингтона, оторвался от своих заметок и с негодованием поглядел по сторонам, взгляд его словно в тысяче зеркал встретил отражение мучительной складки, повторяющееся на каждом лбу.
Mr. Attorney-General now signified to my Lord, that he deemed it necessary, as a matter of precaution and form, to call the young lady's father, Doctor Manette.	Между тем господин главный прокурор, обратившись к судье, заявил, что для соблюдения правил судебной процедуры и порядка ради он считает необходимым допросить в качестве свидетеля отца молодой леди, доктора Манетт.
Who was called accordingly.	Судья удовлетворил его ходатайство.
"Doctor Manette, look upon the prisoner.	- Доктор Манетт, посмотрите на подсудимого.
Have you ever seen him before?"	Видели вы его когда-нибудь раньше?
"Once.	- Да, видел однажды.
When he called at my lodgings in London.	В моем доме, в Лондоне.
Some three years, or three years and a half ago."	Он приходил к нам года три или три с половиной тому назад.
"Can you identify him as your fellow-passenger on board the packet, or speak to his conversation with your daughter?"	- Вы можете засвидетельствовать, что он был вашим спутником на пакетботе, подтвердить его разговор с вашей дочерью?
"Sir, I can do neither."	- Нет, сэр, я не могу сделать ни того, ни другого.
"Is there any particular and special reason for your being unable to do either?"	- Имеются ли какие-нибудь особые причины или исключительные обстоятельства, по которым вы не в состоянии этого сделать?
He answered, in a low voice,	Он отвечал едва слышно:
"There is."	- Да, имеются.
"Has it been your misfortune to undergo a long imprisonment, without trial, or even accusation, in your native country, Doctor Manette?"	- Эта причина заключается в том, что вы имели несчастье подвергнуться длительному заключению у себя на родине без всякого обвинения и суда, доктор Манетт?
He answered, in a tone that went to every heart,	Он повторил тихо, хватающим за душу голосом:
"A long imprisonment."	- Длительному заключению.
"Were you newly released on the occasion in question?"	- И в то время, о котором идет речь, вы только что были освобождены?
"They tell me so."	- Да, так мне говорят.
"Have you no remembrance of the occasion?"	- Вы сами ничего не помните об этом?
"None.	- Нет, ничего.
My mind is a blank, from some time-I cannot even say what time-when I employed myself, in my captivity, in making shoes, to the time when I found myself living in London with my dear daughter here.	У меня полный провал памяти... с каких пор, я даже не могу сказать, - я помню только, что я шил башмаки в тюрьме, а потом очутился в Лондоне возле моей милой дочери.

She had become familiar to me, when a gracious God restored my faculties; but, I am quite unable even to say how she had become familiar.	Я уже совсем свыкся с ней, когда господь-бог возвратил мне разум; но я даже и сейчас не могу сказать, как это произошло.
I have no remembrance of the process."	Не помню, как я приходил в себя.
Mr. Attorney-General sat down, and the father and daughter sat down together.	Г осподин главный прокурор уселся на свое место, и отец с дочерью снова сели рядом.
A singular circumstance then arose in the case.	Вслед за этим в разбирательстве произошла какая-то странная путаница.
The object in hand being to show that the prisoner went down, with some fellow-plotter untracked, in the Dover mail on that Friday night in November five years ago, and got out of the mail in the night, as a blind, at a place where he did not remain, but from which he travelled back some dozen miles or more, to a garrison and dockyard, and there collected information; a witness was called to identify him as having been at the precise time required, in the coffee-room of an hotel in that garrison-and-dockyard town, waiting for another person.	Обвинение вызвало свидетеля, который своими показаниями должен был подтвердить, что пять лет тому назад, в ноябре все в ту же пятницу, подсудимый со своим соумышленником, поныне не обнаруженным, следуя в почтовой карете из Лондона в Дувр, сошел ночью в каком-то месте с исключительной целью запутать следы, а не для того, чтобы там остаться, и отправился обратно в находившийся на расстоянии двенадцати с лишним миль гарнизонный пункт при судостроительной верфи, дабы получить там секретные сведения; свидетель показал, что в ту самую ночь, будучи в этом гарнизонном городке, он сидел в буфете гостиницы и видел там подсудимого, который, по-видимому, кого-то дожидался.
The prisoner's counsel was cross-examining this witness with no result, except that he had never seen the prisoner on any other occasion, when the wigged gentleman who had all this time been looking at the ceiling of the court, wrote a word or two on a little piece of paper, screwed it up, and tossed it to him.	Перекрестный допрос ничего не дал; как ни старался защитник сбить свидетеля, единственно, что ему удалось, - это заставить его признаться, что, кроме как в вышеупомянутом случае, он больше никогда не видел подсудимого; и вот тут-то джентльмен в парике, который все время сидел, задрав голову, и разглядывал потолок, что-то быстро написал на клочке бумаги и, скатав бумажку в комок, бросил ее защитнику через стол.
Opening this piece of paper in the next pause, the counsel looked with great attention and curiosity at the prisoner.	Защитник, улучив удобный момент, развернул бумажку и, быстро пробежав ее, тотчас же перевел глаза на подсудимого и с явным любопытством стал внимательно его разглядывать.
"You say again you are quite sure that it was the prisoner?"	- Так, значит, вы уверены, что это был не кто иной, как подсудимый?
The witness was quite sure.	Свидетель подтвердил, что уверен.
"Did you ever see anybody very like the prisoner?"	- А вам никогда не случалось видеть кого-нибудь очень похожего на подсудимого?
Not so like (the witness said) as that he could be mistaken.	- Но ведь не до такой же степени, чтобы можно было одного за другого принять, - возразил свидетель.

"Look well upon that gentleman, my learned friend there," pointing to him who had tossed the paper over, "and then look well upon the prisoner.	- Посмотрите-ка хорошенько вот на этого джентльмена, моего ученого собрата, - и защитник показал на того, кто бросил ему бумажку, - а потом посмотрите на подсудимого.
How say you?	Ну, что скажете?
Are they very like each other?"	Не находите ли вы, что они чрезвычайно похожи друг на друга?
Allowing for my learned friend's appearance being careless and slovenly if not debauched, they were sufficiently like each other to surprise, not only the witness, but everybody present, when they were thus brought into comparison.	Если не считать того, что ученый собрат имел крайне неопрятный, распущенный, чтобы не сказать растерзанный вид, они действительно оказались до такой степени похожи, что это сходство, обнаружившееся при сравнении, поразило не только свидетеля, но и всех находившихся в зале.
My Lord being prayed to bid my learned friend lay aside his wig, and giving no very gracious consent, the likeness became much more remarkable.	Защитник попросил судью предложить ученому собрату снять парик, и, когда судья не очень охотно удовлетворил его просьбу, сходство оказалось еще более разительным.
My Lord inquired of Mr. Stryver (the prisoner's counsel), whether they were next to try Mr. Carton (name of my learned friend) for treason?	Тогда судья спросил мистера Страйвера (защитника подсудимого), уже не следует ли теперь привлечь к суду мистера Картона (так звали ученого собрата) и судить его за измену?
But, Mr. Stryver replied to my Lord, no; but he would ask the witness to tell him whether what happened once, might happen twice; whether he would have been so confident if he had seen this illustration of his rashness sooner, whether he would be so confident, having seen it; and more.	На что мистер Страйвер ответил: нет, он только хочет задать свидетелю вопрос, не могло ли то, что произошло однажды, случиться дважды, и стал ли бы он так уверенно отстаивать свои показания, если бы ему раньше представился случай убедиться в своей опрометчивости, и будет ли он после этого и теперь с той же уверенностью настаивать на своем и прочее и прочее.
The upshot of which, was, to smash this witness like a crockery vessel, and shiver his part of the case to useless lumber.	Словом, он разделал этого свидетеля так, что показания его разлетелись как битые черепки, а обвинение, опиравшееся на них, рассыпалось в кучу обломков.

Mr. Cruncher had by this time taken quite a lunch of rust off his fingers in his following of the evidence. He had now to attend while Mr. Stryver fitted the prisoner's case on the jury, like a compact suit of clothes; showing them how the patriot, Barsad, was a hired spy and traitor, an unblushing trafficker in blood, and one of the greatest scoundrels upon earth since accursed Judas-which he certainly did look rather like. How the virtuous servant, Cly, was his friend and partner, and was worthy to be; how the watchful eyes of those forgers and false swearers had rested on the prisoner as a victim, because some family affairs in France, he being of French extraction, did require his making those passages across the Channel-though what those affairs were, a consideration for others who were near and dear to him, forbade him, even for his life, to disclose.	Мистер Кранчер, с увлечением следивший за допросом свидетелей, успел к этому времени весьма плотно закусить ржавчиной со своих пальцев; теперь он с таким же неослабным вниманием слушал мистера Страйвера, который, излагая присяжным дело своего подзащитного, пригонял его к ним, словно сшитую на заказ пару. Он доказывал, что незапятнанный патриот Барсед на самом деле платный фискал и предатель, человек без стыда и совести, торгующий кровью людской, презреннейший негодяй, какого свет не видал со времени гнусного Иуды, на которого он, кстати сказать, даже и лицом похож; и что добродетельный слуга Клан, его закадычный приятель и сообщник, вполне достоин своего друга; что эти два лжесвидетеля и мошенника неусыпно следили за подсудимым, которого они избрали своей жертвой, потому что он, будучи родом из Франции, часто ездил на континент по каким-то семейным делам, касающимся людей столь близких ему, что он даже под угрозой смерти не считает возможным разгласить их тайну.
How the evidence that had been warped and wrested from the young lady, whose anguish in giving it they had witnessed, came to nothing, involving the mere little innocent gallantries and politenesses likely to pass between any young gentleman and young lady so thrown together;-with the exception of that reference to George Washington, which was altogether too extravagant and impossible to be regarded in any other light than as a monstrous joke.	Что вырванные насильно и превратно истолкованные показания юной леди, - все видели, как тяжело ей было выступать в роли свидетельницы, - свелись, в сущности, к самым безобидным пустякам, - невинной болтовне, маленьким одолжениям, любезностям и услугам, какие всегда готов оказать молодой человек случайно встреченной в дороге молодой спутнице; и что тут, собственно, не о чем и говорить, за исключением глупого замечания о Георге Вашингтоне, но разве можно отнестись к подобной чепухе и нелепице иначе, как к необдуманной шутке?
How it would be a weakness in the government to break down in this attempt to practise for popularity on the lowest national antipathies and fears, and therefore Mr. Attorney-General had made the most of it; how, nevertheless, it rested upon nothing, save that vile and infamous character of evidence too often disfiguring such cases, and of which the State Trials of this country were full.	Что со стороны государства было бы непростительной слабостью потакать в данном случае самым низменным инстинктам толпы, ибо не годится искать себе популярность, раздувая низменные инстинкты и страхи в народе, как это делал сегодня господин главный прокурор; но что как бы он ни старался, ему, в сущности, не на что опереться, кроме как на грязные и низкие доносы, которые, к сожалению, часто искажают характер подобных дел, обременяя судопроизводство нашей страны!
But, there my Lord interposed (with as grave a face as if it had not been true), saying that he could not sit upon that Bench and suffer those allusions.	Но тут судья, прервав защитника, и с таким суровым видом, как если бы все это не было чистейшей правдой, заявил, что он не может допустить, чтобы в его присутствии позволяли себе в суде подобные выпады.

Mr. Stryver then called his few witnesses, and Mr. Cruncher had next to attend while Mr. Attorney-General turned the whole suit of clothes Mr. Stryver had fitted on the jury, inside out; showing how Barsad and Cly were even a hundred times better than he had thought them, and the prisoner a hundred times worse.	Затем мистер Страйвер вызвал несколько свидетелей защиты, после чего мистер Кранчер имел удовольствие слушать господина главного прокурора, который, вывернув наизнанку только что сшитую пару, так старательно пригнанную мистером Страйвером на господ присяжных, всячески доказывал, что Барсед и Клан еще во сто раз лучше, чем он мог предположить, а подсудимый во сто раз хуже.
Lastly, came my Lord himself, turning the suit of clothes, now inside out, now outside in, but on the whole decidedly trimming and shaping them into grave-clothes for the prisoner.	А напоследок выступил сам милорд и тоже начал выворачивать эту пару то на лицо, то наизнанку и вместе с тем старательно сметывал все так, чтобы из нее получился саван для подсудимого.
And now, the jury turned to consider, and the great flies swarmed again.	И вот, наконец, присяжные удалились на совещание, а туча синих мух снова поднялась и загудела.
Mr. Carton, who had so long sat looking at the ceiling of the court, changed neither his place nor his attitude, even in this excitement.	Мистер Картон, который все время сидел и разглядывал потолок, и сейчас не сдвинулся с места, несмотря на бурное оживление в зале.
While his learned friend, Mr. Stryver, massing his papers before him, whispered with those who sat near, and from time to time glanced anxiously at the jury; while all the spectators moved more or less, and grouped themselves anew; while even my Lord himself arose from his seat, and slowly paced up and down his platform, not unattended by a suspicion in the minds of the audience that his state was feverish; this one man sat leaning back, with his torn gown half off him, his untidy wig put on just as it had happened to light on his head after its removal, his hands in his pockets, and his eyes on the ceiling as they had been all day.	В то время, как его ученый собрат, мистер Страйвер, разбирал разложенные перед ним бумаги, переговаривался шепотом со своими коллегами, сидящими рядом, и время от времени тревожно поглядывал на присяжных; в то время, как зрители переходили с места на место, стояли кучками, толпились в проходах; в то время, как сам милорд поднялся со своего кресла и медленно прохаживался по возвышению, отчего в публике уже прошел слух, что его лихорадит, - один только этот человек сидел привалясь к спинке стула; рваная судейская мантия наполовину съехала с его плеч, взлохмаченный парик, который он на минуту снял по просьбе судьи и тут же надел не глядя, едва держался на голове; засунув руки в карманы, он сидел, уставившись в потолок, так же, как сидел в течение целого дня.
Something especially reckless in his demeanour, not only gave him a disreputable look, but so diminished the strong resemblance he undoubtedly bore to the prisoner (which his momentary earnestness, when they were compared together, had strengthened), that many of the lookers-on, taking note of him now, said to one another they would hardly have thought the two were so alike.	Нарочитая небрежность позы придавала ему какой-то распущенный вид, от которого его несомненное сходство с подсудимым (усилившееся во время сличения, когда он на минуту подтянулся) утратилось до такой степени, что кое-кто из зрителей, поглядывая на него теперь, замечали друг другу, что им это только показалось, на самом деле они даже ничуть не похожи.
Mr. Cruncher made the observation to his next neighbour, and added, "I'd hold half a guinea that he don't get no law-work to do. Don't look like the sort of one to get any, do he?"	Мистер Кранчер тоже не преминул заметить это своему соседу и добавил: - Бьюсь об заклад, на полгинеи поспорю, что этому никакого дела вести не дадут, не из того теста сделан.

Yet, this Mr. Carton took in more of the details of the scene than he appeared to take in; for now, when Miss Manette's head dropped upon her father's breast, he was the first to see it, and to say audibly:	Однако этот самый мистер Картон оказался гораздо более наблюдательным, чем можно было подумать по его виду, потому что, едва только головка мисс Манетт беспомощно склонилась на грудь отца, он первый заметил это и сказал приставу:
"Officer! look to that young lady.	- Позаботьтесь о молодой леди.
Help the gentleman to take her out. Don't you see she will fall!"	Помогите джентльмену увести ее, не видите разве, что она падает?
There was much commiseration for her as she was removed, and much sympathy with her father.	Когда ее уводили, кругом слышались сочувственные возгласы и все очень жалели ее отца.
It had evidently been a great distress to him, to have the days of his imprisonment recalled.	Для него, должно быть, было большим потрясением, что его заставили припомнить тюрьму.
He had shown strong internal agitation when he was questioned, and that pondering or brooding look which made him old, had been upon him, like a heavy cloud, ever since.	Все видели, как он волновался, когда его допрашивали; с той минуты на лицо его словно легла тень, и то напряженно-сосредоточенное выражение, от которого он казался совсем стариком, уже больше не покидало его.
As he passed out, the jury, who had turned back and paused a moment, spoke, through their foreman.	Когда он выходил, присяжные, которые как раз в эту минуту возвращались на свои места, остановились, выжидая, а затем старшина обратился с просьбой к судье.
They were not agreed, and wished to retire.	Мнения присяжных разделились, и они просили разрешения удалиться, чтобы продолжить совещание.
My Lord (perhaps with George Washington on his mind) showed some surprise that they were not agreed, but signified his pleasure that they should retire under watch and ward, and retired himself.	Милорд (у него, видно, не выходил из головы Георг Вашингтон) выразил изумление, что у них могло возникнуть разногласие, но милостиво разрешил им удалиться, разумеется под охраной, и сам удалился.
The trial had lasted all day, and the lamps in the court were now being lighted.	Процесс затянулся на весь день, и в зале начали зажигать лампы.
It began to be rumoured that the jury would be out a long while.	Прошел слух, что присяжные еще не скоро вернутся.
The spectators dropped off to get refreshment, and the prisoner withdrew to the back of the dock, and sat down.	Зрители стали понемножку расходиться, всем хотелось промочить горло, перекусить. Подсудимый отошел от барьера и, скрывшись за загородкой, сел на скамью.
Mr. Lorry, who had gone out when the young lady and her father went out, now reappeared, and beckoned to Jerry: who, in the slackened interest, could easily get near him.	Мистер Лорри, который вышел из зала вслед за юной леди и ее отцом, вернулся на свое место и помахал рукой Джерри, подзывая его к себе, и так как толпа сильно поредела, Джерри без труда пробрался вперед.
"Jerry, if you wish to take something to eat, you can.	- Джерри, если хотите, можете пойти закусить.

But, keep in the way. You will be sure to hear when the jury come in. Don't be a moment behind them, for I want you to take the verdict back to the bank.	Только держитесь поблизости, чтобы не пропустить, когда вернутся присяжные, потому что, как только объявят приговор, вы сейчас же должны сообщить о нем в банк.
You are the quickest messenger I know, and will get to Temple Bar long before I can."	Вы у нас проворный рассыльный, и уж, конечно, доберетесь до Тэмпл-Бара много раньше меня.
Jerry had just enough forehead to knuckle, and he knuckled it in acknowledgment of this communication and a shilling.	Хотя у Джерри почти что не было лба, на нем все-таки хватило места приложить два пальца, что он и поспешил сделать, дабы подтвердить, что он хорошо усвоил все сказанное мистером Лорри, так же как и перепавший ему при этом шиллинг.
Mr. Carton came up at the moment, and touched Mr. Lorry on the arm.	В эту минуту подошел мистер Картон и тронул мистера Лорри за плечо.
"How is the young lady?"	- Как чувствует себя юная леди?
"She is greatly distressed; but her father is comforting her, and she feels the better for being out of court."	- Она очень расстроена, но отец старается ее успокоить; после того как ее увели из зала, ей стало получше.
"I'll tell the prisoner so. It won't do for a respectable bank gentleman like you, to be seen speaking to him publicly, you know."	- Пойду скажу подсудимому, а то вам, знаете, как почтенному банковскому служащему не след, пожалуй, разговаривать с ним на виду у публики.
Mr. Lorry reddened as if he were conscious of having debated the point in his mind, and Mr. Carton made his way to the outside of the bar.	Мистер Лорри вспыхнул, точно уличенный в том, что он действительно подумывал сделать, да не решился, а мистер Картон пошел по проходу к дверям, которые вели к скамье подсудимых.
The way out of court lay in that direction, and Jerry followed him, all eyes, ears, and spikes.	Так как выход из зала был в той же стороне, Джерри, весь обратившись в глаза, уши и ощетинившиеся вихры, двинулся за ним следом.
"Mr. Darnay!"	- Мистер Дарней!
The prisoner came forward directly.	Подсудимый подошел к барьеру.
"You will naturally be anxious to hear of the witness, Miss Manette.	- Вам, конечно, не терпится узнать о свидетельнице мисс Манетт.
She will do very well.	Она ничего, оправилась.
You have seen the worst of her agitation."	Просто слишком переволновалась. Но сейчас ей уже лучше.
"I am deeply sorry to have been the cause of it.	- Я очень огорчен, что она волновалась из-за меня.
Could you tell her so for me, with my fervent acknowledgments?"	Можете вы ей передать это и сказать, что я ей бесконечно признателен?
"Yes, I could.	- Да, могу.
I will, if you ask it."	Передам, конечно, раз вы просите.
Mr. Carton's manner was so careless as to be almost insolent.	Мистер Картон держался так пренебрежительно, что в этом было что-то почти вызывающее.
He stood, half turned from the prisoner, lounging with his elbow against the bar.	Он стоял к подсудимому боком, облокотясь на барьер, и разговаривал с ним через плечо.
"I do ask it.	- Очень прошу вас!

Accept my cordial thanks."	Примите мою искреннюю благодарность.
"What," said Carton, still only half turned towards him, "do you expect, Mr. Darnay?"	- А как вы думаете, мистер Дарней, что вас теперь ждет? - спросил Картон все так же через плечо.
"The worst."	- Самое худшее.
"It's the wisest thing to expect, and the likeliest.	- Да, это, конечно, разумно - так думать, да и ближе всего к истине.
But I think their withdrawing is in your favour."	Но, на мой взгляд, то, что они снова удалились, пожалуй, говорит в вашу пользу.
Loitering on the way out of court not being allowed, Jerry heard no more: but left them-so like each other in feature, so unlike each other in manner-standing side by side, both reflected in the glass above them.	Задерживаться в проходе у дверей не разрешалось, и Джерри, так и не дослушав, ушел, а они остались стоять рядом, и оба отражались в зеркале, висевшем над скамьей подсудимых, ужасно похожие, если вглядеться в черты, и вместе с тем совсем не похожие друг на друга.
An hour and a half limped heavily away in the thief-and-rascal crowded passages below, even though assisted off with mutton pies and ale.	В нижних коридорах суда набилось много народу; публика, томясь ожиданьем - вот уже полтора часа, коротала время за пивом и пирогами с бараниной.
The hoarse messenger, uncomfortably seated on a form after taking that refection, had dropped into a doze, when a loud murmur and a rapid tide of people setting up the stairs that led to the court, carried him along with them.	Примостившись кое-как на скамье, охрипший рассыльный, отяжелев после закуски, уже начал было клевать носом, как вдруг толпа загудела, заворошилась, и людской поток, хлынув вверх по лестнице, понес его за собой.
"Jerry!	- Джерри!
Jerry!" Mr. Lorry was already calling at the door when he got there.	Джерри! - кричал мистер Лорри, уже стоявший в дверях зала.
"Here, sir!	- Я здесь, сэр, здесь!
It's a fight to get back again.	Никак не пролезешь!
Here I am, sir!"	Я, вот он, тут, сэр!
Mr. Lorry handed him a paper through the throng.	Миотер Лорри протягивал ему через головы бумажку.
"Quick!	- Ну, берите у меня из рук!
Have you got it?"	Держите?
"Yes, sir."	- Да, сэр.
Hastily written on the paper was the word "ACQUITTED."	На бумажке было кое-как, наспех, нацарапано одно-единственное слово: "Оправдан".
"If you had sent the message,	- Вот ежели бы мне сейчас велели передать, как в тот раз,
'Recalled to Life,' again," muttered Jerry, as he turned, "I should have known what you meant, this time."	"Возвращен к жизни", - бормотал себе под нос Джерри, пробираясь обратно, - теперь оно было бы понятно!

He had no opportunity of saying, or so much as thinking, anything else, until he was clear of the Old Bailey; for, the crowd came pouring out with a vehemence that nearly took him off his legs, and a loud buzz swept into the street as if the baffled blue-flies were dispersing in search of other carrion.	Но тут ему пришлось прервать свои рассуждения до тех пор, пока он не выбрался из Олд-Бейли, потому что народ хлынул к выходу с такой стремительностью, что его чуть не сбили с ног, и улица сразу наполнилась гулом, как если бы тучи синих мух, обманутых в своих ожиданьях, разлетелись во все стороны искать себе еще какую-нибудь падаль.
IV. Congratulatory	Глава IV Поздравительная
From the dimly-lighted passages of the court, the last sediment of the human stew that had been boiling there all day, was straining off, when Doctor Manette, Lucie Manette, his daughter, Mr. Lorry, the solicitor for the defence, and its counsel, Mr. Stryver, stood gathered round Mr. Charles Darnay-just released-congratulating him on his escape from death.	Тускло освещенные коридоры суда очищались от последних задержавшихся осадков людского месива, бурлившего здесь в течение целого дня; доктор Манетт, его дочь, Люси Манетт, мистер Лорри и адвокат, защищавший подсудимого, мистер Страйвер, окружив только что выпущенного на свободу Чарльза Дарнея, поздравляли его с избавлением от лютой смерти.
It would have been difficult by a far brighter light, to recognise in Doctor Manette, intellectual of face and upright of bearing, the shoemaker of the garret in Paris.	Вряд ли кто-нибудь, глядя на доктора Манетта, даже и при более ярком свете, узнал бы в этом представительном человеке, похожем на ученого, старого сапожника с чердака парижского предместья.
Yet, no one could have looked at him twice, without looking again: even though the opportunity of observation had not extended to the mournful cadence of his low grave voice, and to the abstraction that overclouded him fitfully, without any apparent reason.	Однако всякому, кто хотя бы мельком взглянул на него, невольно хотелось всмотреться в эти черты, даже если внимание его и не было привлечено этим тихим проникновенным голосом, в котором иногда прорывались глухие, скорбные ноты, или странно отсутствующим выражением, которое вдруг, словно тень, набегало на это лицо.
While one external cause, and that a reference to his long lingering agony, would always-as on the trial-evoke this condition from the depths of his soul, it was also in its nature to arise of itself, and to draw a gloom over him, as incomprehensible to those unacquainted with his story as if they had seen the shadow of the actual Bastille thrown upon him by a summer sun, when the substance was three hundred miles away.	Напоминание о долгих мучительных годах заточения - как это случилось сегодня в суде -каждый раз вызывало эту тень со дна его души; но иногда она возникала и сама по себе, и для тех, кто не знал его страшной истории, это появлявшееся внезапно мрачное выражение было столь же непостижимо, как если бы у них на глазах на это лицо, освещенное солнцем, внезапно легла черная тень Бастилии, находившейся за сотни миль.
Only his daughter had the power of charming this black brooding from his mind.	Только его дочь, она одна и обладала способностью отгонять от него этот мрак.
She was the golden thread that united him to a Past beyond his misery, and to a Present beyond his misery: and the sound of her voice, the light of her face, the touch of her hand, had a strong beneficial influence with him almost always.	Она была для него золотой нитью, уводившей его в далекое прошлое - в давным-давно, задолго до всех мучений, - и она же связывала его с настоящим, где все мучения были уже позади; звук ее голоса, ее ясный взгляд, ее прикосновение почти всегда обладали целительной силой и действовали на него благотворно.
Not absolutely always, for she could recall some occasions on which her power had failed; but they were few and slight, and she believed them over.	Почти всегда - однако бывали случаи, когда и она оказывалась бессильной; но это случалось редко, никаких последствий не имело, и она надеялась, что это больше не повторится.

Mr. Darnay had kissed her hand fervently and gratefully, and had turned to Mr. Stryver, whom he warmly thanked.	Мистер Дарней пылко и признательно поцеловал ее руку, затем, повернувшись к мистеру Страйверу, стал горячо благодарить его.
Mr. Stryver, a man of little more than thirty, but looking twenty years older than he was, stout, loud, red, bluff, and free from any drawback of delicacy, had a pushing way of shouldering himself (morally and physically) into companies and conversations, that argued well for his shouldering his way up in life.	Мистер Страйвер, человек лет тридцати с небольшим, но выглядевший лет на двадцать старше, грузный, красный, громогласный, развязный, отнюдь не отличался излишней щепетильностью, которая иной раз делает человека стеснительным - наоборот, он умел очень ловко втираться (как морально, так и физически) в любую компанию и в любой разговор, и это, несомненно, помогало ему пробивать себе дорогу в жизни.
He still had his wig and gown on, and he said, squaring himself at his late client to that degree that he squeezed the innocent Mr. Lorry clean out of the group:	Он был еще в парике и в мантии и только что подошел к стоящей здесь группе; но, заговорив со своим бывшим подзащитным, он так выпятил грудь, что совсем оттеснил бедного мистера Лорри.
"I am glad to have brought you off with honour, Mr. Darnay.	- Я рад, что мне удалось с честью вызволить вас из этой истории, мистер Дарней, - сказал он.
It was an infamous prosecution, grossly infamous; but not the less likely to succeed on that account."	- Г нуснейшее дело, вопиющее по своему бесстыдству, но именно по Этому самому и можно было опасаться, что они его выиграют.
"You have laid me under an obligation to you for life-in two senses," said his late client, taking his hand.	- Я ваш должник на всю жизнь, я обязан вам жизнью, - крепко пожимая ему руку, сказал мистер Дарней.
"I have done my best for you, Mr. Darnay; and my best is as good as another man's, I believe."	- Я старался сделать для вас все, что мог, мистер Дарней, ну, а уж когда я стараюсь, у меня выходит не хуже, чем у всякого другого.
It clearly being incumbent on some one to say,	На эту фразу кому-нибудь надо же было воскликнуть:
"Much better," Mr. Lorry said it; perhaps not quite disinterestedly, but with the interested object of squeezing himself back again.	"Ну, что вы, что вы! куда лучше!" - и мистер Лорри не замедлил это воскликнуть, может быть и не совсем бескорыстно, а с некоторым расчетом -вернуться на то место, с которого его только что вытеснили.
"You think so?" said Mr. Stryver.	- Вы полагаете? - подхватил мистер Страйвер.
"Well! you have been present all day, and you ought to know.	- Ну, разумеется, вам лучше судить, вы просидели в суде весь день.
You are a man of business, too."	К тому же вы человек дела!
"And as such," quoth Mr. Lorry, whom the counsel learned in the law had now shouldered back into the group, just as he had previously shouldered him out of it-" as such I will appeal to Doctor Manette, to break up this conference and order us all to our homes.	- И как таковой, - подхватил мистер Лорри, которого сей сановный судейский снова впихнул в кружок, откуда он только что его выпихнул, - я позволю себе предложить доктору Манетту распустить собрание и приказать всем разойтись по домам.

Miss Lucie looks ill, Mr. Darnay has had a terrible day, we are worn out."	Мисс Люси плохо выглядит, а уж мистер Дарней за сегодняшний день чего только не натерпелся! Да и все порядком измаялись!
"Speak for yourself, Mr. Lorry," said Stryver;	- Говорите за себя, мистер Лорри! - сказал мистер Страйвер. - Говорите за себя!
"I have a night's work to do yet. Speak for yourself."	А у меня еще впереди работа - мне еще целую ночь маяться!
"I speak for myself," answered Mr. Lorry, "and for Mr. Darnay, and for Miss Lucie, and-Miss Lucie, do you not think I may speak for us all?"	- Я говорю за себя, - отвечал мистер Лорри, - за мистера Дарнея и за мисс Люси, и - как по-вашему, мисс Люси, прав я буду, если скажу: -и за, всех нас?
He asked her the question pointedly, and with a glance at her father.	- И, многозначительно подчеркнув последние слова, он указал ей глазами на отца.
His face had become frozen, as it were, in a very curious look at Darnay: an intent look, deepening into a frown of dislike and distrust, not even unmixed with fear. With this strange expression on him his thoughts had wandered away.	Лицо доктора Манетта словно застыло; взгляд его приковался к Чарльзу Дарнею, этот хмурый, остановившийся взгляд выражал неприязнь, недоверие, даже страх, и по этому странному выражению видно было, что мысли его где-то блуждают.
"My father," said Lucie, softly laying her hand on his.	- Отец, - сказала Люси, тихонько беря его за руку.
He slowly shook the shadow off, and turned to her.	Он с усилием прогнал со своего лица мрачную тень и повернулся к дочери.
"Shall we go home, my father?"	- Пойдем домой, папа?
With a long breath, he answered	Он тяжело вздохнул и промолвил:
"Yes."	- Да
The friends of the acquitted prisoner had dispersed, under the impression-which he himself had originated-that he would not be released that night.	Друзья оправданного узника разошлись - он сказал, что вряд ли его отпустят домой сегодня вечером.
The lights were nearly all extinguished in the passages, the iron gates were being closed with a jar and a rattle, and the dismal place was deserted until to-morrow morning's interest of gallows, pillory, whipping-post, and branding-iron, should repeople it.	В коридоре суда погасили почти все огни. С грохотом и лязгом Закрылись чугунные ворота, и мрачное узилище опустело до утра, когда жажда страшных зрелищ - виселицы, позорного столба, публичного бичевания и клеймения - снова погонит сюда несметные толпы.
Walking between her father and Mr. Darnay, Lucie Manette passed into the open air.	Мисс Манетт под руку с отцом и в сопровождении мистера Дарнея вышла на свежий воздух.
A hackney-coach was called, and the father and daughter departed in it.	Кликнули извозчичью карету, и отец с дочерью поехали домой.
Mr. Stryver had left them in the passages, to shoulder his way back to the robing-room.	Мистер Страйвер простился с ними еще в коридоре суда и пошел протискиваться в гардеробную, чтобы переодеться.

Another person, who had not joined the group, or interchanged a word with any one of them, but who had been leaning against the wall where its shadow was darkest, had silently strolled out after the rest, and had looked on until the coach drove away.	А еще один человек, который до сих пор не делал попыток присоединиться к этой компании, не обменялся ни с кем из них ни одним словом, и все время, пока они разговаривали, стоял прислонившись к стене в темном конце коридора, теперь тихонько побрел за ними следом, и остановившись поодаль, смотрел, как они садились в карету.
He now stepped up to where Mr. Lorry and Mr. Darnay stood upon the pavement.	Карета скрылась из глаз, и он подошел к мистеру Лорри и мистеру Дарнею, которые стояли на мостовой.
"So, Mr. Lorry!	- Ну вот, мистер Лорри!
Men of business may speak to Mr. Darnay now?"	Теперь, значит, и деловому человеку можно потолковать с мистером Дарнеем?
Nobody had made any acknowledgment of Mr. Carton's part in the day's proceedings; nobody had known of it.	Никто и не заикнулся о том, какую роль сыграл сегодня мистер Картон при разбирательстве дела; никто, впрочем, и не подозревал этого.
He was unrobed, and was none the better for it in appearance.	Он уже снял с себя судейское облачение, однако ничуть от этого не выиграл.
"If you knew what a conflict goes on in the business mind, when the business mind is divided between good-natured impulse and business appearances, you would be amused, Mr. Darnay."	- Если бы вы только знали, мистер Дарней, какая ужасная борьба происходит в душе делового человека, когда добрые побуждения деловой души сталкиваются с деловой осторожностью! Право, стоило бы вам посмотреть на это, мистер Дарней, вас бы это позабавило.
Mr. Lorry reddened, and said, warmly,	Мистер Лорри вспыхнул.
"You have mentioned that before, sir.	- Вы это уже второй раз мне говорите, - с раздражением сказал он.
We men of business, who serve a House, are not our own masters.	- Мы, люди дела, служащие фирмы, не принадлежим себе.
We have to think of the House more than ourselves."	Прежде всего мы должны думать о фирме, а потом уже о себе.
"I know, I know," rejoined Mr. Carton, carelessly.	- Знаю, знаю! - невозмутимо отмахнулся Картон.
"Don't be nettled, Mr. Lorry.	- Не кипятитесь, мистер Лорри.
You are as good as another, I have no doubt: better, I dare say."	Что там говорить, вы не хуже других, а пожалуй, можно сказать - много лучше!
"And indeed, sir," pursued Mr. Lorry, not minding him, "I really don't know what you have to do with the matter.	- Нет, в самом деле, сэр! - продолжал мистер Лорри, не слушая его, - я, право, не понимаю, почему это вас так занимает?
If you'll excuse me, as very much your elder, for saying so, I really don't know that it is your business."	Вы меня извините, но я все-таки постарше вас, а потому позволю себе спросить, - а вам-то какое, собственно, до этого дело?
"Business!	- Дело!
Bless you, I have no business," said Mr. Carton. "It is a pity you have not, sir." "I think so, too."	Что вы, помилуй бог, никакого у меня нет дела, -засмеялся мистер Картон.

"If you had," pursued Mr. Lorry, "perhaps you would attend to it."	- Потому что, будь у вас дело, - продолжал мистер Лорри, - вы бы им и занимались.
"Lord love you, no!-I shouldn't," said Mr. Carton.	- Нет, прости господи! И не подумал бы!
"Well, sir!" cried Mr. Lorry, thoroughly heated by his indifference, "business is a very good thing, and a very respectable thing. And, sir, if business imposes its restraints and its silences and impediments, Mr. Darnay as a young gentleman of generosity knows how to make allowance for that circumstance.	- Ну, знаете ли, сэр, - вскричал мистер Лорри, на этот раз уже выведенный из себя, - дело -отличная вещь, сэр, заслуживающая всяческого уважения вещь, и если ради дела приходится иногда кой-чем поступиться, сэр, смолчать или сдержаться, то мистер Дарней, благородный молодой человек, безусловно поймет, что обстоятельства бывают разные, всякие, и не поставит мне этого в вину.
Mr. Darnay, good night, God bless you, sir!	Покойной ночи, мистер Дарней! Всего доброго.
I hope you have been this day preserved for a prosperous and happy life.-Chair there!"	Я надеюсь, что господь бог сохранил вас сегодня для долгой, счастливой жизни. Эй, портшез!
Perhaps a little angry with himself, as well as with the barrister, Mr. Lorry bustled into the chair, and was carried off to Tellson's.	Досадуя на самого себя нисколько не меньше, чем на поверенного, мистер Лорри поспешно забрался в портшез и велел доставить себя в банк Теллсона.
Carton, who smelt of port wine, and did not appear to be quite sober, laughed then, and turned to Darnay:	Картон засмеялся и повернулся к мистеру Дарнею. Он, по-видимому, был не совсем трезв, от него сильно несло портвейном.
"This is a strange chance that throws you and me together.	- А престранная все-таки штука, что нас с вами вот так судьба свела.
This must be a strange night to you, standing alone here with your counterpart on these street stones?"	Верно, вам и самому странно: стоите один на улице, а рядом с вами - ваш двойник.
"I hardly seem yet," returned Charles Darnay, "to belong to this world again."	- А знаете, я ведь еще не совсем уверен, что вернулся в мир живых!
"I don't wonder at it; it's not so long since you were pretty far advanced on your way to another.	- Что удивительного! Вы сегодня едва-едва не угодили в мир иной, вам до него рукой было подать.
You speak faintly."	И говорите-то вы с трудом, точно еле живы.
"I begin to think I am faint."	- Да я, кажется, и правда еле жив.
"Then why the devil don't you dine?	- Так о чем же вы, черт подери, думаете!
I dined, myself, while those numskulls were deliberating which world you should belong to-this, or some other.	Надо вам подкрепиться, поесть надо. Я-то сам пообедал, пока эти дуботолки решали, отправить вас на тот свет или обождать с этим.
Let me show you the nearest tavern to dine well at."	Идемте-ка, я вас провожу. Тут рядом есть трактир, где можно недурно закусить.
Drawing his arm through his own, he took him down Ludgate-hill to Fleet-street, and so, up a covered way, into a tavern.	Он взял его под руку, и они вместе спустились по Ледгет-Хилл на Флит-стрит, свернули в какой-то проход под арку и сразу попали в трактир.