Повесть о двух городах - английский и русский параллельные тексты

This favoured the desperate resolution Charles Darnay had begun to make, that he would go to Paris.	Раздумывая обо всем этом, Чарльз Дарней все больше убеждался в необходимости ехать в Париж.
Yes. Like the mariner in the old story, the winds and streams had driven him within the influence of the Loadstone Rock, and it was drawing him to itself, and he must go.	Словно того мореплавателя в старинном предании, который плыл по течению, доверившись попутному ветру, и был притянут магнитной скалой, все как бы само собой, с какой-то неодолимой силой толкало его на этот страшный шаг.
Everything that arose before his mind drifted him on, faster and faster, more and more steadily, to the terrible attraction. His latent uneasiness had been, that bad aims were being worked out in his own unhappy land by bad instruments, and that he who could not fail to know that he was better than they, was not there, trying to do something to stay bloodshed, and assert the claims of mercy and humanity.	Последнее время он тщетно старался подавить в себе грызущее его беспокойство и стыд, оттого что на его несчастной родине парод, сбитый с толку дурными людьми, ступил на дурной путь, а он, Чарльз Дарней, считающий себя лучше этих людей, - он не двигается с места, не делает ничего, чтобы удержать народ, пробудить в нем человеческие, чувства, терпимость, сострадание, и прекратить это кровопролитие.
With this uneasiness half stifled, and half reproaching him, he had been brought to the pointed comparison of himself with the brave old gentleman in whom duty was so strong; upon that comparison (injurious to himself) had instantly followed the sneers of Monseigneur, which had stung him bitterly, and those of Stryver, which above all were coarse and galling, for old reasons.	Он только старается заглушить в себе угрызения совести, и вот перед ним разительный пример преданности долгу, - этот честный старик мистер Лорри, который не щадит себя; с чувством унижения и стыда он невольно сравнивает себя с ним, и в ту же минуту слышит язвительные насмешки своих соотечественников-эмигрантов; каково ему было это терпеть, а в особенности грубое зубоскальство Страйвера, с которым у них давние счеты.
Upon those, had followed Gabelle's letter: the appeal of an innocent prisoner, in danger of death, to his justice, honour, and good name.	И в довершение всего письмо Габелля, невинно пострадавшего старого слуги, которому грозит смерть, и он молит его о помощи, взывает к его справедливости, чести, к его доброму имени.
His resolution was made.	Какие же тут могут быть колебания!
He must go to Paris.	Конечно, он должен ехать в Париж.
Yes. The Loadstone Rock was drawing him, and he must sail on, until he struck.	Да, теперь ему уже ничего другого не оставалось -магнитная скала притягивала его с неодолимом силой.
He knew of no rock; he saw hardly any danger.	Сам Дарней не видел этой скалы; он и не подозревал, какая опасность ему угрожает.
The intention with which he had done what he had done, even although he had left it incomplete, presented it before him in an aspect that would be gratefully acknowledged in France on his presenting himself to assert it.	Он был уверен, что его благородные начинания, даже если ему и не удалось довести их до конца, завоюют ему уважение во Франции, когда он явится и объяснит, как обстояло дело.
Then, that glorious vision of doing good, which is so often the sanguine mirage of so many good minds, arose before him, and he even saw himself in the illusion with some influence to guide this raging Revolution that was running so fearfully wild.	И вот ему уже предоставляется широкая возможность творить добро - радужные мечты, которыми так часто тешат себя многие хорошие люди, - и он уже видел, как он, Дарней, помогает унять эту страшную бурю и направить бушующую Революцию в более спокойное русло.

As he walked to and fro with his resolution made, he considered that neither Lucie nor her father must know of it until he was gone.	Решив окончательно и бесповоротно, что он едет, Чарльз Дарней продолжал расхаживать по переулкам Тэмпла, раздумывая о том, что ему следует скрыть свое решение и от Люси и от ее отца.
Lucie should be spared the pain of separation; and her father, always reluctant to turn his thoughts towards the dangerous ground of old, should come to the knowledge of the step, as a step taken, and not in the balance of suspense and doubt.	Они не должны знать ничего до его отъезда, Люси надо избавить от тягостного прощания, а ее старика отца, который избегает касаться всего, что напоминает ему мучительное прошлое, лучше поставить перед совершившимся фактом, чем подвергать опасности тревожных сомнений и колебаний.
How much of the incompleteness of his situation was referable to her father, through the painful anxiety to avoid reviving old associations of France in his mind, he did not discuss with himself.	Дарней не позволял себе задумываться над тем, насколько постоянные опасения за отца Люси и страх разбередить в нем тяжелые воспоминания затрудняли для него возможность действовать.
But, that circumstance too, had had its influence in his course.	Но, несомненно, и это в значительной мере определяло его поведение.
He walked to and fro, with thoughts very busy, until it was time to return to Tellson's and take leave of Mr. Lorry.	Поглощенный своими мыслями, он бродил до тех пор, пока не подошло время вернуться к Теллсону проводить мистера Лорри.
As soon as he arrived in Paris he would present himself to this old friend, but he must say nothing of his intention now.	Как только он приедет в Париж, он первым делом явится к своему старому другу, но сейчас ему ни в коем случае нельзя ничего говорить.
A carriage with post-horses was ready at the Bank door, and Jerry was booted and equipped.	У дверей банка уже стояла почтовая карета, а рядом суетился Джерри в высоких сапогах и полном дорожном снаряжении.
"I have delivered that letter," said Charles Darnay to Mr. Lorry.	- Я вручил письмо адресату, - сказал Чарльз Дарней мистеру Лорри.
"I would not consent to your being charged with any written answer, but perhaps you will take a verbal one?"	- Мне показалось неудобным обременять его письменным ответом, но, может быть, вы не откажетесь передать устный?
"That I will, and readily," said Mr. Lorry, "if it is not dangerous."	- Разумеется, охотно передам, - ответил мистер Лорри, - если в этом нет ничего опасного.
"Not at all.	- Нет, ровно ничего.
Though it is to a prisoner in the Abbaye."	Но этот ответ нужно передать заключенному в Аббатстве.
"What is his name?" said Mr. Lorry, with his open pocket-book in his hand.	- Как имя? - спросил мистер Лорри, открыв свою записную книжку.
"Gabelle."	- Габелль.
"Gabelle.	- Габелль.
And what is the message to the unfortunate Gabelle in prison?"	И что же нужно передать этому несчастному узнику Габеллю?
"Simply, 'that he has received the letter, and will come.'"	- Да просто, что письмо получено и он приедет.
"Any time mentioned?"	- А когда, - неизвестно?

"He will start upon his journey to-morrow night."	- Он выедет завтра вечером.
"Any person mentioned?"	- Имени не называть?
"No."	- Нет.
He helped Mr. Lorry to wrap himself in a number of coats and cloaks, and went out with him from the warm atmosphere of the old Bank, into the misty air of Fleet-street.	Дарней помог мистеру Лорри укутаться в бесчисленное множество теплых жилетов и плащей, и они вместе вышли из жарко натопленной конторы в промозглую сырость, на Флит-стрит.
"My love to Lucie, and to little Lucie," said Mr. Lorry at parting, "and take precious care of them till I come back."	- Обнимите за меня Люси и малютку Люси, -сказал мистер Лорри на прощанье, - да смотрите берегите их без меня!
Charles Darnay shook his head and doubtfully smiled, as the carriage rolled away.	Чарльз Дарней как-то неуверенно улыбнулся и кивнул, и карета покатила.
That night-it was the fourteenth of August-he sat up late, and wrote two fervent letters; one was to Lucie, explaining the strong obligation he was under to go to Paris, and showing her, at length, the reasons that he had, for feeling confident that he could become involved in no personal danger there; the other was to the Doctor, confiding Lucie and their dear child to his care, and dwelling on the same topics with the strongest assurances.	В этот вечер четырнадцатого августа он сидел далеко за полночь и написал два прочувствованных письма - одно Люси, в котором он объяснял ей, что не может пренебречь долгом и вынужден поехать в Париж и, подробно излагая все обстоятельства дела, убедительно доказывал ей, что ему не грозит никакая опасность; второе письмо - доктору, где он повторял то же самое, уверяя, что за него нечего беспокоиться, и поручал Люси и малютку его попечению.
To both, he wrote that he would despatch letters in proof of his safety, immediately after his arrival.	И в том и в другом письме он обещал написать тотчас же по приезде, дабы они знали, что все обстоит благополучно.
It was a hard day, that day of being among them, with the first reservation of their joint lives on his mind.	Тяжко ему было весь следующий день, впервые за всю их совместную жизнь держать от них что-то в тайне, тяжко было сознавать, что он их обманывает и они ничего не подозревают.
It was a hard matter to preserve the innocent deceit of which they were profoundly unsuspicious. But, an affectionate glance at his wife, so happy and busy, made him resolute not to tell her what impended (he had been half moved to do it, so strange it was to him to act in anything without her quiet aid), and the day passed quickly.	Но всякий раз, когда взгляд его с нежностью устремлялся на жену, поглощенную мирными домашними делами, такую спокойную и счастливую в своем неведении, он укреплялся в своем решении не говорить ей ничего (как ни хотелось ему довериться ей и как ни странно было отстраняться от ее помощи и участия), и так незаметно промелькнул день.
Early in the evening he embraced her, and her scarcely less dear namesake, pretending that he would return by-and-bye (an imaginary engagement took him out, and he had secreted a valise of clothes ready), and so he emerged into the heavy mist of the heavy streets, with a heavier heart.	Под вечер он нежно простился с женой и столь же дорогой его сердцу малюткой дочкой и, пообещав скоро вернуться (он сказал, что едет куда-то по делу, и потихоньку ото всех заранее уложил свой чемодан), вышел с тяжелым сердцем на улицу в тяжко нависший серый холодный туман.
The unseen force was drawing him fast to itself, now, and all the tides and winds were setting straight and strong towards it.	Неведомое притягивало ею теперь с неудержимой силой, и все словно подгоняло его.

He left his two letters with a trusty porter, to be delivered half an hour before midnight, and no sooner; took horse for Dover; and began his journey.	Он оставил оба письма верному привратнику, чтобы тот вручил их не ранее половины двенадцатого ночи, и отправился почтовой каретой к Дувр.
"For the love of Heaven, of justice, of generosity, of the honour of your noble name!" was the poor prisoner's cry with which he strengthened his sinking heart, as he left all that was dear on earth behind him, and floated away for the Loadstone Rock. The end of the second book. Book the Third-the Track of a Storm I. In Secret	"Ради господа бога и святой справедливости!" -этим воплем несчастного узника, взывавшего к его великодушию н чести, Чарльз Дарней поддерживал в себе мужество, едва не изменившее ему, когда он, поднявшись на борт, почувствовал, что отрывается от всего самого дорогого для него, и корабль, подгоняемый ветром, понес его к магнитной скале. КНИГА ТРЕТЬЯ "ПО СЛЕДАМ БУРИ" Глава I В секретную
The traveller fared slowly on his way, who fared towards Paris from England in the autumn of the year one thousand seven hundred and ninety-two.	Долгое медлительное путешествие предстояло тому, кто отваживался ехать из Англии в Париж в 1792 году.
More than enough of bad roads, bad equipages, and bad horses, he would have encountered to delay him, though the fallen and unfortunate King of France had been upon his throne in all his glory; but, the changed times were fraught with other obstacles than these.	Дрянные дороги, дрянные экипажи, дрянные клячи - все это и раньше препятствовало быстрой езде, когда несчастный низложенный король Франции еще восседал на престоле во всей своей славе; но с тех пор многое изменилось, и ко всем прежним препятствиям прибавились другие, новые.
Every town-gate and village taxing-house had its band of citizen-patriots, with their national muskets in a most explosive state of readiness, who stopped all comers and goers, cross-questioned them, inspected their papers, looked for their names in lists of their own, turned them back, or sent them on, or stopped them and laid them in hold, as their capricious judgment or fancy deemed best for the dawning Republic One and Indivisible, of Liberty, Equality, Fraternity, or Death.	Каждая городская застава, каждый деревенский шлагбаум охранялись кучкой граждан-патриотов, которые с мушкетом на взводе останавливали всех проезжающих в ту или другую сторону, допрашивали их, проверяли документы, искали их имена в имевшихся у них списках, а вслед за этим - кого поворачивали обратно, кого пропускали, кого задерживали и брали под арест, - словом, поступали, как им взбредет в голову, исходя из каких-то своих, в высшей степени своеобразных суждений о благе новорожденной Республики -Единой, Неделимой, несущей Свободу, Равенство, Братство или Смерть.
A very few French leagues of his journey were accomplished, when Charles Darnay began to perceive that for him along these country roads there was no hope of return until he should have been declared a good citizen at Paris.	Чарльз Дарней проехал всего несколько миль по французской земле, и ему уже стало ясно, что дороги обратно для него нет и что до тех пор, пока его не признают в Париже достойным гражданином Республики, для него нет никакой надежды вернуться в Англию.
Whatever might befall now, he must on to his journey's end.	Что бы ни случилось, он должен продолжать свое путешествие до конца.
Not a mean village closed upon him, not a common barrier dropped across the road behind him, but he knew it to be another iron door in the series that was barred between him and England.	После каждой деревенской околицы, через которую он проезжал, после каждого шлагбаума, опускавшегося за его спиной, он чувствовал, как замыкается за ним еще один железный барьер, отделяющий его от Англии.

The universal watchfulness so encompassed him, that if he had been taken in a net, or were being forwarded to his destination in a cage, he could not have felt his freedom more completely gone.	Все кругом проявляли столь неусыпную бдительность, что Дарней чувствовал себя связанным по рукам и ногам, - все равно как если бы он попался в сети или сидел закованный за решеткой в железной клетке.
This universal watchfulness not only stopped him on the highway twenty times in a stage, but retarded his progress twenty times in a day, by riding after him and taking him back, riding before him and stopping him by anticipation, riding with him and keeping him in charge.	Эта неусыпная бдительность не только останавливала его двадцать раз на дню на каждом перегоне, она двадцать раз на дню задерживала его, посылала за ним вдогонку, возвращала обратно, перехватывала по дороге, приставляла к нему провожатых, не выпускала его из глаз ни на миг.
He had been days upon his journey in France alone, when he went to bed tired out, in a little town on the high road, still a long way from Paris.	Так с бесконечными задержками он ехал по Франции уже несколько дней и, вконец измученный, остановился на ночлег в маленьком городке, все еще на значительном расстоянии от Парижа.
Nothing but the production of the afflicted Gabelle's letter from his prison of the Abbaye would have got him on so far.	Если бы не письмо злосчастного Габелля из тюрьмы в Париже, которое Дарней предъявлял на заставах, ему вряд ли позволили бы доехать и до этого городка.
His difficulty at the guard-house in this small place had been such, that he felt his journey to have come to a crisis.	А здесь, при въезде в этот захолустный городишко, дело дошло до того, что он и сам понял, что это добром не кончится.
And he was, therefore, as little surprised as a man could be, to find himself awakened at the small inn to which he had been remitted until morning, in the middle of the night.	Поэтому он нисколько не удивился, когда его разбудили ночью, явившись к нему в номер на постоялом дворе, куда его препроводили до утра.
Awakened by a timid local functionary and three armed patriots in rough red caps and with pipes in their mouths, who sat down on the bed.	Разбудил его перепуганный представитель местной власти, которого сопровождали трое вооруженных патриотов в красных колпаках; они вошли, дымя трубками, и уселись к нему на кровать.
"Emigrant," said the functionary, "I am going to send you on to Paris, under an escort."	- Эмигрант, - сказал представитель власти, - я отправляю вас в Париж под конвоем.
"Citizen, I desire nothing more than to get to Paris, though I could dispense with the escort."	- Гражданин, я ничего другого и не желаю, как попасть поскорее в Париж, но я предпочел бы обойтись без конвоя.
"Silence!" growled a red-cap, striking at the coverlet with the butt-end of his musket.	- Молчать! - рявкнул один из красных колпаков, стукнув о постель прикладом своего мушкета.
"Peace, aristocrat!"	- Не спорить, аристократ!
"It is as the good patriot says," observed the timid functionary.	- Достойный патриот правильно говорит, - робко заметил представитель власти.
"You are an aristocrat, and must have an escort-and must pay for it."	- Вы аристократ, вас надлежит препроводить под конвоем, и вы должны его оплатить.
"I have no choice," said Charles Darnay.	- Ну, раз у меня нет выбора... - сказал Чарльз Дарней.
"Choice!	- Выбора!

Listen to him!" cried the same scowling red-cap.	Нет, вы послушайте его! - вскричал тот же грозный патриот.
"As if it was not a favour to be protected from the lamp-iron!"	- Точно это не для него же стараются, чтобы он не повис вместо фонаря!
"It is always as the good patriot says," observed the functionary.	- Достойный патриот правильно говорит, -поддакнул представитель власти.
"Rise and dress yourself, emigrant."	- Вставайте, одевайтесь, эмигрант!
Darnay complied, and was taken back to the guard-house, where other patriots in rough red caps were smoking, drinking, and sleeping, by a watch-fire.	Дарней повиновался, и его опять повели в караульню на заставе, где, собравшись вокруг сторожевого костра, другие патриоты в красных колпаках дымили трубками, пили или спали.
Here he paid a heavy price for his escort, and hence he started with it on the wet, wet roads at three o'clock in the morning.	Здесь с него взяли изрядную сумму за приставленный к нему конвой, и в три часа ночи он двинулся под охраной по мокрой скользкой дороге.
The escort were two mounted patriots in red caps and tri-coloured cockades, armed with national muskets and sabres, who rode one on either side of him. The escorted governed his own horse, but a loose line was attached to his bridle, the end of which one of the patriots kept girded round his wrist.	Конвой состоял из двух патриотов в красных колпаках с трехцветными кокардами, вооруженных мушкетами и саблями; они ехали верхом по обе стороны конвоируемого, и хотя Дарней сам правил своей лошадью, к ее уздечке была привязана длинная веревка, конец которой один из патриотов намотал себе на руку.
In this state they set forth with the sharp rain driving in their faces: clattering at a heavy dragoon trot over the uneven town pavement, and out upon the mire-deep roads.	И так они двинулись от заставы под мелким холодным дождем, хлеставшим им в лицо; рысью проскакали по городу, по неровной булыжной мостовой и захлюпали по осеннему бездорожью, непролазной слякоти и лужам.
In this state they traversed without change, except of horses and pace, all the mire-deep leagues that lay between them and the capital.	И так то рысью, то шагом, время от времени останавливаясь сменить лошадей, но сохраняя все тот же неизменный порядок - Дарней в середине, те по бокам, - они ехали многие, многие мили по затопленным грязью дорогам к столице Франции.
They travelled in the night, halting an hour or two after daybreak, and lying by until the twilight fell.	Они ехали ночью, а едва наступал день, через час, через два после того, как начинало светать, останавливались где-нибудь на постоялом дворе и отдыхали, пока не стемнеет.
The escort were so wretchedly clothed, that they twisted straw round their bare legs, and thatched their ragged shoulders to keep the wet off.	Одежда на конвоирах была вся рваная, они обертывали свои разутые ноги соломой и соломой же прикрывались от дождя, засовывая ее себе под лохмотья на плечи.

Apart from the personal discomfort of being so attended, and apart from such considerations of present danger as arose from one of the patriots being chronically drunk, and carrying his musket very recklessly, Charles Darnay did not allow the restraint that was laid upon him to awaken any serious fears in his breast; for, he reasoned with himself that it could have no reference to the merits of an individual case that was not yet stated, and of representations, confirmable by the prisoner in the Abbaye, that were not yet made.	Если не считать того, что Дарней чувствовал себя несколько неловко с такими провожатыми и ему приходилось быть постоянно настороже, потому что один из них был всю дорогу пьян и слишком резво обращался со своим мушкетом, никаких серьезных опасений от того, что ему навязали конвой, у него не было; он говорил себе, что это не может иметь никакого отношения к его частному делу, которого он еще никому не излагал, ни к его показаниям, которые, несомненно, подтвердит узник Аббатства.
But when they came to the town of Beauvais-which they did at eventide, when the streets were filled with people-he could not conceal from himself that the aspect of affairs was very alarming.	Но когда они приехали в город Бове, - это было под вечер и на улицах толпилась масса народу, -он уже больше не мог закрывать глаза на истинное положение вещей и понял, что все это может кончиться для него очень плохо.
An ominous crowd gathered to see him dismount of the posting-yard, and many voices called out loudly,	Едва они остановились у почтового двора, их тотчас же обступила возбужденная, враждебная толпа. Дарней только что перекинул ногу через седло, собираясь спешиться, как в толпе раздались выкрики:
"Down with the emigrant!"	"Долой эмигранта!"
He stopped in the act of swinging himself out of his saddle, and, resuming it as his safest place, said:	Чувствуя себя в большей безопасности верхом на лошади, Дарней остался в седле и, повернувшись к толпе, сказал громко:
"Emigrant, my friends!	- Какой же я эмигрант, друзья?
Do you not see me here, in France, of my own will?"	Ведь я сам приехал во Францию, по своей доброй воле.
"You are a cursed emigrant," cried a farrier, making at him in a furious manner through the press, hammer in hand; "and you are a cursed aristocrat!"	- У, эмигрант проклятый, гнусный аристократ! -крикнул кузнец и, протискавшись через толпу, бросился к Дарнею, грозно размахивая молотом.
The postmaster interposed himself between this man and the rider's bridle (at which he was evidently making), and soothingly said,	- Оставь, оставь его! - сказал смотритель почтового двора, становясь впереди лошади и не давая кузнецу схватить ее за уздечку (на что тот явно покушался).
"Let him be; let him be! He will be judged at Paris."	- Его будут судить в Париже.
"Judged!" repeated the farrier, swinging his hammer.	- Судить! - повторил кузнец, все еще размахивая молотом.
"Ay! and condemned as a traitor."	- Тогда, значит, его ждет смерть предателя!
At this the crowd roared approval.	- Толпа одобрительно заревела.
Checking the postmaster, who was for turning his horse's head to the yard (the drunken patriot sat composedly in his saddle looking on, with the line round his wrist), Darnay said, as soon as he could make his voice heard:	Дарней остановил смотрителя, который уже взял его лошадь под уздцы, чтобы ввести ее во двор (пьяный патриот с намотанным на руку концом веревки сидел, развалясь в седле, и преспокойно смотрел на эту сцену), и, подождав, пока толпа стихла, сказал, стараясь говорить так, чтобы его все слышали:

"Friends, you deceive yourselves, or you are deceived.	- Вы заблуждаетесь, друзья, или вас кто-то ввел в заблуждение.
I am not a traitor."	Я не предатель.
"He lies!" cried the smith.	- Врет! - крикнул кузнец.
"He is a traitor since the decree.	- По новому декрету он предатель.
His life is forfeit to the people. His cursed life is not his own!"	Жизнь его принадлежит народу, он не вправе распоряжаться собой, гнусный аристократ!
At the instant when Darnay saw a rush in the eyes of the crowd, which another instant would have brought upon him, the postmaster turned his horse into the yard, the escort rode in close upon his horse's flanks, and the postmaster shut and barred the crazy double gates.	Дарней увидел устремившиеся на него со всех сторон злобные взгляды и почувствовал, что толпа вот-вот ринется на него, но в эту минуту смотритель повернул лошадь, и Дарней, а за ним следом, не отставая ни на шаг, оба его конвоира, все трое, въехали во двор, и смотритель поспешил закрыть покосившиеся ворота и задвинуть их болтом.
The farrier struck a blow upon them with his hammer, and the crowd groaned; but, no more was done.	Кузнец грохнул молотом в ворота. В толпе пронесся гул - и этим все кончилось.
"What is this decree that the smith spoke of?"	Поблагодарив смотрителя, Дарней сошел с лошади.
Darnay asked the postmaster, when he had thanked him, and stood beside him in the yard.	- Что это за декрет, о котором говорил кузнец? -спросил он.
"Truly, a decree for selling the property of emigrants."	- Верно, вышел такой декрет, чтобы продавать с торгов имущество эмигрантов.
"When passed?"	- А когда же он вышел?
"On the fourteenth."	- Четырнадцатого этого месяца.
"The day I left England!"	- В тот самый день, как я выехал из Англии!
"Everybody says it is but one of several, and that there will be others-if there are not already-banishing all emigrants, and condemning all to death who return.	- Все говорят, что это не один такой декрет будет, готовится еще несколько, может они уже и вышли- всех эмигрантов объявить вне закона, смертная казнь всем, кто вернется.
That is what he meant when he said your life was not your own."	Должно быть, он на этот декрет и намекал, когда говорил, что вы своей жизнью не распоряжаетесь.
"But there are no such decrees yet?"	- Но ведь этих декретов еще нет?
"What do I know!" said the postmaster, shrugging his shoulders; "there may be, or there will be. It is all the same. What would you have?"	- А кто его знает, - отвечал смотритель. - Да и не все ли равно, вышли они или вот-вот выйдут, тут уж ничего не поделаешь!
They rested on some straw in a loft until the middle of the night, and then rode forward again when all the town was asleep.	Они улеглись спать на сеновале и поднялись уже далеко за полночь, когда все кругом угомонилось и город спал глубоким сном.
Among the many wild changes observable on familiar things which made this wild ride unreal, not the least was the seeming rarity of sleep.	Среди многих диковинных перемен, поражавших Дарнея во время этого фантастического путешествия, его особенно поражало странное ночное оживление, люди здесь как будто совсем не ложились спать.

After long and lonely spurring over dreary roads, they would come to a cluster of poor cottages, not steeped in darkness, but all glittering with lights, and would find the people, in a ghostly manner in the dead of the night, circling hand in hand round a shrivelled tree of Liberty, or all drawn up together singing a Liberty song.	Когда после долгой езды по безлюдным дорогам им случалось проезжать мимо какой-нибудь жалкой глухой деревушки, он с удивлением видел светящиеся окна и залитую огнями деревенскую улицу, где люди, взявшись за руки, водили хоровод среди ночи, кружась словно призраки вокруг чахлого деревца, именуемого древом Свободы, - или распевали хором гимн, прославляющий Свободу.
Happily, however, there was sleep in Beauvais that night to help them out of it and they passed on once more into solitude and loneliness: jingling through the untimely cold and wet, among impoverished fields that had yielded no fruits of the earth that year, diversified by the blackened remains of burnt houses, and by the sudden emergence from ambuscade, and sharp reining up across their way, of patriot patrols on the watch on all the roads.	Но город Бове в эту ночь, на их счастье, спал, и они выбрались безо всяких помех и вскоре снова очутились среди голых равнин на пустынной дороге под холодным дождем, моросившим на заброшенные поля, на черные обгорелые развалины сожженных усадеб, из-за которых, внезапно преграждая путь, выскакивал ночной патруль - кучки вооруженных патриотов, охранявших все тропы и дороги.
Daylight at last found them before the wall of Paris.	На рассвете они, наконец, подъехали к стенам Парижа.
The barrier was closed and strongly guarded when they rode up to it.	Ворота были закрыты, и у заставы был выставлен сильный караул.
"Where are the papers of this prisoner?" demanded a resolute-looking man in authority, who was summoned out by the guard.	- Где бумаги арестанта? - спросил суровый властный человек, вызванный дежурным часовым.
Naturally struck by the disagreeable word, Charles Darnay requested the speaker to take notice that he was a free traveller and French citizen, in charge of an escort which the disturbed state of the country had imposed upon him, and which he had paid for.	Возмущенный словом "арестант", Чарльз Дарней поспешил заметить этому человеку, что он вольный путешественник, французский гражданин, что ему навязали охрану ввиду неспокойного состояния страны и что он за нее уплатил.
"Where," repeated the same personage, without taking any heed of him whatever, "are the papers of this prisoner?"	- Где бумаги арестованного? - переспросил тот, не слушая Дарнея.
The drunken patriot had them in his cap, and produced them.	Пьяный патриот извлек их из своего колпака и подал ему.
Casting his eyes over Gabelle's letter, the same personage in authority showed some disorder and surprise, and looked at Darnay with a close attention.	Пробежав письмо Г абелля, суровый человек нахмурился, на лице его выразилось глубокое изумление, он поднял глаза и внимательно поглядел на Дарнея.
He left escort and escorted without saying a word, however, and went into the guard-room; meanwhile, they sat upon their horses outside the gate.	Затем, не сказав ни слова, он повернулся и пошел в караульню, оставив конвоиров с их узником перед запертыми воротами.

Looking about him while in this state of suspense, Charles Darnay observed that the gate was held by a mixed guard of soldiers and patriots, the latter far outnumbering the former; and that while ingress into the city for peasants' carts bringing in supplies, and for similar traffic and traffickers, was easy enough, egress, even for the homeliest people, was very difficult.	Дожидаясь, когда их впустят, Чарльз Дарней с интересом поглядывал по сторонам. Прежде всего он обратил внимание, что ворота охранялись смешанной стражей - тут были и солдаты и патриоты, причем последних было значительно больше; он заметил, что крестьян с телегами и торговцев провизией сравнительно легко пропускали в город, тогда как выход из города, даже, казалось бы, для самых безобидных обывателей, был сильно затруднен.
A numerous medley of men and women, not to mention beasts and vehicles of various sorts, was waiting to issue forth; but, the previous identification was so strict, that they filtered through the barrier very slowly.	Пестрая толпа мужчин и женщин с возами, телегами и домашней скотиной дожидалась пропуска. Но каждого, кого выпускали из города, подвергали такой тщательной проверке, что очередь подвигалась чрезвычайно медленно.
Some of these people knew their turn for examination to be so far off, that they lay down on the ground to sleep or smoke, while others talked together, or loitered about.	Многие из ожидающих, видя, что им еще долго томиться, растянулись тут же на земле и спали, другие курили и разговаривали, а кто просто слонялся, прохаживаясь взад и вперед.
The red cap and tri-colour cockade were universal, both among men and women.	Почти на всех - и мужчинах и - женщинах - были красные колпаки с трехцветными кокардами.
When he had sat in his saddle some half-hour, taking note of these things, Darnay found himself confronted by the same man in authority, who directed the guard to open the barrier.	Так, не слезая с коня, Дарней ждал у ворот уже около получаса и, поглощенный своими наблюдениями, не заметил, как подошел тот же человек и приказал караульному открыть ворота.
Then he delivered to the escort, drunk and sober, a receipt for the escorted, and requested him to dismount.	Затем он вручил конвоирам, пьяному и трезвому, расписку в том, что принял от них доставленного арестанта с рук на руки, и приказал Дарнею спешиться.
He did so, and the two patriots, leading his tired horse, turned and rode away without entering the city.	Дарней соскочил на землю, один из конвоиров подобрал поводья его усталой лошади, и оба патриота, не заезжая к город, повернули и поскакали обратно.
He accompanied his conductor into a guard-room, smelling of common wine and tobacco, where certain soldiers and patriots, asleep and awake, drunk and sober, and in various neutral states between sleeping and waking, drunkenness and sobriety, were standing and lying about.	Дарней вместе со своим провожатым вошел в караульное помещение; там было сильно накурено, воняло перегаром, солдаты и патриоты, пьяные н трезвые, кто спал, кто бодрствовал, кто клевал носом, и в зависимости от степени опьянения и усталости одни еще держались на ногах, другие лежали вповалку на полу.
The light in the guard-house, half derived from the waning oil-lamps of the night, and half from the overcast day, was in a correspondingly uncertain condition.	Свет в помещении от выгоревших за ночь масляных фонарей и хмурого утра, глядевшего в окно, тоже был какой-то неверный, располагающий но то ко сну, не то к бодрствованию.
Some registers were lying open on a desk, and an officer of a coarse, dark aspect, presided over these.	В глубине за столом сидел угрюмый, нахмуренный человек, по-видимому начальник караула, и перелистывал какие-то списки.

"Citizen Defarge," said he to Darnay's conductor, as he took a slip of paper to write on. "Is this the emigrant Evremonde?"	- Гражданин Дефарж, - сказал он провожатому Дарнея, положив перед собой узкую полоску бумаги и берясь за перо, - это эмигрант Эвремонд?
"This is the man."	- Да, он самый.
"Your age, Evremonde?"	- Сколько вам лет, Эвремонд?
"Thirty-seven."	- Тридцать семь.
"Married, Evremonde?"	- Женаты. Эвремонд?
"Yes."	- Да
"Where married?"	- Где женились?
"In England."	- В Англии.
"Without doubt.	- Можно не сомневаться.
Where is your wife, Evremonde?"	Где каша жена. Эвремонд?
"In England."	- В Англии.
"Without doubt.	- Несомненно.
You are consigned, Evremonde, to the prison of La Force."	Вы отправитесь отсюда в тюрьму Лафорс[49]. Эвремонд.
"Just Heaven!" exclaimed Darnay. "Under what law, and for what offence?"	- Боже правый! По какому же это закону? -вскричал Дарней. - Какое преступление я совершил?
The officer looked up from his slip of paper for a moment.	Начальник на секунду поднял глаза от бумаги и поглядел на Дарнея.
"We have new laws, Evremonde, and new offences, since you were here."	- У нас теперь новые законы и новые преступления, вы здесь давно не были, Эвремонд..
He said it with a hard smile, and went on writing.	Он сказал это с жесткой усмешкой, продолжая что-то писать.
"I entreat you to observe that I have come here voluntarily, in response to that written appeal of a fellow-countryman which lies before you.	- Я прошу вас принять во внимание, что я приехал сюда добровольно, по просьбе моего соотечественника, откликнувшись на его письмо, которое лежит перед вами.
I demand no more than the opportunity to do so without delay.	Я только о том и прошу, чтобы мне дали возможность как можно скорей удовлетворить эту просьбу.
Is not that my right?"	Разве это не мое законное право?
"Emigrants have no rights, Evremonde," was the stolid reply.	- У эмигрантов нет прав, Эвремонд! - последовал невозмутимый ответ.
The officer wrote until he had finished, read over to himself what he had written, sanded it, and handed it to Defarge, with the words "In secret."	Записав то, что требовалось, начальник перечел написанное, посыпал листок песком и протянул его Дефаржу со словами: - В секретную.

Defarge motioned with the paper to the prisoner that he must accompany him. The prisoner obeyed, and a guard of two armed patriots attended them.	Дефарж махнул листком, приказывая арестованному следовать за ним, за его спиной тотчас же выросли два вооруженных патриота с мушкетами наперевес, и они все вместе вышли из помещения.
"Is it you," said Defarge, in a low voice, as they went down the guardhouse steps and turned into Paris, "who married the daughter of Doctor Manette, once a prisoner in the Bastille that is no more?"	- Так это вы женились на дочери доктора Манетта? - тихо спросил его Дефарж, когда они сходили с крыльца караульни, направляясь в город, - того самого, что был заточен в Бастилии, которой больше не существует?
"Yes," replied Darnay, looking at him with surprise.	- Да, - глядя на него с удивлением, отвечал Дарней.
"My name is Defarge, and I keep a wine-shop in the Quarter Saint Antoine.	- Меня зовут Дефарж, я держу винный погребок в предместье Сент-Антуан.
Possibly you have heard of me."	Может быть, вы слышали обо мне?
"My wife came to your house to reclaim her father? Yes!"	- Как же, конечно! Моя жена приезжала к вам за своим отцом.
The word "wife" seemed to serve as a gloomy reminder to Defarge, to say with sudden impatience,	Слово "жена" как будто заставило Дефаржа спохватиться, он сказал с мрачным раздражением:
"In the name of that sharp female newly-born, and called La Guillotine, why did you come to France?"	- Во имя недавно рожденной зубастой женушки Гильотины, зачем вас принесло во Францию?
"You heard me say why, a minute ago.	- Вы слышали, зачем, ведь я только что объяснил это при вас.
Do you not believe it is the truth?"	Или вы не верите, что это правда?
"A bad truth for you," said Defarge, speaking with knitted brows, and looking straight before him.	- Скверная правда для вас, - сказал Дефарж, нахмурившись и глядя прямо перед собой.
"Indeed I am lost here.	- Да, я чувствую себя здесь совершенно потерянным.
All here is so unprecedented, so changed, so sudden and unfair, that I am absolutely lost.	Все так изменилось, так ни на что не похоже, такой произвол и несправедливость во всем, что не знаешь, как и подступиться.
Will you render me a little help?"	Вы не могли бы немножко помочь мне?
"None." Defarge spoke, always looking straight before him.	- Нет! - отрезал Дефарж, глядя все так же прямо перед собой.
"Will you answer me a single question?"	- Но, может быть, вы не откажетесь ответить мне на один вопрос?
"Perhaps.	- Возможно.
According to its nature.	Зависит от того, что за вопрос.
You can say what it is."	Спрашивайте.
"In this prison that I am going to so unjustly, shall I have some free communication with the world outside?"	- В этой тюрьме, куда меня так несправедливо отправляют, будет у меня возможность общаться с внешним миром?
"You will see."	- Это вы сами увидите.

"I am not to be buried there, prejudged, and without any means of presenting my case?"	- Неужели я буду погребен заживо, без суда, и мне даже не дадут возможности ничего сказать в свое оправдание?
"You will see.	- Там видно будет.
But, what then?	Ну, а если и так, что в этом особенного?
Other people have been similarly buried in worse prisons, before now."	А других прежде не погребали заживо, да еще не в таких тюрьмах?
"But never by me, Citizen Defarge."	- Я никогда этого не делал, гражданин Дефарж.
Defarge glanced darkly at him for answer, and walked on in a steady and set silence.	Дефарж мрачно покосился на него, но ничего не ответил и продолжал шагать, не разжимая рта.
The deeper he sank into this silence, the fainter hope there was-or so Darnay thought-of his softening in any slight degree. He, therefore, made haste to say:	Чем больше он замыкался в это суровое молчание, тем меньше было надежды смягчить его хоть немного, - так по крайней мере казалось Дарнею, -и он поспешил сказать:
"It is of the utmost importance to me (you know, Citizen, even better than I, of how much importance), that I should be able to communicate to Mr. Lorry of Tellson's Bank, an English gentleman who is now in Paris, the simple fact, without comment, that I have been thrown into the prison of La Force.	- Для меня чрезвычайно важно (вы, гражданин, лучше меня понимаете, насколько это важно) дать знать мистеру Лорри в банк Теллсона, - это англичанин, он сейчас здесь, в Париже, - что меня подвергли заключению в Лафорсе, просто только самый факт, без всяких подробностей.
Will you cause that to be done for me?"	Не возьметесь ли вы это сделать для меня?
"I will do," Defarge doggedly rejoined, "nothing for you.	- Я ничего для вас не возьмусь делать, - угрюмо ответил Дефарж.
My duty is to my country and the People.	- Мой долг служить родине и народу.
I am the sworn servant of both, against you.	Я присягал в верности им обоим, я не с вами, а с ними, против вас.
I will do nothing for you."	Для вас я ничего не стану делать.
Charles Darnay felt it hopeless to entreat him further, and his pride was touched besides.	Чарльз Дарней понял, что просить его о чем бы то ни было бесполезно, да и гордость не позволяла ему так унижаться.
As they walked on in silence, he could not but see how used the people were to the spectacle of prisoners passing along the streets. The very children scarcely noticed him.	Они долго шагали молча, и Дарней невольно изумлялся, до какой степени народ привык к тому, что по улицам водят арестантов, даже дети при встрече с ним не обнаруживали ни малейшего любопытства.
A few passers turned their heads, and a few shook their fingers at him as an aristocrat; otherwise, that a man in good clothes should be going to prison, was no more remarkable than that a labourer in working clothes should be going to work.	Кое-кто из прохожих обернулся ему вслед, погрозил аристократу, но никого, по-видимому, не удивляло, что прилично одетого человека ведут под стражей в тюрьму, это было столь же обычное зрелище, как встретить на улице мастерового в рабочей блузе, идущего на работу.
In one narrow, dark, and dirty street through which they passed, an excited orator, mounted on a stool, was addressing an excited audience on the crimes against the people, of the king and the royal family.	На какой-то грязной и темной улочке они, проходя, видели оратора, который, стоя на табурете, взывал к возмущенной толпе, оглашая многочисленные преступления короля и королевской фамилии, совершенные ими против народа.

The few words that he caught from this man's lips, first made it known to Charles Darnay that the king was in prison, and that the foreign ambassadors had one and all left Paris.	Из того, что он успел уловить на ходу, Дарией только теперь узнал, что король заключен к тюрьму и что все до единого иностранные послы покинули Париж.
On the road (except at Beauvais) he had heard absolutely nothing.	За нее время своего путешествия он нигде (за исключением Бове) ни о чем, ни от кого не слышал.
The escort and the universal watchfulness had completely isolated him.	Охрана и неизменно окружавшая его бдительность совершенно изолировали его.
That he had fallen among far greater dangers than those which had developed themselves when he left England, he of course knew now.	Дарней теперь понимал, что опасности, которым он здесь подвергался, гораздо серьезнее, чем он мог предположить, когда уезжал из Англии.
That perils had thickened about him fast, and might thicken faster and faster yet, he of course knew now.	Он понимал, что опасности эти увеличиваются с каждым днем, ибо атмосфера становится все более неблагоприятной и угрожающей.
He could not but admit to himself that he might not have made this journey, if he could have foreseen the events of a few days.	Он признавался себе, что, если бы он мог предвидеть события, которые разыгрались здесь за эти последние дни, он не рискнул бы отправиться в это путешествие.
And yet his misgivings were not so dark as, imagined by the light of this later time, they would appear.	И все же его положение отнюдь не представлялось ему таким безнадежным, каким он увидел его несколько позднее и каким оно оказалось в действительности.
Troubled as the future was, it was the unknown future, and in its obscurity there was ignorant hope.	В смутной неизвестности будущего, каким бы оно ни казалось темным, мелькала надежда, рожденная неведением.
The horrible massacre, days and nights long, which, within a few rounds of the clock, was to set a great mark of blood upon the blessed garnering time of harvest, was as far out of his knowledge as if it had been a hundred thousand years away.	Мог ли он представить себе, что через несколько суток в городе подымется чудовищная резня, страшное кровопролитие, не прекращающееся ни днем, ни ночью, которое оставит неизгладимый кровавый след на этом благословенном времени жатвы.
The "sharp female newly-born, and called La Guillotine," was hardly known to him, or to the generality of people, by name.	И откуда ему было знать о только что появившейся на свет "зубастой женушке Гильотине", которую еще никто не видел в действии?
The frightful deeds that were to be soon done, were probably unimagined at that time in the brains of the doers.	Даже и те, кто потом совершал с ее помощью неисчислимые злодеяния, вряд ли в то время могли вообразить себе все эти ужасы.
How could they have a place in the shadowy conceptions of a gentle mind?	А человеку такого мирного склада, как Дарней, конечно, и в голову не могло прийти ничего подобного.
Of unjust treatment in detention and hardship, and in cruel separation from his wife and child, he foreshadowed the likelihood, or the certainty; but, beyond this, he dreaded nothing distinctly.	Он допускал, что с ним могут поступить несправедливо, упрятать его надолго в тюрьму, обречь на жестокую разлуку с женой и ребенком, но дальше этого его опасения не шли.

With this on his mind, which was enough to carry into a dreary prison courtyard, he arrived at the prison of La Force.	Поглощенный этими мыслями, он не заметил, как они подошли к воротам мрачного двора, в глубине которого высилась тюрьма Лафорс.
A man with a bloated face opened the strong wicket, to whom Defarge presented	Человек с отекшим лицом отпер чугунную калитку, и Дефарж, пропустив арестанта, сказал:
"The Emigrant Evremonde."	"Эмигрант Эвремонд".
"What the Devil!	- А ч-черт!
How many more of them!" exclaimed the man with the bloated face.	Да что же, им конца не будет! - выругался человек с отекшим лицом.
Defarge took his receipt without noticing the exclamation, and withdrew, with his two fellow-patriots.	Дефарж не ответил ни слова, взял с него расписку о доставке арестанта и ушел с обоими патриотами.
"What the Devil, I say again!" exclaimed the gaoler, left with his wife.	- А черт бы их всех побрал! - продолжал ругаться тюремщик, оставшись с женой.
"How many more!"	- Да что же, это им конца не будет?
The gaoler's wife, being provided with no answer to the question, merely replied,	Жена тюремщика, разумеется, не могла ответить на этот вопрос, но ей хотелось успокоить мужа.
"One must have patience, my dear!"	"Что же делать, приходится терпеть, голубчик", -сказала она.
Three turnkeys who entered responsive to a bell she rang, echoed the sentiment, and one added,	Трое сторожей, явившихся на ее звонок, тотчас же поддакнули ей, а один из них прибавил:
"For the love of Liberty;" which sounded in that place like an inappropriate conclusion.	"Во имя свободы", что прозвучало по меньшей мере неожиданно в этом узилище.
The prison of La Force was a gloomy prison, dark and filthy, and with a horrible smell of foul sleep in it.	Тюрьма Лафорс была мрачное, темное, грязное здание. Воздух здесь был невыносимо спертый.
Extraordinary how soon the noisome flavour of imprisoned sleep, becomes manifest in all such places that are ill cared for!	Удивительно, как скоро образуется этот особенный, тяжелый, застоявшийся воздух в плохо проветриваемом помещении, где люди спят вповалку, не раздеваясь.
"In secret, too," grumbled the gaoler, looking at the written paper.	- Да еще в секретную! - продолжал ворчать тюремщик, бегло просматривая бумагу.
"As if I was not already full to bursting!"	- Точно у меня везде не набито битком! Кажется, уж больше некуда!
He stuck the paper on a file, in an ill-humour, and Charles Darnay awaited his further pleasure for half an hour: sometimes, pacing to and fro in the strong arched room: sometimes, resting on a stone seat: in either case detained to be imprinted on the memory of the chief and his subordinates.	Он с раздражением наколол бумагу на проволоку, и прошло еще примерно полчаса, прежде чем он соизволил обратиться к арестованному. Все это время Чарльз Дарней шагал из угла в угол под низко нависшими каменными сводами, изредка присаживаясь на каменную скамью, а тюремщик и сторожа молча наблюдали за ним: для этого его и задержали здесь, чтобы хорошенько запомнить его лицо.
"Come!" said the chief, at length taking up his keys, "come with me, emigrant."	- Ну, идемте, - сказал, наконец, тюремщик, беря свою связку с ключами. - Идемте со мной, эмигрант.

Through the dismal prison twilight, his new charge accompanied him by corridor and staircase, many doors clanging and locking behind them, until they came into a large, low, vaulted chamber, crowded with prisoners of both sexes.	В мрачной тюремной полумгле Дарней пошел за своим новым провожатым по длинным коридорам, по каменным лестницам; много раз они останавливались, и тюремщик, гремя ключами, отпирал и снова запирал железные двери, и, наконец, они вошли в большое помещение с низким сводчатым потолком, тесно набитое заключенными обоего пола.
The women were seated at a long table, reading and writing, knitting, sewing, and embroidering; the men were for the most part standing behind their chairs, or lingering up and down the room.	Женщины сидели за длинным столом, читали, писали, вязали, шили, вышивали; мужчины стояли за их стульями или расхаживали взад и вперед.
In the instinctive association of prisoners with shameful crime and disgrace, the new-comer recoiled from this company.	Отождествляя по привычке понятие арестанта с преступлением и бесчестием, Дарней невольно отшатнулся при виде столь многочисленного сборища.
But the crowning unreality of his long unreal ride, was, their all at once rising to receive him, with every refinement of manner known to the time, and with all the engaging graces and courtesies of life.	Но как и во время бесконечной езды с конвойными, когда у него вдруг появлялось чувство, что все это ему только снится, так и сейчас он точно во сне увидел, как вся эта арестантская компания поднялась ему навстречу и приветствовала его с такой необыкновенной учтивостью и непринужденным изяществом, точно его принимали во дворце.
So strangely clouded were these refinements by the prison manners and gloom, so spectral did they become in the inappropriate squalor and misery through which they were seen, that Charles Darnay seemed to stand in a company of the dead.	Эти галантные манеры, изящные реверансы и поклоны так не вязались с грубым убожеством тюрьмы, что Дарнею казалось, будто его обступили выходцы с того света.
Ghosts all!	Призраки!
The ghost of beauty, the ghost of stateliness, the ghost of elegance, the ghost of pride, the ghost of frivolity, the ghost of wit, the ghost of youth, the ghost of age, all waiting their dismissal from the desolate shore, all turning on him eyes that were changed by the death they had died in coming there.	Да, призраки красоты, величия, грации, призраки гордости, легкомыслия, остроумия, юные и старые призраки, всех их прибило к этому брегу отчаяния, где они ждут переправы, и смерть, наложившая на них свою печать, едва они ступили сюда, уже глядит на него из этих глаз.
It struck him motionless.	Дарней смотрел на них остолбенев.
The gaoler standing at his side, and the other gaolers moving about, who would have been well enough as to appearance in the ordinary exercise of their functions, looked so extravagantly coarse contrasted with sorrowing mothers and blooming daughters who were there-with the apparitions of the coquette, the young beauty, and the mature woman delicately bred-that the inversion of all experience and likelihood which the scene of shadows presented, was heightened to its utmost.	Тюремщик, стоявший рядом с ним, и тюремные надзиратели, которые расхаживали по камере и были бы вполне на месте среди обычного состава заключенных, так странно выделялись своей неотесанной грубостью среди этих скорбных матерей, прелестных цветущих девушек, среди всех этих призрачных видений, юных кокетливых красавиц, величественных благородных дам, что Дарнея все сильнее охватывало чувство, что этого не может быть в действительности, что все это ему только снится или он в самом деле уже попал в царство теней.
Surely, ghosts all.	Все, что он видит, - это призраки.

Surely, the long unreal ride some progress of disease that had brought him to these gloomy shades!	И это его дикое путешествие, - что это, как не горячечный бред, от которого он никак не может очнуться?
"In the name of the assembled companions in misfortune," said a gentleman of courtly appearance and address, coming forward, "I have the honour of giving you welcome to La Force, and of condoling with you on the calamity that has brought you among us.	- От имени всех присутствующих здесь товарищей по несчастью, - сказал, выходя вперед, человек благородной внешности и с манерами царедворца, - имею честь приветствовать вас в Лафорсе и выразить вам наше сочувствие по поводу постигшего вас бедствия, которое привело вас к нам.
May it soon terminate happily!	Желаем вам, чтобы все кончилось для вас благополучно и как можно скорей!
It would be an impertinence elsewhere, but it is not so here, to ask your name and condition?"	В любых иных условиях было бы дерзостью, но здесь - разрешите узнать ваше имя и звание.
Charles Darnay roused himself, and gave the required information, in words as suitable as he could find.	Чарльз Дарней с трудом вышел из своего оцепенения и ответил, стараясь попасть ему в тон.
"But I hope," said the gentleman, following the chief gaoler with his eyes, who moved across the room, "that you are not in secret?"	- Но я надеюсь, - продолжал его собеседник, провожая взглядом тюремщика, который направился в другой конец помещения, - я надеюсь, вы не в секретную?
"I do not understand the meaning of the term, but I have heard them say so."	- Я не знаю, как это надо понимать, но я слышал, что они употребили именно это выражение.
"Ah, what a pity!	- Ах, как это грустно!
We so much regret it!	Мы глубоко сочувствуем вам!
But take courage; several members of our society have been in secret, at first, and it has lasted but a short time."	Но мужайтесь, из нашего общества кое-кто сначала находился в секретной, но это продолжалось недолго.
Then he added, raising his voice, "I grieve to inform the society-in secret."	- Затем, повернувшись к остальным, он прибавил, повысив голос: - С сокрушением сообщаю: в секретную.
There was a murmur of commiseration as Charles Darnay crossed the room to a grated door where the gaoler awaited him, and many voices-among which, the soft and compassionate voices of women were conspicuous-gave him good wishes and encouragement.	Сочувственный шепот провожал Чарльза Дарнея, когда он шел через камеру к заделанной железными прутьями двери, где его дожидался тюремщик, и в хоре голосов, напутствующих его добрыми пожеланиями, особенно участливо и сердечно звучали голоса женщин.
He turned at the grated door, to render the thanks of his heart; it closed under the gaoler's hand; and the apparitions vanished from his sight forever.	У двери он обернулся поблагодарить их от всей души; тюремщик, пропустив его вперед, захлопнул дверь, и все эти призрачные виденья навеки скрылись из глаз Дарнея.
The wicket opened on a stone staircase, leading upward.	Дверь открывалась на площадку каменной лестницы, ведущей наверх.
When they had ascended forty steps (the prisoner of half an hour already counted them), the gaoler opened a low black door, and they passed into a solitary cell. It struck cold and damp, but was not dark.	Они поднялись на сорок ступеней (всего каких-нибудь полчаса, как Дарней стал узником, а он уже считал ступени), тюремщик отпер низкую черную дверь, и они вошли в одиночную камеру, холодную, сырую, но не темную.

"Yours," said the gaoler.	- Вот ваша камера, - сказал тюремщик.
"Why am I confined alone?"	- А почему я в одиночном заключении?
"How do I know!"	- Откуда я знаю.
"I can buy pen, ink, and paper?"	- Могу я купить чернила, перо, бумагу?
"Such are not my orders.	- Насчет этого мне никаких распоряжений не давали.
You will be visited, and can ask then.	Придут вас проверять, тогда спросите.
At present, you may buy your food, and nothing more."	А пока что ничего, кроме еды, покупать нельзя.
There were in the cell, a chair, a table, and a straw mattress.	В камере был стол, стул и матрац, набитый соломой.
As the gaoler made a general inspection of these objects, and of the four walls, before going out, a wandering fancy wandered through the mind of the prisoner leaning against the wall opposite to him, that this gaoler was so unwholesomely bloated, both in face and person, as to look like a man who had been drowned and filled with water. When the gaoler was gone, he thought in the same wandering way,	В то время как тюремщик, прежде чем уйти, внимательно оглядывал все четыре стены и эти предметы, узник стоял, прислонясь к притолоке, и странные мысли бессвязно проносились у него в голове: "Вот этот тюремщик, он весь точно налит водой, совсем как утопленник, распух с головы до ног..." А когда тюремщик ушел, у него так же бессвязно завертелась другая мысль:
"Now am I left, as if I were dead."	"Похоронили меня, как будто я уже умер".
Stopping then, to look down at the mattress, he turned from it with a sick feeling, and thought,	Затем он шагнул к матрацу и нагнулся, чтобы осмотреть его, но тотчас же отшатнулся с омерзением.
"And here in these crawling creatures is the first condition of the body after death."	"Вот эта ползучая мразь, как только человек умер, сейчас же и заводится в трупе", - подумал он.
"Five paces by four and a half, five paces by four and a half, five paces by four and a half."	"Пять шагов по этой стене, четыре с половиной по той. Пять на четыре с половиной, пять на четыре с половиной".
The prisoner walked to and fro in his cell, counting its measurement, and the roar of the city arose like muffled drums with a wild swell of voices added to them.	Узник шагал взад и вперед, вдоль и поперек по камере и считал шаги, а уличный шум города глухо звучал за стенами, сливаясь в сплошной гул неумолчного барабанного боя и дикого неистового рева многоголосой толпы.
"He made shoes, he made shoes, he made shoes."	"Он шил башмаки - шил башмаки - шил башмаки".
The prisoner counted the measurement again, and paced faster, to draw his mind with him from that latter repetition.	Узник метался по камере и снова и снова принимался считать шаги, стараясь отвлечься от повторения этих привязавшихся к нему слов.
"The ghosts that vanished when the wicket closed.	"Как они внезапно исчезли, эти призраки, когда захлопнулась дверь.

There was one among them, the appearance of a lady dressed in black, who was leaning in the embrasure of a window, and she had a light shining upon her golden hair, and she looked like * * * * Let us ride on again, for God's sake, through the illuminated villages with the people all awake! * * * * He made shoes, he made shoes, he made shoes. * * * * Five paces by four and a half." With such scraps tossing and rolling upward from the depths of his mind, the prisoner walked faster and faster, obstinately counting and counting; and the roar of the city changed to this extent-that it still rolled in like muffled drums, but with the wail of voices that he knew, in the swell that rose above them.	Там, среди этих видений, мелькнула женщина в черном; она стояла в амбразуре окна, и свет падал на ее золотистые волосы, она чем-то напомнила мне... О господи! Лучше уж ехать опять по бесконечным дорогам, мимо светящихся огней деревень, где не спят по ночам!.. Он шил башмаки - шил башмаки - шил башмаки. Пять на четыре с половиной..." Все эти бессвязные обрывки всплывали неожиданно откуда-то из глубины его сознания, и он шагал все быстрее, быстрее, не переставая лихорадочно считать; а в неумолчном шуме города сквозь рев многоголосой толпы, звучавший по-прежнему глухим барабанным боем, ему слышались горестные, скорбные, милые его сердцу голоса.
II. The Grindstone	Глава II Точильный камень
Tellson's Bank, established in the Saint Germain Quarter of Paris, was in a wing of a large house, approached by a courtyard and shut off from the street by a high wall and a strong gate.	Банк Теллсона в Сен-Жерменском квартале в Париже помещался во флигеле большого особняка, стоявшего в глубине двора, за высокой оградой с чугунными воротами.
The house belonged to a great nobleman who had lived in it until he made a flight from the troubles, in his own cook's dress, and got across the borders.	Дом принадлежал знатному вельможе, который жил в нем до тех пор, пока волнения и беспорядки не вынудили его обратиться в бегство.
A mere beast of the chase flying from hunters, he was still in his metempsychosis no other than the same Monseigneur, the preparation of whose chocolate for whose lips had once occupied three strong men besides the cook in question.	Переодевшись в платье собственного повара, он перебрался через границу. Но и после этого превращения в загнанного зверя, спасающегося от преследующих его охотников, он сохранил свои прежние черты и остался тем самым монсеньером, которому три молодца лакея, не считая вышеупомянутого повара, подавали в постель утренний шоколад.
Monseigneur gone, and the three strong men absolving themselves from the sin of having drawn his high wages, by being more than ready and willing to cut his throat on the altar of the dawning Republic one and indivisible of Liberty, Equality, Fraternity, or Death, Monseigneur's house had been first sequestrated, and then confiscated.	Монсеньер скрылся, трое молодцов, повинных в том, что им за такие услуги платили высокое жалованье, изъявили пламенную готовность искупить свою вину и перерезать горло своему господину, чтобы принести его в жертву на алтарь новоявленной Республики, единой, неделимой, несущей Свободу, Равенство, Братство или Смерть, и дом был сначала опечатан, а затем объявлен государственной собственностью.
For, all things moved so fast, and decree followed decree with that fierce precipitation, that now upon the third night of the autumn month of September, patriot emissaries of the law were in possession of Monseigneur's house, and had marked it with the tri-colour, and were drinking brandy in its state apartments.	События так быстро следовали одно за другим, и декрет за декретом издавались с такой стремительностью, что третьего сентября вечером народные блюстители закона уже распоряжались в доме монсеньера; они водрузили на нем трехцветный флаг и, расположившись с удобством в парадном зале, распивали коньяк.
A place of business in London like Tellson's place of business in Paris, would soon have driven the House out of its mind and into the Gazette.	Если бы банк Теллсона в Лондоне поместить в таком доме, какой занимала парижская контора, глава фирмы очень скоро сошел бы с ума и его имя неминуемо попало бы в Лондонскую Газету, в коей сообщаются имена банкротов.

For, what would staid British responsibility and respectability have said to orange-trees in boxes in a Bank courtyard, and even to a Cupid over the counter?	Ибо трудно даже и вообразить себе, чтобы трезвое английское здравомыслие и английская респектабельность могли мириться с рядами померанцевых деревьев в кадках на дворе банка или, еще того хуже, с купидоном над кассой.
Yet such things were.	А ведь так оно и было на самом деле.
Tellson's had whitewashed the Cupid, but he was still to be seen on the ceiling, in the coolest linen, aiming (as he very often does) at money from morning to night.	И хотя купидона замазали штукатуркой, его все равно отлично было видно на потолке; одетый как нельзя более откровенно, он с утра до вечера прицеливался сверху к деньгам (что, вообще говоря, свойственно купидонам).
Bankruptcy must inevitably have come of this young Pagan, in Lombard-street, London, and also of a curtained alcove in the rear of the immortal boy, and also of a looking-glass let into the wall, and also of clerks not at all old, who danced in public on the slightest provocation.	Да, конечно, банк Теллсона на Ломберд-стрит в Лондоне потерпел бы неминуемый крах из-за этого юного язычника, чему немало способствовал бы также и глубокий альков за тяжелыми драпировками, здесь же, за спиной бессмертного шалуна, и громадное зеркало в стене, да и сами банковские служащие, отнюдь не старые и чуть что готовые пуститься в пляс, тут же, на людях.
Yet, a French Tellson's could get on with these things exceedingly well, and, as long as the times held together, no man had taken fright at them, and drawn out his money.	Однако парижская контора Теллсона отлично уживалась со всем этим, и пока все шло мирно и гладко, никого не пугала такая легкомысленная обстановка и никто не требовал своих вкладов обратно.
What money would be drawn out of Tellson's henceforth, and what would lie there, lost and forgotten; what plate and jewels would tarnish in Tellson's hiding-places, while the depositors rusted in prisons, and when they should have violently perished; how many accounts with Tellson's never to be balanced in this world, must be carried over into the next; no man could have said, that night, any more than Mr. Jarvis Lorry could, though he thought heavily of these questions.	Какие вклады будут теперь изъяты из банка, какие так и останутся невостребованными, забытыми; сколько серебра, золота и драгоценностей будет лежать в подвалах Теллсона, постепенно теряя свой блеск, в то время как люди, отдавшие их на хранение, будут гнить в тюрьмах, а иных постигнет лютая смерть; сколько текущих счетов, так и оставшихся незакрытыми, Теллсону придется захватить с собою на тот свет, - этого еще никто не мог сказать, и сам мистер Джарвис Лорри тщетно ломал голову весь вечер, стараясь найти какие-то концы.
He sat by a newly-lighted wood fire (the blighted and unfruitful year was prematurely cold), and on his honest and courageous face there was a deeper shade than the pendent lamp could throw, or any object in the room distortedly reflect-a shade of horror.	Он сидел у только что затопленного камина (в этот ужасный голодный год холода наступили рано), и такая мрачная тень лежала на его честном мужественном лице, что и тень от висячей лампы и причудливые тени от мебели, стоящей в комнате, отступали перед этим мраком, ибо это был мрак ужаса, от которого содрогалась душа.
He occupied rooms in the Bank, in his fidelity to the House of which he had grown to be a part, like strong root-ivy.	Мистер Лорри поселился в банке из преданности фирме, ибо за долгие годы своей службы он сросся с ней наподобие старого плюща, врастающего корнями в стены.
It chanced that they derived a kind of security from the patriotic occupation of the main building, but the true-hearted old gentleman never calculated about that.	С тех пор как главное здание заняли патриоты, здесь стало более или менее безопасно, но честный, преданный старик вовсе и не рассчитывал на это.

All such circumstances were indifferent to him, so that he did his duty.	Он поступил так, как диктовало ему чувство долга, и никаких других соображений у него не было.
On the opposite side of the courtyard, under a colonnade, was extensive standing-for carriages-where, indeed, some carriages of Monseigneur yet stood. Against two of the pillars were fastened two great flaring flambeaux, and in the light of these, standing out in the open air, was a large grindstone: a roughly mounted thing which appeared to have hurriedly been brought there from some neighbouring smithy, or other workshop.	Против окон банка, по ту сторону двора, под крытой колоннадой, где когда-то теснились ряды экипажей и где и сейчас еще стояло несколько карет и колясок бежавшего монсеньера, два громадных пылающих факела были прикреплены к выступам двух крайних колонн, а рядом, под открытым небом, в круге света, отбрасываемого факелами, громоздился большой точильный круг; это было очень нескладное сооружение, его, должно быть, смастерили кое-как, наспех, в соседней кузнице или еще какой-нибудь мастерской, и притащили сюда.
Rising and looking out of window at these harmless objects, Mr. Lorry shivered, and retired to his seat by the fire.	Мистер Лорри встал, подошел к окну, бросил взгляд на это безобидное приспособление, передернулся и, закрыв окно, вернулся к своему креслу у камина.
He had opened, not only the glass window, but the lattice blind outside it, and he had closed both again, and he shivered through his frame.	До сих пор у него было открыто не только окно, но и наружные ставни; сейчас он закрыл и то и другое, и все равно он весь дрожал как в ознобе.
From the streets beyond the high wall and the strong gate, there came the usual night hum of the city, with now and then an indescribable ring in it, weird and unearthly, as if some unwonted sounds of a terrible nature were going up to Heaven.	Из-за высокой ограды с чугунными воротами доносился с улицы обычный городской шум, но сегодня в него врывались такие страшные, исступленные вопли, словно чьи-то дикие, отчаявшиеся нечеловеческие голоса взывали к небу.
"Thank God," said Mr. Lorry, clasping his hands, "that no one near and dear to me is in this dreadful town to-night.	- Господи боже! - прошептал мистер Лорри, сжимая руки. - Какое счастье, что никого из близких и дорогих мне людей нет сегодня в этом ужасном городе.
May He have mercy on all who are in danger!"	Смилуйся, боже, надо всеми, кому грозит опасность!
Soon afterwards, the bell at the great gate sounded, and he thought,	Через несколько минут у ворот раздался трезвон.
"They have come back!" and sat listening.	"Вот, опять они пришли!" - подумал мистер Лорри и замер, прислушиваясь.
But, there was no loud irruption into the courtyard, as he had expected, and he heard the gate clash again, and all was quiet.	Он знал, что во дворе сейчас поднимется шум и возня, но до него донесся только стук захлопнувшихся ворот, и все снова стихло.
The nervousness and dread that were upon him inspired that vague uneasiness respecting the Bank, which a great change would naturally awaken, with such feelings roused.	К чувству ужаса, которое он не мог в себе побороть, примешивались теперь тревожные опасения за банк - в эту ночь всего можно было ожидать, ибо город был охвачен безумием.

It was well guarded, and he got up to go among the trusty people who were watching it, when his door suddenly opened, and two figures rushed in, at sight of which he fell back in amazement.	Банк хорошо охранялся, и он решил пойти поговорить с верными сторожами, на которых вполне можно было положиться, но только успел подняться с кресла, как дверь в кабинет распахнулась, и две знакомые фигуры стремительно бросились к нему. Мистер Лорри так и обомлел и бессильно упал в кресло.
Lucie and her father!	Люси с отцом!
Lucie with her arms stretched out to him, and with that old look of earnestness so concentrated and intensified, that it seemed as though it had been stamped upon her face expressly to give force and power to it in this one passage of her life.	Люси в отчаянье простирала к нему руки, устремив на него молящий взор, и на лице ее точно застыло то хорошо знакомое ему мучительно недоумевающее выражение, - в котором сейчас было что-то до того хватающее за сердце, как будто сама душа ее молила, вопрошала и заклинала судьбу в этот страшный для нее час.
"What is this?" cried Mr. Lorry, breathless and confused.	- Что, что такое? - не веря своим глазам, едва выговорил мистер Лорри.
"What is the matter?	- Что это значит?
Lucie!	Люси!
Manette!	Манетт!
What has happened?	Что случилось?
What has brought you here?	Как вы попали сюда?
What is it?"	Зачем?
With the look fixed upon him, in her paleness and wildness, she panted out in his arms, imploringly,	Не сводя с него умоляющих глаз, бледная, обезумевшая от горя Люси бросилась к нему на грудь.
"O my dear friend!	- О мой дорогой друг!
My husband!"	Моего мужа...
"Your husband, Lucie?"	- Что с вашим мужем, Люси?
"Charles."	- Чарльза...
"What of Charles?"	- Что с Чарльзом?
"Here.	- Он здесь...
"Here, in Paris?"	- Как здесь, в Париже?
"Has been here some days-three or four-I don't know how many-I can't collect my thoughts. An errand of generosity brought him here unknown to us; he was stopped at the barrier, and sent to prison."	- Здесь вот уже несколько дней - три, четыре, не могу вспомнить, у меня как-то все путается... Он уехал тайком, из чувства долга, его задержали у заставы и отправили в тюрьму.
The old man uttered an irrepressible cry.	Старик невольно ахнул.
Almost at the same moment, the beg of the great gate rang again, and a loud noise of feet and voices came pouring into the courtyard.	В ту же минуту у ворот снова раздался трезвон, и во дворе послышался гвалт, шум и топот ввалившейся толпы.

"What is that noise?" said the Doctor, turning towards the window.	- Что это за шум? - спросил доктор, подходя к окну.
"Don't look!" cried Mr. Lorry. "Don't look out!	- Не смотрите, Манетт!
Manette, for your life, don't touch the blind!"	Заклинаю вас, не открывайте ставни!
The Doctor turned, with his hand upon the fastening of the window, and said, with a cool, bold smile:	Доктор обернулся и, не отнимая руки от задвижки, запиравшей окно, сказал с невозмутимой улыбкой:
"My dear friend, I have a charmed life in this city.	- В этом городе, дорогой друг, меня никто пальцем не тронет. Моя жизнь заколдована.
I have been a Bastille prisoner.	Я - бывший узник Бастилии.
There is no patriot in Paris-in Paris? In France-who, knowing me to have been a prisoner in the Bastille, would touch me, except to overwhelm me with embraces, or carry me in triumph.	Ни у одного патриота в Париже, - да что я говорю - в Париже! во всей Франции не поднимется на меня рука.
My old pain has given me a power that has brought us through the barrier, and gained us news of Charles there, and brought us here.	Всякий, узнав, что я сидел в Бастилии, бросится душить меня в своих объятиях. Что вы, меня здесь будут на руках носить!
I knew it would be so; I knew I could help Charles out of all danger; I told Lucie so.-What is that noise?"	Я за свои былые мученья пользуюсь теперь таким почетом, что нас беспрепятственно пропустили через заставу, дали нам все сведения о Чарльзе и доставили сюда. И я знал, что так будет, знал, что я смогу вызволить Чарльза. И так я и говорил Люси. Да, но что это за шум?
His hand was again upon the window.	- И он дернул задвижку.
"Don't look!" cried Mr. Lorry, absolutely desperate.	- Не смотрите! - вне себя закричал мистер Лорри.
"No, Lucie, my dear, nor you!"	- Нет, Люси, дорогая моя, не подходите туда!
He got his arm round her, and held her.	- И он обхватил ее рукой за плечи и держал, не отпуская.
"Don't be so terrified, my love.	- Не дрожите так, милочка моя!
I solemnly swear to you that I know of no harm having happened to Charles; that I had no suspicion even of his being in this fatal place.	Клянусь вам, у меня нет никаких сведений о том, что с Чарльзом случилось что-то дурное, я и понятия не имел, что он здесь, в этом ужасном городе.
What prison is he in?"	Куда его отправили, в какую тюрьму?
"La Force!"	- В Лафорс.
"La Force!	- В Лафорс!
Lucie, my child, if ever you were brave and serviceable in your life-and you were always both-you will compose yourself now, to do exactly as I bid you; for more depends upon it than you can think, or I can say.	Люси, дитя мое, мужайтесь, наберитесь терпения! Вы всегда были терпеливой, мужественной, так вот возьмите себя в руки, успокойтесь и делайте то, что я вам скажу! Поверьте мне, от этого зависит гораздо больше, чем я могу вам сказать.
There is no help for you in any action on your part to-night; you cannot possibly stir out.	Вы сегодня ничего не можете сделать, вам отсюда никуда нельзя выходить.

I say this, because what I must bid you to do for Charles's sake, is the hardest thing to do of all.	Я говорю вам это потому, что я знаю - как бы вам ни было трудно, вы ради Чарльза сделаете то, о чем я вас сейчас попрошу.
You must instantly be obedient, still, and quiet.	Вы будете меня слушаться во всем.
You must let me put you in a room at the back here.	Так вот, вы сейчас успокоитесь и будете отдыхать.
You must leave your father and me alone for two minutes, and as there are Life and Death in the world you must not delay."	Позвольте, я провожу вас в соседнюю комнату, мне надо поговорить с глазу на глаз с вашим отцом, и сейчас же. Жизнь и смерть не в наших руках, но медлить нельзя ни минуты.
"I will be submissive to you.	- Я подчиняюсь вам.
I see in your face that you know I can do nothing else than this.	Я вижу по вашему лицу, что мне ничего другого не остается.
I know you are true."	Я верю, что вы меня не обманываете.
The old man kissed her, and hurried her into his room, and turned the key; then, came hurrying back to the Doctor, and opened the window and partly opened the blind, and put his hand upon the Doctor's arm, and looked out with him into the courtyard.	Старик обнял ее и поспешил увести в свою спальню, запер дверь на ключ и чуть не бегом вернулся к доктору, открыл окно, приподнял ставню и, опершись на плечо доктора, выглянул вместе с ним во двор.
Looked out upon a throng of men and women: not enough in number, or near enough, to fill the courtyard: not more than forty or fifty in all.	Они увидели толпу мужчин и женщин; их было не так много, человек сорок - пятьдесят, и все они толпились в другом конце двора.
The people in possession of the house had let them in at the gate, and they had rushed in to work at the grindstone; it had evidently been set up there for their purpose, as in a convenient and retired spot.	Люди, в распоряжении которых сейчас находился дом, впустили их в ворота, и они все бросились к точильному станку, - его, по-видимому, нарочно поставили здесь, во дворе, в таком отгороженном, уединенном месте.
But, such awful workers, and such awful work!	Но для чего, для какого страшного дела!
The grindstone had a double handle, and, turning at it madly were two men, whose faces, as their long hair flapped back when the whirlings of the grindstone brought their faces up, were more horrible and cruel than the visages of the wildest savages in their most barbarous disguise. False eyebrows and false moustaches were stuck upon them, and their hideous countenances were all bloody and sweaty, and all awry with howling, and all staring and glaring with beastly excitement and want of sleep. As these ruffians turned and turned, their matted locks now flung forward over their eyes, now flung backward over their necks, some women held wine to their mouths that they might drink; and what with dropping blood, and what with dropping wine, and what with the stream of sparks struck out of the stone, all their wicked atmosphere seemed gore and fire.	У точильного круга была двойная рукоятка с ручками в обе стороны, и двое всклокоченных мужчин, с силой налегая на них, крутили его с каким-то остервенением. Когда бешеное вращение колеса заставляло их откидываться назад, их длинные космы падали на плечи, а страшные перекошенные физиономии с нелепо торчащими наклеенными усами и бровями напоминали свирепых дикарей, разукрашенных для воинственной пляски. Потные, с ног до головы забрызганные кровью, с воспаленными глазами, горевшими какой-то звериной яростью, они с диким ревом налегали на рукоятку и крутили, крутили, как одержимые. Слипшиеся волосы то падали им на глаза, то космами свисали на плечи, а женщины в это время подносили им ко рту кружки с вином; вино расплескивалось, пот лил с них ручьями, и в снопах искр, летевших от круга, окровавленные лица и руки выступали словно в адском пламени.

The eye could not detect one creature in the group free from the smear of blood.	Среди всех этих людей не было ни одного человека, не забрызганного кровью.
Shouldering one another to get next at the sharpening-stone, were men stripped to the waist, with the stain all over their limbs and bodies; men in all sorts of rags, with the stain upon those rags; men devilishly set off with spoils of women's lace and silk and ribbon, with the stain dyeing those trifles through and through.	В тесной толпе, обступившей точильный круг, иногда поднималось какое-то движение и в свете факелов мелькали протискивающиеся вперед фигуры, обнаженные по пояс, руки по локоть в крови, фигуры в окровавленных лохмотьях, всклокоченные головы, обмотанные красным тряпьем, намокшими в крови обрывками шелка, пропитанными кровью обрывками кружев, лентами.
Hatchets, knives, bayonets, swords, all brought to be sharpened, were all red with it.	Ножи, шпаги, пики, топоры, все, что ни точилось на круге, было красно от крови.
Some of the hacked swords were tied to the wrists of those who carried them, with strips of linen and fragments of dress: ligatures various in kind, but all deep of the one colour.	У многих шпага висела на руке на перевязи, сделанной из каких-то окровавленных лоскутьев шелка, батиста, клочьев разорванного белья или платья.
And as the frantic wielders of these weapons snatched them from the stream of sparks and tore away into the streets, the same red hue was red in their frenzied eyes;-eyes which any unbrutalised beholder would have given twenty years of life, to petrify with a well-directed gun.	Вырвав отточенное оружие из снопа искр, они опрометью кидались на улицу, и тот, кто заглянул бы им в глаза, увидел бы в них то же багровое пламя, которое можно было погасить только пулей, и всякий порядочный человек сделал бы это не дрогнув, даже если бы ему пришлось поплатиться за это двадцатью годами жизни.
All this was seen in a moment, as the vision of a drowning man, or of any human creature at any very great pass, could see a world if it were there.	Все это с ужасающей отчетливостью мелькнуло перед ними за одно мгновенье. Так, за одно мгновенье перед человеком на краю гибели, перед глазами утопающего или обреченного на смерть проносится вся его жизнь.
They drew back from the window, and the Doctor looked for explanation in his friend's ashy face.	Они тут же отшатнулись, и доктор, глядя в посеревшее от ужаса лицо своего друга, не решился спросить, что все это означает.
"They are," Mr. Lorry whispered the words, glancing fearfully round at the locked room, "murdering the prisoners.	- Они убивают узников, - прошептал мистер Лорри, опасливо покосившись на запертую дверь.
If you are sure of what you say; if you really have the power you think you have-as I believe you have-make yourself known to these devils, and get taken to La Force.	- И если вы уверены в том, что вы говорили, если вы действительно пользуетесь здесь влиянием, - а я думаю, что так оно и есть, - идите назовите себя этим дьяволам, требуйте, чтобы они провели вас в Лафорс.
It may be too late, I don't know, but let it not be a minute later!"	Может быть, уже поздно, не знаю, но каждая минута промедления может оказаться роковой!
Doctor Manette pressed his hand, hastened bareheaded out of the room, and was in the courtyard when Mr. Lorry regained the blind.	Доктор Манетт крепко сжал ему руку и с непокрытой головой, без шляпы бегом бросился из комнаты; и когда мистер Лорри снова выглянул в окно, он уже был во дворе.

His streaming white hair, his remarkable face, and the impetuous confidence of his manner, as he put the weapons aside like water, carried him in an instant to the heart of the concourse at the stone.	Его седая голова, необыкновенная внешность, властная уверенность, с какою он отстранил размахивающие оружием руки, сразу покорили толпу, - она раздвинулась и, пропустив его вперед, молча сомкнулась за ним.
For a few moments there was a pause, and a hurry, and a murmur, and the unintelligible sound of his voice; and then Mr. Lorry saw him, surrounded by all, and in the midst of a line of twenty men long, all linked shoulder to shoulder, and hand to shoulder, hurried out with cries of-"Live the Bastille prisoner!	На мгновенье все стихло, потом толпа задвигалась, пронесся какой-то ропот, среди которого выделялся громкий голос доктора, и мистер Лорри увидел, как толпа стала поспешно строиться плечом к плечу, и доктор оказался в самой середине, и колонна человек в двадцать устремилась в ворота с громкими криками: - Да здравствует узник Бастилии!
Help for the Bastille prisoner's kindred in La Force!	На выручку родственника Бастильского узника, в Лафорс!
Room for the Bastille prisoner in front there!	Дорогу Бастильскому узнику!
Save the prisoner Evremonde at La Force!" and a thousand answering shouts.	Выручим из Лафорса узника Эвремонда! - и другими возгласами того же рода.
He closed the lattice again with a fluttering heart, closed the window and the curtain, hastened to Lucie, and told her that her father was assisted by the people, and gone in search of her husband.	Мистер Лорри, взволнованный, потрясенный, опустил ставню, захлопнул окно, задернул шторы и поспешил к Люси, рассказать ей, что ее отец, заручившись поддержкой народа, отправился разыскивать ее мужа.
He found her child and Miss Pross with her; but, it never occurred to him to be surprised by their appearance until a long time afterwards, when he sat watching them in such quiet as the night knew.	Он застал около нее мисс Просс и малютку Люси и в первую минуту даже не удивился, увидев их, и только потом, много позже, когда он сидел около них в эту тревожную ночь, он с недоумением спрашивал себя, как же они там очутились?
Lucie had, by that time, fallen into a stupor on the floor at his feet, clinging to his hand.	Люси в полном оцепенении сидела на ковре у его ног, ухватившись обеими руками за его руку.
Miss Pross had laid the child down on his own bed, and her head had gradually fallen on the pillow beside her pretty charge.	Мисс Просс уложила малютку на его кровать и сама прилегла головой на подушку рядом со своей хорошенькой питомицей.
O the long, long night, with the moans of the poor wife!	О! Как бесконечно долго тянулась эта ночь! Как надрывали душу слезы несчастной жены!
And O the long, long night, with no return of her father and no tidings!	Как медленно проходил час за часом, а отец все не возвращался, и они ничего не знали.
Twice more in the darkness the bell at the great gate sounded, and the irruption was repeated, and the grindstone whirled and spluttered.	Дважды ночью у ворот поднимался трезвон, во двор с шумом врывалась толпа, и точильный круг снова начинал крутиться с глухим скрежетом.
"What is it?" cried Lucie, affrighted.	- Что это? - в ужасе кричала Люси.
"Hush! The soldiers' swords are sharpened there," said Mr. Lorry.	- ТТТттт! дитя мое, - успокаивал ее мистер Лорри, -это солдаты точат на дворе свои сабли.
"The place is national property now, and used as a kind of armoury, my love."	Дом теперь принадлежит государству, у них здесь что-то вроде арсенала.

Twice more in all; but, the last spell of work was feeble and fitful.	Это повторилось еще только два раза за всю ночь, второй раз возня продолжалась недолго. И через несколько минут все стихло.
Soon afterwards the day began to dawn, and he softly detached himself from the clasping hand, and cautiously looked out again.	Вскоре затем начало светать, и мистер Лорри, осторожно высвободив руку из рук Люси, подошел к окну и украдкой выглянул во двор.
A man, so besmeared that he might have been a sorely wounded soldier creeping back to consciousness on a field of slain, was rising from the pavement by the side of the grindstone, and looking about him with a vacant air.	Какой-то человек, весь в крови, лежал на земле возле точильного круга - его можно было принять за тяжело раненного солдата, очнувшегося на поле битвы; приподнявшись на локте, он тупо водил кругом мутным взором.
Shortly, this worn-out murderer descried in the imperfect light one of the carriages of Monseigneur, and, staggering to that gorgeous vehicle, climbed in at the door, and shut himself up to take his rest on its dainty cushions.	Разглядев в полумгле карету монсеньера, этот выбившийся из сил убийца с трудом поднялся на ноги, шатаясь подошел к роскошному экипажу, рванул дверцу, взобрался в него и, пачкая кровью нарядные подушки, завалился спать.
The great grindstone, Earth, had turned when Mr. Lorry looked out again, and the sun was red on the courtyard.	Когда мистер Лорри снова выглянул в окно, большой точильный круг - земля - уже совершил полный оборот, и первые солнечные лучи окрасили двор красным огненным светом.
But, the lesser grindstone stood alone there in the calm morning air, with a red upon it that the sun had never given, and would never take away.	А тот другой точильный круг стоял покинутый, один, в недвижной тиши ясного прохладного утра; он тоже был весь красный, но не от солнца -оно не задевало и не касалось его своими лучами.
III. The Shadow	Глава III Тень
One of the first considerations which arose in the business mind of Mr. Lorry when business hours came round, was this:-that he had no right to imperil Tellson's by sheltering the wife of an emigrant prisoner under the Bank roof.	Как только наступившее утро заставило мистера Лорри вернуться к делам, он со свойственной ему деловитостью прежде всего подумал о том, что не имеет права подвергать риску фирму Теллсона и давать приют в стенах банка жене арестованного эмигранта.
His own possessions, safety, life, he would have hazarded for Lucie and her child, without a moment's demur; but the great trust he held was not his own, and as to that business charge he was a strict man of business.	Если бы речь шла о его личной собственности или опасность грозила ему самому, он бы, не задумываясь, пошел на любой риск ради Люси и ее ребенка. Но доверие, оказанное ему, возлагало на него ответственность за чужое имущество, а во всех своих деловых обязательствах он всегда руководствовался только деловыми соображениями.
At first, his mind reverted to Defarge, and he thought of finding out the wine-shop again and taking counsel with its master in reference to the safest dwelling-place in the distracted state of the city.	Сначала у него мелькнула мысль разыскать виноторговца Дефаржа и поговорить с ним, не поможет ли он подыскать квартиру, где приезжие могли бы чувствовать себя в безопасности в такое тревожное время.
But, the same consideration that suggested him, repudiated him; he lived in the most violent Quarter, and doubtless was influential there, and deep in its dangerous workings.	Но он тут же решил, что это не годится. Дефарж жил в самом бунтарском квартале и наверно был замешан во все эти опасные дела и даже пользовался среди своих большим влиянием.

Noon coming, and the Doctor not returning, and every minute's delay tending to compromise Tellson's, Mr. Lorry advised with Lucie.	Настал полдень, доктор все еще не возвращался, а каждая минута промедления угрожала репутации фирмы, и мистер Лорри решил поговорить об этом с Люси.
She said that her father had spoken of hiring a lodging for a short term, in that Quarter, near the Banking-house.	Она сказала ему, что отец собирался подыскать квартиру в этом же квартале, где-нибудь поближе к банку.
As there was no business objection to this, and as he foresaw that even if it were all well with Charles, and he were to be released, he could not hope to leave the city, Mr. Lorry went out in quest of such a lodging, and found a suitable one, high up in a removed by-street where the closed blinds in all the other windows of a high melancholy square of buildings marked deserted homes.	И так как никаких деловых возражений против этого у мистера Лорри не было и он предвидел, что, даже если с Чарльзом все разрешится благополучно и его выпустят, ему все равно не позволят выехать из Парижа, - он тут же отправился искать квартиру и очень скоро нашел вполне подходящее помещение в уединенном переулке, где притихшие дома с закрытыми ставнями грустно свидетельствовали о том, что их покинули.
To this lodging he at once removed Lucie and her child, and Miss Pross: giving them what comfort he could, and much more than he had himself.	Он тотчас же отвез туда Люси с ребенком и мисс Просс и постарался устроить их как можно удобнее, во всяком случае куда удобнее, чем ему самому жилось в конторе банка.
He left Jerry with them, as a figure to fill a doorway that would bear considerable knocking on the head, and retained to his own occupations.	Он приставил к ним Джерри, который в качестве привратника являл достаточно внушительную фигуру и в случае чего мог выдержать любую потасовку; после этого мистер Лорри вернулся к своим банковским делам.
A disturbed and doleful mind he brought to bear upon them, and slowly and heavily the day lagged on with him.	Но на душе у него было неспокойно, тяжелые мысли не покидали его и за работой, и время тянулось томительно долго.
It wore itself out, and wore him out with it, until the Bank closed.	Но вот день подошел к концу, банк закрылся, мистер Лорри остался один и совсем пал духом.
He was again alone in his room of the previous night, considering what to do next, when he heard a foot upon the stair. In a few moments, a man stood in his presence, who, with a keenly observant look at him, addressed him by his name.	Он сидел, затворившись у себя в комнате, и раздумывал, как же им теперь быть дальше, как вдруг на лестнице послышались шаги и через несколько секунд в дверях появился человек, который окинул мистера Лорри быстрым внимательным взглядом и обратился к нему по имени.
"Your servant," said Mr. Lorry.	- К вашим услугам, - сказал мистер Лорри.
"Do you know me?"	- Вы меня знаете?
He was a strongly made man with dark curling hair, from forty-five to fifty years of age.	Это был рослый человек, лет около пятидесяти, с темной курчавой головой.
For answer he repeated, without any change of emphasis, the words:	Он ответил мистеру Лорри его же вопросом, даже не изменив интонации:
"Do you know me?"	- А вы меня знаете?
"I have seen you somewhere."	- По-моему, мы где-то встречались.
"Perhaps at my wine-shop?"	- Может быть, у меня в винном погребке?

Much interested and agitated, Mr. Lorry said:	Мистер Лорри сразу оживился и заволновался.
"You come from Doctor Manette?"	- Вы от доктора Манетта? - спросил он.
"Yes. I come from Doctor Manette."	- Да, я по поручению доктора Манетта.
"And what says he?	- А что же он поручил передать?
What does he send me?"	Он прислал что-нибудь?
Defarge gave into his anxious hand, an open scrap of paper.	Дефарж молча вложил в его дрожащую от волнения руку измятый клочок бумаги.
It bore the words in the Doctor's writing:	На нем было написано рукою доктора:
"Charles is safe, but I cannot safely leave this place yet.	"Чарльз невредим, но я еще опасаюсь уйти отсюда.
I have obtained the favour that the bearer has a short note from Charles to his wife.	Я упросил моего посланца передать от Чарльза маленькую записку жене.
Let the bearer see his wife."	Пусть он повидается с женой Чарльза".
It was dated from La Force, within an hour.	Записка была из Лафорса и написана всего какой-нибудь час тому назад.
"Will you accompany me," said Mr. Lorry, joyfully relieved after reading this note aloud, "to where his wife resides?"	Мистер Лорри прочел ее вслух, и у него отлегло от сердца. - Вы пойдете со мной к его жене? -спросил он.
"Yes," returned Defarge.	- Да, - ответил Дефарж.
Scarcely noticing as yet, in what a curiously reserved and mechanical way Defarge spoke, Mr. Lorry put on his hat and they went down into the courtyard.	Мистер Лорри, все еще не замечая ни удивительной сдержанности, ни деревянного тона, каким говорил с ним Дефарж, надел шляпу, и они вместе спустились во двор.
There, they found two women; one, knitting.	У ворот стояли две женщины, одна из них с вязаньем в руках.
"Madame Defarge, surely!" said Mr. Lorry, who had left her in exactly the same attitude some seventeen years ago.	- А, да это мадам Дефарж! - воскликнул мистер Лорри, вспомнив, что видел ее тому назад семнадцать лет, и за этим же самым занятием.
"It is she," observed her husband.	- Да, это она, - сказал ее супруг.
"Does Madame go with us?" inquired Mr. Lorry, seeing that she moved as they moved.	- Мадам пойдет с нами? - поинтересовался мистер Лорри, видя, что она следует за ними.
"Yes.	- Да.
That she may be able to recognise the faces and know the persons.	Чтобы знать их в лицо и запомнить.
It is for their safety."	Для их же безопасности.
Beginning to be struck by Defarge's manner, Mr. Lorry looked dubiously at him, and led the way.	Тут мистеру Лорри впервые показалось несколько странным поведение Дефаржа, он с сомнением покосился на него и прибавил шагу.
Both the women followed; the second woman being The Vengeance.	Обе женщины шли за ними следом; вторая была не кто иная, как Месть.

They passed through the intervening streets as quickly as they might, ascended the staircase of the new domicile, were admitted by Jerry, and found Lucie weeping, alone.	Они поспешно прошли маленькой улочкой, поднялись по лестнице, и Джерри встретил их в дверях и проводил в комнаты, где они застали плачущую Люси.
She was thrown into a transport by the tidings Mr. Lorry gave her of her husband, and clasped the hand that delivered his note-little thinking what it had been doing near him in the night, and might, but for a chance, have done to him.	Боже, как она обрадовалась, когда мистер Лорри сообщил ей известия о ее муже, и с каким жаром, от всего сердца бросилась она пожимать руку, вручившую ей записку! Разве могла она подозревать, что творила эта рука нынешней ночью совсем неподалеку от ее мужа и что грозило ему от этой руки, если бы его не спас случай.
"DEAREST,-Take courage.	- "Дорогая моя, не падай духом.
I am well, and your father has influence around me.	Я жив и здоров, и твой отец пользуется влиянием у тех, от кого я завишу.
You cannot answer this.	Ты не можешь ответить на мое письмо.
Kiss our child for me."	Поцелуй за меня нашу малютку".
That was all the writing.	Вот все, что было в записке.
It was so much, however, to her who received it, that she turned from Defarge to his wife, and kissed one of the hands that knitted.	Но и это было так много для той, которая сейчас словно воскресла, читая ее, что она бросилась к жене Дефаржа и поцеловала ее руку, шевелившую спицами.
It was a passionate, loving, thankful, womanly action, but the hand made no response-dropped cold and heavy, and took to its knitting again.	Это было пылкое движение любящего женского сердца, преисполненного благодарности, - но рука не ответила на него - холодная, грузная, она отдернулась и продолжала вязать.
There was something in its touch that gave Lucie a check.	И Люси словно почувствовала какую-то угрозу в этой холодной руке.
She stopped in the act of putting the note in her bosom, and, with her hands yet at her neck, looked terrified at Madame Defarge.	Она только что собиралась спрятать записку у себя на груди, но так и остановилась, судорожно сжав руки, устремив на мадам Дефарж испуганный, недоумевающий взгляд.
Madame Defarge met the lifted eyebrows and forehead with a cold, impassive stare.	Мадам Дефарж спокойно, невозмутимо смотрела на эти приподнятые брови и страдальческую морщинку на лбу.
"My dear," said Mr. Lorry, striking in to explain; "there are frequent risings in the streets; and, although it is not likely they will ever trouble you, Madame Defarge wishes to see those whom she has the power to protect at such times, to the end that she may know them-that she may identify them.	- В городе сейчас тревожно, моя дорогая, -попытался успокоить Люси мистер Лорри, -уличные бои, стычки, и хоть вас это не должно касаться и вам ничто не грозит, мадам Дефарж пожелала познакомиться с вами, чтобы в случае чего защитить, оградить вас, а ей для этого нужно знать вас в лицо.
I believe," said Mr. Lorry, rather halting in his reassuring words, as the stony manner of all the three impressed itself upon him more and more,	Мне кажется, я вас правильно понял, - не совсем уверенно добавил мистер Лорри, которому тоже становилось не по себе от каменного молчания этих троих.
"I state the case, Citizen Defarge?"	- Не правда ли, гражданин Дефарж?

Defarge looked gloomily at his wife, and gave no other answer than a gruff sound of acquiescence.	Дефарж мрачно покосился на жену и в ответ что-то буркнул себе под нос.
"You had better, Lucie," said Mr. Lorry, doing all he could to propitiate, by tone and manner, "have the dear child here, and our good Pross.	- И хорошо бы, моя милочка, - продолжал мистер Лорри, изо всех сил стараясь разрядить атмосферу, - позвать сюда нашу малютку и мисс Просс.
Our good Pross, Defarge, is an English lady, and knows no French."	Наша добрейшая Просс - англичанка, Дефарж, она совсем не знает французского языка.
The lady in question, whose rooted conviction that she was more than a match for any foreigner, was not to be shaken by distress and, danger, appeared with folded arms, and observed in English to The Vengeance, whom her eyes first encountered,	Особа, о которой шла речь, вошла и остановилась посреди комнаты; ее-то уж ничто не могло испугать и ничто не могло поколебать ее убеждение, что ни одна чужестранка ей и в подметки не годится. Сложив руки на животе, она смерила взглядом Месть, которая первая попалась ей на глаза, и произнесла по-английски:
"Well, I am sure, Boldface!	"Ну, грубиянка?
I hope you are pretty well!"	Уж ты-то, наверно, превосходно себя чувствуешь!"
She also bestowed a British cough on Madame Defarge; but, neither of the two took much heed of her.	Потом хмыкнула что-то тоже по-английски в сторону мадам Дефарж; но ни та, ни другая почти не обратили на нее внимания.
"Is that his child?" said Madame Defarge, stopping in her work for the first time, and pointing her knitting-needle at little Lucie as if it were the finger of Fate.	- Это его ребенок? - спросила мадам Дефарж, в первый раз отрываясь от вязанья и указывая спицей на маленькую Люси, словно перстом судьбы.
"Yes, madame," answered Mr. Lorry; "this is our poor prisoner's darling daughter, and only child."	- Да, сударыня, - поспешно ответил мистер Лорри.- Это дочурка нашего бедного узника, его единственное дитя.
The shadow attendant on Madame Defarge and her party seemed to fall so threatening and dark on the child, that her mother instinctively kneeled on the ground beside her, and held her to her breast.	Тень, которая, казалось, вошла в комнату вместе с мадам Дефарж и ее спутниками, двинулась и легла на девочку такой страшной темной полосой, что мать невольно бросилась к ребенку и, опустившись на колени, прижала его к своей груди.
The shadow attendant on Madame Defarge and her party seemed then to fall, threatening and dark, on both the mother and the child.	Страшная черная тень накрыла и мать и ребенка.
"It is enough, my husband," said Madame Defarge.	- Достаточно, - молвила мадам Дефарж своему супругу.
"I have seen them.	- Я видела их.
We may go."	Можно идти.
But, the suppressed manner had enough of menace in it-not visible and presented, but indistinct and withheld-to alarm Lucie into saying, as she laid her appealing hand on Madame Defarge's dress:	Но в этих как будто недоговоренных словах чувствовалась такая угроза, - невысказанная, непонятная, скрытая, притаившаяся, - что Люси, не в силах совладать с собой, умоляюще протянула руку и чуть коснулась платья мадам Дефарж:

"You will be good to my poor husband.	- Вы заступитесь за моего мужа.
You will do him no harm. You will help me to see him if you can?"	Вы не сделаете ему никакого зла, вы поможете мне увидеться с ним, если это в вашей власти?
"Your husband is not my business here," returned Madame Defarge, looking down at her with perfect composure.	- Я пришла сюда не ради вашего мужа, - ответила мадам Дефарж, невозмутимо глядя на нее сверху вниз.
"It is the daughter of your father who is my business here."	- Я пришла сюда ради дочери вашего отца.
"For my sake, then, be merciful to my husband.	- Ну, хотя бы ради меня пощадите моего мужа!
For my child's sake!	Ради моего ребенка!
She will put her hands together and pray you to be merciful.	Вот посмотрите, как она сложила ручки и молит вас, чтобы вы сжалились над ним!
We are more afraid of you than of these others."	Мы боимся вас больше, чем тех, других!
Madame Defarge received it as a compliment, and looked at her husband.	Мадам Дефарж приняла это как нечто весьма лестное для себя и покосилась на мужа.
Defarge, who had been uneasily biting his thumb-nail and looking at her, collected his face into a sterner expression.	Дефарж, который, не сводя с нее глаз, досадливо покусывал ноготь, сразу изменился в лице - оно стало холодным и суровым.
"What is it that your husband says in that little letter?" asked Madame Defarge, with a lowering smile.	- Что пишет вам муж в этой записке? - спросила мадам Дефарж с зловещей улыбкой.
"Influence; he says something touching influence?"	- Что-то насчет влияния? Что он там говорит? О каком влиянии?
"That my father," said Lucie, hurriedly taking the paper from her breast, but with her alarmed eyes on her questioner and not on it, "has much influence around him."	- Это про моего отца, - ответила Люси, поспешно доставая записку из выреза платья, но не отрывая испуганных глаз от лица мадам Дефарж, - что он пользуется там большим влиянием.
"Surely it will release him!" said Madame Defarge.	- Вот он и повлияет, чтобы его освободили! -сказала мадам Дефарж.
"Let it do so."	- Пусть-ка он это сделает!
"As a wife and mother," cried Lucie, most earnestly,	- Умоляю вас! - жалобно вскричала Люси.
"I implore you to have pity on me and not to exercise any power that you possess, against my innocent husband, but to use it in his behalf.	- Умоляю вас, как жена и мать, сжальтесь надо мной, если у вас есть какая-то власть, не употребляйте ее во зло против моего ни в чем не повинного мужа, умоляю вас, заступитесь за него.
O sister-woman, think of me. As a wife and mother!"	Вы женщина, сестра моя, пожалейте меня, умоляю вас, как жена и мать!
Madame Defarge looked, coldly as ever, at the suppliant, and said, turning to her friend The Vengeance:	Мадам Дефарж смотрела на молящую ее молодую женщину все тем же холодным, невозмутимым взглядом, потом повернулась к своей подруге Мести.
"The wives and mothers we have been used to see, since we were as little as this child, and much less, have not been greatly considered?	- А жалел ли кто тех жен и матерей, которых мы видели вокруг себя, - спросила она, - мы с тобой всю жизнь, с тех пор, как были вот такими, как эта девчонка, или, может, еще меньше?

We have known their husbands and fathers laid in prison and kept from them, often enough?	Нам ли не помнить, как часто их мужей и отцов сажали в тюрьму, отрывали от семьи?
All our lives, we have seen our sister-women suffer, in themselves and in their children, poverty, nakedness, hunger, thirst, sickness, misery, oppression and neglect of all kinds?"	Всю жизнь на наших глазах наши сестры-женщины мучились, выбивались из сил, смотрели, как мучаются их дети, голодные, раздетые, нищие, и все терпели и голод, и нищету, и болезни, и обиды, и притеснения, и гнет.
"We have seen nothing else," returned The Vengeance.	- За всю нашу жизнь ничего другого не видели, -подхватила Месть.
"We have borne this a long time," said Madame Defarge, turning her eyes again upon Lucie.	- Долго мы все это терпели, - продолжала мадам Дефарж, снова поворачиваясь к Люси.
"Judge you! Is it likely that the trouble of one wife and mother would be much to us now?"	- Так посудите же сами, может ли для нас что-нибудь значить горе одной жены и матери!
She resumed her knitting and went out. The Vengeance followed.	И снова зашевелив спицами, она повернулась и пошла, а за ней следом Месть.
Defarge went last, and closed the door.	Дефарж вышел последним и закрыл дверь.
"Courage, my dear Lucie," said Mr. Lorry, as he raised her.	- Мужайтесь, дорогая Люси, - сказал мистер Лорри, поднимаясь.
"Courage, courage!	- Мужайтесь!
So far all goes well with us-much, much better than it has of late gone with many poor souls.	Пока что для нас все обошлось благополучно, много, много благополучнее, чем для стольких других.
Cheer up, and have a thankful heart."	Ну, приободритесь же, вы должны быть благодарны судьбе...
"I am not thankless, I hope, but that dreadful woman seems to throw a shadow on me and on all my hopes."	- Я благодарна, у меня появилась надежда, но эта ужасная женщина точно каким-то мраком дохнула, словно какая-то черная тень надвинулась на меня, на мои надежды.
"Tut, tut!" said Mr. Lorry; "what is this despondency in the brave little breast?	- Ну, полно, полно! - успокаивал ее мистер Лорри.- Такое мужественное сердечко, ну, можно ли так падать духом!
A shadow indeed!	Тень!
No substance in it, Lucie."	Что такое тень, Люси, - рассеялась и нет ничего.
But the shadow of the manner of these Defarges was dark upon himself, for all that, and in his secret mind it troubled him greatly.	Но тень, которую своим непонятным поведением заронили в его душу Дефаржи, не давала и ему покоя, и мрачные мысли не покидали его, хоть он и старался этого не показывать.
IV. Calm in Storm	Глава IV Затишье перед шквалом
Doctor Manette did not return until the morning of the fourth day of his absence.	Доктор Манетт вернулся домой только на четвертый день, утром.

So much of what had happened in that dreadful time as could be kept from the knowledge of Lucie was so well concealed from her, that not until long afterwards, when France and she were far apart, did she know that eleven hundred defenceless prisoners of both sexes and all ages had been killed by the populace; that four days and nights had been darkened by this deed of horror; and that the air around her had been tainted by the slain.	Чему только он не был свидетелем за эти страшные дни; но все это, или во всяком случае многое, тщательно скрывалось от Люси и только уже долгое время спустя, после того как они покинули Францию, она узнала, что тысяча сто узников было отдано на расправу толпе, что четверо суток не прекращалась страшная резня[50] и что даже самый воздух кругом был насыщен запахом крови.
She only knew that there had been an attack upon the prisons, that all political prisoners had been in danger, and that some had been dragged out by the crowd and murdered.	Теперь же ей рассказали только, что толпа пыталась ворваться в тюрьмы, что все политические узники были под угрозой смерти и несколько человек попали в руки толпы и были зверски убиты.
To Mr. Lorry, the Doctor communicated under an injunction of secrecy on which he had no need to dwell, that the crowd had taken him through a scene of carnage to the prison of La Force. That, in the prison he had found a self-appointed Tribunal sitting, before which the prisoners were brought singly, and by which they were rapidly ordered to be put forth to be massacred, or to be released, or (in a few cases) to be sent back to their cells.	Но мистеру Лорри доктор под строгим секретом рассказал, что он сам был очевидцем этой резни в ту ночь, когда толпа провожала его в Лафорс; что там в это время заседал самозванный революционный трибунал, узников вызывали поодиночке, и тут же на месте мгновенно выносилось решение - отдать его на растерзание толпе, выпустить на свободу или (в редких, исключительных случаях) отправить обратно в камеру.
That, presented by his conductors to this Tribunal, he had announced himself by name and profession as having been for eighteen years a secret and unaccused prisoner in the Bastille; that, one of the body so sitting in judgment had risen and identified him, and that this man was Defarge.	Доставленный толпой в этот трибунал, доктор назвал свое имя и звание и рассказал, что он восемнадцать лет без всякого обвинения и суда пробыл в одиночном заключении в Бастилии; и тут поднялся один из членов трибунала и заявил, что он его знает и может подтвердить его слова: это был не кто иной, как Дефарж.
That, hereupon he had ascertained, through the registers on the table, that his son-in-law was among the living prisoners, and had pleaded hard to the Tribunal-of whom some members were asleep and some awake, some dirty with murder and some clean, some sober and some not-for his life and liberty.	После этого доктору позволили самому убедиться по спискам, лежавшим на столе, что его зять жив, и он выступил в защиту Чарльза и всячески старался отстоять его жизнь и свободу перед этими вершителями правосудия, из которых кое-кто уже спал, иные бодрствовали, одни были под хмельком, другие трезвые и у многих руки были запятнаны кровью.

That, in the first frantic greetings lavished on himself as a notable sufferer under the overthrown system, it had been accorded to him to have Charles Darnay brought before the lawless Court, and examined. That, he seemed on the point of being at once released, when the tide in his favour met with some unexplained check (not intelligible to the Doctor), which led to a few words of secret conference. That, the man sitting as President had then informed Doctor Manette that the prisoner must remain in custody, but should, for his sake, be held inviolate in safe custody.	В первый момент, после бурных оваций и рукоплесканий, которым его приветствовали, как мученика низвергнутого деспотического строя, трибунал постановил немедленно вызвать и допросить Чарльза, и по всему казалось, что его тут же и выпустят; но затем произошло что-то непонятное (доктор не мог объяснить, чем это было вызвано), и члены суда, наклонившись друг к другу, стали о чем-то тихонько совещаться между собой, после чего председатель трибунала объявил доктору, что арестованный должен остаться в заключении, но что ввиду ходатайства доктора ему гарантируется безопасность и его не выдадут толпе, и вслед за этим узника тут же увели обратно в камеру.
That, immediately, on a signal, the prisoner was removed to the interior of the prison again; but, that he, the Doctor, had then so strongly pleaded for permission to remain and assure himself that his son-in-law was, through no malice or mischance, delivered to the concourse whose murderous yells outside the gate had often drowned the proceedings, that he had obtained the permission, and had remained in that Hall of Blood until the danger was over.	Тогда доктор снова обратился к трибуналу и стал настоятельно просить, чтобы ему позволили остаться в тюрьме, потому что он опасается, как бы по какой-нибудь несчастной случайности или умышленному недосмотру его зятя не отдали в руки разъяренной толпе. В конце концов ему разрешили это, и он оставался в этой кровавой бане до тех пор, пока не миновала опасность.
The sights he had seen there, with brief snatches of food and sleep by intervals, shall remain untold.	Не будем вдаваться в описание всех ужасов, на которые он там нагляделся; вынужденный все время быть настороже, он спал и ел урывками, и все, что там ни происходило, происходило у него на глазах.
The mad joy over the prisoners who were saved, had astounded him scarcely less than the mad ferocity against those who were cut to pieces.	Бурная радость толпы, приветствовавшей каждого освобожденного узника, поражала его едва ли не больше, чем ее слепая жестокость по отношению к осужденным.
One prisoner there was, he said, who had been discharged into the street free, but at whom a mistaken savage had thrust a pike as he passed out. Being besought to go to him and dress the wound, the Doctor had passed out at the same gate, and had found him in the arms of a company of Samaritans, who were seated on the bodies of their victims.	Одного узника, выпущенного на свободу, какой-то злодей по ошибке проткнул пикой; доктора вызвали перевязать раненого; он вышел за ворота тюрьмы и увидел добрых самаритян, которые, присев на трупы своих растерзанных жертв, обнимали и поддерживали раненого.
With an inconsistency as monstrous as anything in this awful nightmare, they had helped the healer, and tended the wounded man with the gentlest solicitude-had made a litter for him and escorted him carefully from the spot-had then caught up their weapons and plunged anew into a butchery so dreadful, that the Doctor had covered his eyes with his hands, and swooned away in the midst of it.	Доктор рассказывал об этом, как о каком-то невообразимом кошмаре, в котором перемешалось все; они так бережно ухаживали за раненым, принимали в нем такое горячее участие, сами соорудили носилки, позаботились, чтобы его отнесли домой, а потом тут же схватились за оружие, и опять пошла такая резня, что доктор не выдержал - он закрыл лицо руками, чтобы не видеть этого, и потерял сознание.

As Mr. Lorry received these confidences, and as he watched the face of his friend now sixty-two years of age, a misgiving arose within him that such dread experiences would revive the old danger.	Мистер Лорри слушал эти рассказы и с тайным опасением вглядывался в лицо своего шестидесятидвухлетнего друга - он боялся, как бы эти страшные впечатления не вызвали повторения его болезни.
But, he had never seen his friend in his present aspect: he had never at all known him in his present character.	Но он должен был признаться себе, что никогда еще не видел его таким; точно он вдруг обнаружил в нем какие-то новые черты.
For the first time the Doctor felt, now, that his suffering was strength and power. For the first time he felt that in that sharp fire, he had slowly forged the iron which could break the prison door of his daughter's husband, and deliver him.	Да, только теперь доктор почувствовал, что пережитые им страдания наделили его силой и властью; что на лютом огне мучений медленно ковалось оружие, которым он прошибет двери тюрьмы и спасет мужа дочери.
"It all tended to a good end, my friend; it was not mere waste and ruin.	- Все это было не напрасно, мой друг, все оказалось на благо.
As my beloved child was helpful in restoring me to myself, I will be helpful now in restoring the dearest part of herself to her; by the aid of Heaven I will do it!"	Как когда-то моя милая, дорогая дочь помогла мне вернуться к жизни, так я теперь помогу ей вернуть самое для нее дорогое, с божьей помощью я сделаю это.
Thus, Doctor Manette.	Так говорил доктор Манетт.
And when Jarvis Lorry saw the kindled eyes, the resolute face, the calm strong look and bearing of the man whose life always seemed to him to have been stopped, like a clock, for so many years, and then set going again with an energy which had lain dormant during the cessation of its usefulness, he believed.	Мистеру Лорри всегда казалось, что жизнь этого человека остановилась однажды, как часы, которые прекратили свой бег и долгое время бездействовали, но когда их завели, они снова пошли верно и точно, без перебоев, ибо механизм их сохранился в полной исправности. И сейчас, глядя в сверкающие решимостью глаза этого спокойного, твердого, уверенного и себе человека, мистер Лорри невольно заражался его уверенностью.
Greater things than the Doctor had at that time to contend with, would have yielded before his persevering purpose.	Сколько великих дел мог бы совершить доктор, если бы он положил на это всю ту энергию, упорство и усилия, с какими ему приходилось преодолевать всяческие препятствия.
While he kept himself in his place, as a physician, whose business was with all degrees of mankind, bond and free, rich and poor, bad and good, he used his personal influence so wisely, that he was soon the inspecting physician of three prisons, and among them of La Force.	Пользуясь своим правом врача, обязанного прийти на помощь всякому больному, будь он в заключении или на свободе, богатый или бедный, хороший или дурной, он сумел так расположить к себе всех, с кем имел дело, и завоевал такое доверие, что ему предложили взять на себя постоянный врачебный надзор над тремя тюрьмами, в том числе и над крепостью Лафорс.

He could now assure Lucie that her husband was no longer confined alone, but was mixed with the general body of prisoners; he saw her husband weekly, and brought sweet messages to her, straight from his lips; sometimes her husband himself sent a letter to her (though never by the Doctor's hand), but she was not permitted to write to him: for, among the many wild suspicions of plots in the prisons, the wildest of all pointed at emigrants who were known to have made friends or permanent connections abroad.	Таким образом он мог сам убедиться и уверить Люси, что ее муж сейчас уже не в одиночном заключении, а в большой общей камере, где много других узников. Он видел его каждую неделю и, приходя домой, передавал Люси привет от мужа, непосредственно из его уст, слова, которые он слышал от него только что; она даже иногда получала письма от Чарльза (только не через доктора, а по почте), но ей не разрешалось писать ему, потому что все, кто попадал в тюрьму, подозревались в заговорах, но самые нелепые и чудовищные преступления приписывались эмигрантам, у которых были друзья или знакомые за границей.
This new life of the Doctor's was an anxious life, no doubt; still, the sagacious Mr. Lorry saw that there was a new sustaining pride in it.	Конечно, доктору приходилось нелегко, и жизнь его была полна тревог и забот; и все же мудрому мистеру Лорри казалось, что у него последнее время появилось какое-то чувство гордости, которое поддерживало и воодушевляло его.
Nothing unbecoming tinged the pride; it was a natural and worthy one; but he observed it as a curiosity.	Это была вполне оправданная, законная гордость, в ней не было ничего недостойного; и мистер Лорри наблюдал ее не без любопытства.
The Doctor knew, that up to that time, his imprisonment had been associated in the minds of his daughter and his friend, with his personal affliction, deprivation, and weakness.	Доктор, конечно, сознавал, что его долголетнее заключение представлялось до сих пор его дочери и другу бессмысленным бедствием, которое лишило его разума, разрушило его здоровье.
Now that this was changed, and he knew himself to be invested through that old trial with forces to which they both looked for Charles's ultimate safety and deliverance, he became so far exalted by the change, that he took the lead and direction, and required them as the weak, to trust to him as the strong.	Но теперь все изменилось - именно это страшное испытание облекло его той силой, на которую оба они сейчас возлагали все надежды, ибо только эта сила и могла выручить Чарльза, вырвать его из когтей смерти. Доктор Манетт был так горд этим, что и с ними он теперь держался иначе, - они были беспомощны и слабы, а он поддерживал, ободрял их и требовал, чтобы они во всем положились на него.
The preceding relative positions of himself and Lucie were reversed, yet only as the liveliest gratitude and affection could reverse them, for he could have had no pride but in rendering some service to her who had rendered so much to him.	Прежде он всегда опирался на Люси, а теперь они как будто поменялись ролями, но с какой признательностью и с какой любовью он взял на себя ее роль: ведь она так много для него сделала - наконец и он может что-то для нее сделать.
"All curious to see," thought Mr. Lorry, in his amiably shrewd way, "but all natural and right; so, take the lead, my dear friend, and keep it; it couldn't be in better hands."	"Да, любопытно наблюдать; но так оно и должно быть, - благожелательно думал мудрый мистер Лорри, - вы, друг мой, стали теперь главой и опорой семьи, вот и хорошо, более надежной опоры нечего и желать".
But, though the Doctor tried hard, and never ceased trying, to get Charles Darnay set at liberty, or at least to get him brought to trial, the public current of the time set too strong and fast for him.	Но как ни старался доктор, какие только шаги не предпринимал, чтобы добиться освобождения Чарльза или хотя бы разбирательства его дела в суде, - время было против него, атмосфера с каждым днем становилась все более накаленной.

The new era began; the king was tried, doomed, and beheaded; the Republic of Liberty, Equality, Fraternity, or Death, declared for victory or death against the world in arms; the black flag waved night and day from the great towers of Notre Dame; three hundred thousand men, summoned to rise against the tyrants of the earth, rose from all the varying soils of France, as if the dragon's teeth had been sown broadcast, and had yielded fruit equally on hill and plain, on rock, in gravel, and alluvial mud, under the bright sky of the South and under the clouds of the North, in fell and forest, in the vineyards and the olive-grounds and among the cropped grass and the stubble of the corn, along the fruitful banks of the broad rivers, and in the sand of the sea-shore.	Наступила новая эра[51]: короля судили, вынесли ему смертный приговор и казнили[52]. Республика, несущая Свободу, Братство, Равенство или Смерть, бросила вызов ополчившемуся против нее миру, решив победить или умереть; над высокими башнями Нотр-Дам день и ночь реяло черное знамя; триста тысяч человек вступили в ряды войск, готовившихся в поход против тиранов во всем мире; как будто драконовы зубы, посеянные на французской земле, дали обильные всходы всюду, куда они ни упали, и поднялись по всему краю, - на равнинах и горах, на песке, на скалах и на заливных лугах, под солнечным небом Юга и угрюмо нависшими тучами Севера, в лесах и болотах, в виноградниках и оливковых рощах, на скошенных лугах и истоптанном жнивье, на плодородных берегах рек и пустынном морском побережье.
What private solicitude could rear itself against the deluge of the Year One of Liberty-the deluge rising from below, not falling from above, and with the windows of Heaven shut, not opened!	До человека ли с его личным горем было этой бушующей стихии Первого года Свободы, стихии, хлынувшей не из тверди небесной, а из разверзшейся бездны, от коей отвратились небеса.
There was no pause, no pity, no peace, no interval of relenting rest, no measurement of time.	Ни отдыха, ни передышки, ни жалости, ни колебаний, ни даже счета времени не существовало в те дни.
Though days and nights circled as regularly as when time was young, and the evening and morning were the first day, other count of time there was none.	И хотя дни и ночи чередовались по-прежнему, в том же неизменном круговороте, как и в первозданные времена, когда ночь впервые сменилась утром и наступил первый день, люди потеряли им счет.
Hold of it was lost in the raging fever of a nation, as it is in the fever of one patient.	Страна, охваченная буйной горячкой, утратила представление о времени, словно горячечный больной, впавший в беспамятство.
Now, breaking the unnatural silence of a whole city, the executioner showed the people the head of the king-and now, it seemed almost in the same breath, the head of his fair wife which had had eight weary months of imprisoned widowhood and misery, to turn it grey.	Вот, в мертвой тишине затаившего дыхание города, палач показывает толпе голову короля, и кажется, не прошло и мгновенья, как ей уже показывают голову красавицы королевы[53], а она восемь месяцев томилась в тюремных стенах и за время своего вдовства успела поседеть от горя.
And yet, observing the strange law of contradiction which obtains in all such cases, the time was long, while it flamed by so fast.	И, однако, по какому-то непостижимому противоречию, которому подчиняются подобные явления, время, проносившееся ураганом, казалось, едва двигалось.

A revolutionary tribunal in the capital, and forty or fifty thousand revolutionary committees all over the land; a law of the Suspected, which struck away all security for liberty or life, and delivered over any good and innocent person to any bad and guilty one; prisons gorged with people who had committed no offence, and could obtain no hearing; these things became the established order and nature of appointed things, and seemed to be ancient usage before they were many weeks old.	Революционный трибунал в столице, сорок, пятьдесят тысяч революционных комитетов по всей стране, закон о "подозрительных", грозивший потерей свободы и жизни всякому, ибо любой добропорядочный честный человек мог оказаться жертвой любого негодяя и мошенника, тюрьмы, переполненные ни в чем не повинными людьми, которых держали там без суда и следствия, - все это стало обычным, узаконенным порядком вещей, и хотя прошло всего лишь несколько недель, как были введены эти законы, они так прочно вошли в жизнь, словно так оно и было всегда и все уже давно свыклись с этим.
Above all, one hideous figure grew as familiar as if it had been before the general gaze from the foundations of the world-the figure of the sharp female called La Guillotine.	Но самым привычным, примелькавшимся зрелищем, без которого нельзя было и представить себе этот город, как будто неразрывно связанный с ним испокон веков, было чудовищное сооружение на площади - зубастая кумушка Гильотина.
It was the popular theme for jests; it was the best cure for headache, it infallibly prevented the hair from turning grey, it imparted a peculiar delicacy to the complexion, it was the National Razor which shaved close: who kissed La Guillotine, looked through the little window and sneezed into the sack.	В каких только шуточках и остротах не изощрялись на ее счет! - Незаменимое лекарство от головной боли, верное средство, предупреждающее седину, лучшее средство для восстановления цвета лица; народная бритва -бреет быстро и чисто; ступай, поцелуй Г ильотину, она тебе откроет окошечко, и ты тут же чихнешь в мешок.
It was the sign of the regeneration of the human race. It superseded the Cross.	Г ильотина стала символом возрождения человечества, она заменила собой крест.
Models of it were worn on breasts from which the Cross was discarded, and it was bowed down to and believed in where the Cross was denied.	Кресты поснимали с шеи и на груди носили маленькие изображения гильотины; ей поклонялись, в нее веровали, как когда-то веровали в крест.
It sheared off heads so many, that it, and the ground it most polluted, were a rotten red.	Она что ни день рубила несчетное множество голов, и не только сама она стала багрово-красной, но и земля под ней набухла и пропиталась кровью.
It was taken to pieces, like a toy-puzzle for a young Devil, and was put together again when the occasion wanted it.	Ее можно было разобрать на части, как игрушечный домик с чертиком, а как только возникала надобность, ее тут же собирали и снова пускали в ход.
It hushed the eloquent, struck down the powerful, abolished the beautiful and good.	Она заставляла умолкнуть речистых, повергала сильных, не щадила ни прекрасных, ни добрых.
Twenty-two friends of high public mark, twenty-one living and one dead, it had lopped the heads off, in one morning, in as many minutes.	Двадцать два друга народа - двадцать один живой и один мертвый[54] - предстали перед ней в одно утро, и она мигом снесла головы всем.
The name of the strong man of Old Scripture had descended to the chief functionary who worked it; but, so armed, he was stronger than his namesake, and blinder, and tore away the gates of God's own Temple every day.	Именем библейского исполина нарекли главного палача[55], приставленного к гильотине, но он с этим орудием был сильнее своего тезки, и слепота его была еще более страшной, ибо он каждый день сокрушал врата храма господня.

Among these terrors, and the brood belonging to them, the Doctor walked with a steady head: confident in his power, cautiously persistent in his end, never doubting that he would save Lucie's husband at last.	И среди всех этих ужасов и всего, что они порождали, доктор неизменно сохранял твердость духа; уверенный в своей силе, он действовал осторожно и упорно и ни минуты не сомневался, что он в конце концов спасет мужа Люси.
Yet the current of the time swept by, so strong and deep, and carried the time away so fiercely, that Charles had lain in prison one year and three months when the Doctor was thus steady and confident.	Но разбушевавшаяся стихия, в которой смешалось и перевернулось все, захлестнула и перевернула время, и Чарльз вот уже год и три месяца томился в тюрьме, а доктор все продолжал надеяться и не терял твердости духа.
So much more wicked and distracted had the Revolution grown in that December month, that the rivers of the South were encumbered with the bodies of the violently drowned by night, and prisoners were shot in lines and squares under the southern wintry sun.	В декабре того года революция вступила в такую грозную фазу, что на юге Франции реки были запружены трупами казненных ночью, а утром с первыми лучами бледного зимнего солнца из тюрем выводили новые партии осужденных, выстраивали их шеренгой и расстреливали целыми партиями.
Still, the Doctor walked among the terrors with a steady head.	И среди этого террора доктор сохранял бодрость духа.
No man better known than he, in Paris at that day; no man in a stranger situation.	Ни один человек в Париже не пользовался такой широкой известностью. Эта известность создавала ему совершенно особое положение.
Silent, humane, indispensable in hospital and prison, using his art equally among assassins and victims, he was a man apart.	Спокойный, отзывчивый, всегда готовый прийти на помощь своими знаниями и опытом любому больному, будь то убийца или жертва, он сумел сделаться необходимым и в госпитале и в тюрьме.
In the exercise of his skill, the appearance and the story of the Bastille Captive removed him from all other men.	Искусный врач, он был предан своему делу, а его необыкновенная внешность и легенды, ходившие об узнике Бастилии, отличали его от всех других людей.
He was not suspected or brought in question, any more than if he had indeed been recalled to life some eighteen years before, or were a Spirit moving among mortals.	Он был вне всяких подозрений, и никому не приходило в голову усомниться в нем, как если бы он и в самом деле восстал из гроба восемнадцать лет тому назад или дух его явился с того света и остался на земле среди живых.
V. The Wood-Sawyer	Глава V Пильщик
One year and three months.	Год и три месяца.
During all that time Lucie was never sure, from hour to hour, but that the Guillotine would strike off her husband's head next day.	И все это время Люси жила в постоянном страхе, у нее никогда не было уверенности, что гильотина вот-вот не отрубит голову ее мужу.
Every day, through the stony streets, the tumbrils now jolted heavily, filled with Condemned.	Каждый день по мостовой громыхали телеги, битком набитые осужденными на смерть.

Lovely girls; bright women, brown-haired, black-haired, and grey; youths; stalwart men and old; gentle born and peasant born; all red wine for La Guillotine, all daily brought into light from the dark cellars of the loathsome prisons, and carried to her through the streets to slake her devouring thirst.	Миловидные девушки, красивые женщины, черноволосые, белокурые, седые; юноши, мужчины в цвете лет, старики; дворяне и простолюдины - все это было пряным питьем для гильотины, красным вином, которое изо дня в день вытаскивали на свет из мглы страшных тюремных подвалов и везли по улицам, дабы утолить ее ненасытную жажду.
Liberty, equality, fraternity, or death;-the last, much the easiest to bestow, O Guillotine!	Свобода, Равенство, Братство или Смерть! Последнюю ты, не скупясь, жалуешь всем, о Гильотина!
If the suddenness of her calamity, and the whirling wheels of the time, had stunned the Doctor's daughter into awaiting the result in idle despair, it would but have been with her as it was with many.	Если бы бедняжка Люси, сраженная обрушившимся на нее бедствием и этим бесконечным ожиданьем, в отчаянии опустила руки, в этом не было бы ничего удивительного, - в таком состоянии пребывали многие.
But, from the hour when she had taken the white head to her fresh young bosom in the garret of Saint Antoine, she had been true to her duties.	Но с того самого дня, когда на чердаке в Сент-Антуанском предместье она впервые прижала к своей юной груди седую голову отца, она поддерживала его своею любовью и преданностью и неустанно заботилась о нем.
She was truest to them in the season of trial, as all the quietly loyal and good will always be.	И теперь, когда судьба послала ей это испытание, она продолжала заботиться о нем с той же неизменной преданностью, на какую способны лишь истинно добрые, глубоко отзывчивые натуры.
As soon as they were established in their new residence, and her father had entered on the routine of his avocations, she arranged the little household as exactly as if her husband had been there.	Как только они поселились на новой квартире и доктор Манетт всецело посвятил себя своему призванию, Люси постаралась наладить их домашнюю жизнь, и делала это так же заботливо и любовно, как если бы муж ее был здесь с ними.
Everything had its appointed place and its appointed time.	Все в доме всегда было в полном порядке, всему было свое время и место.
Little Lucie she taught, as regularly, as if they had all been united in their English home.	Каждый день она занималась с маленькой Люси, уделяя этому столько же времени и внимания, как если бы они жили по-прежнему у себя дома в тихом тупичке в Лондоне.
The slight devices with which she cheated herself into the show of a belief that they would soon be reunited-the little preparations for his speedy return, the setting aside of his chair and his books-these, and the solemn prayer at night for one dear prisoner especially, among the many unhappy souls in prison and the shadow of death-were almost the only outspoken reliefs of her heavy mind.	Словно стараясь поддержать в себе веру, что они вот-вот заживут все вместе, по-старому, она обманывала себя разными невинными выдумками, - вдруг затевала уборку в надежде на внезапное возвращение Чарльза, раскладывала на столе его книги, подвигала для него кресло, - и только в этом, да в пламенных молитвах перед сном, когда она, горячо помолившись за всех заключенных страдальцев, томившихся в тюрьмах под угрозой смерти, шептала имя одного дорогого ей узника, она давала выход своему молчаливому горю.
She did not greatly alter in appearance.	Внешне она мало изменилась.

The plain dark dresses, akin to mourning dresses, which she and her child wore, were as neat and as well attended to as the brighter clothes of happy days.	Она ходила теперь всегда в темном простом платье и так же одевала и малютку Люси, но и эта траурная одежда отличалась таким же изяществом и была ей так же к лицу, как и светлые нарядные платья прежней счастливой поры.
She lost her colour, and the old and intent expression was a constant, not an occasional, thing; otherwise, she remained very pretty and comely.	Она побледнела, и на лице ее точно застыло то недоуменно-сосредоточенное выражение, которое прежде появлялось и исчезало. Но она была все так же хороша.
Sometimes, at night on kissing her father, she would burst into the grief she had repressed all day, and would say that her sole reliance, under Heaven, was on him.	Иногда, прощаясь на ночь с отцом, она, обняв его, разражалась слезами и говорила ему, что все надежды ее на него одного.
He always resolutely answered:	И он успокаивал ее и утешал своей твердой уверенностью:
"Nothing can happen to him without my knowledge, and I know that I can save him, Lucie."	- Без моего ведома с ним ничего не может случиться, я уверен, что спасу его, Люси.
They had not made the round of their changed life many weeks, when her father said to her, on coming home one evening:	Как-то раз вечером, спустя несколько недель после того как они поселились в Париже, отец, вернувшись домой, сказал ей:
"My dear, there is an upper window in the prison, to which Charles can sometimes gain access at three in the afternoon.	- Люси, дорогая моя, в верхнем этаже тюрьмы есть окно, у которого Чарльз может иногда постоять в третьем часу дня.
When he can get to it-which depends on many uncertainties and incidents-he might see you in the street, he thinks, if you stood in a certain place that I can show you.	Если ему удастся подойти к этому окну - а это зависит от разных обстоятельств и случайностей, -он сможет тебя увидеть, так он по крайней мере думает, надо только, чтобы ты стояла на улице в определенном месте, которое я тебе покажу.
But you will not be able to see him, my poor child, and even if you could, it would be unsafe for you to make a sign of recognition."	Но ты, бедняжка, не сможешь его увидеть, а если бы и могла, все равно тебе нельзя было бы подать ему никакого знака. Это для вас слишком опасно.
"O show me the place, my father, and I will go there every day."	- О, покажите мне это место, папа! Я буду ходить туда каждый день.
From that time, in all weathers, she waited there two hours.	И с тех пор каждый день, в любую погоду Люси простаивала там по два часа.
As the clock struck two, she was there, and at four she turned resignedly away.	В два она уже была там, стояла до четырех, потом грустно уходила.
When it was not too wet or inclement for her child to be with her, they went together; at other times she was alone; but, she never missed a single day.	Когда на улице было не слишком сыро и можно было не опасаться за малютку, она брала с собой маленькую Люси; в дурную погоду она ходила одна; но она ни разу не пропустила ни единого дня.
It was the dark and dirty corner of a small winding street.	Это был темный грязный закоулок маленькой кривой улочки.
The hovel of a cutter of wood into lengths for burning, was the only house at that end; all else was wall.	На ней в этом конце стояла только лачуга пильщика, а дальше по обе стороны тянулись глухие стены.

On the third day of her being there, he noticed her.	На третий день пильщик заметил ее.
"Good day, citizeness."	- Добрый день, гражданка!
"Good day, citizen."	- Добрый день, гражданин!
This mode of address was now prescribed by decree.	Эта форма обращения недавно была введена законом.
It had been established voluntarily some time ago, among the more thorough patriots; but, was now law for everybody.	Так до сих пор обращались друг к другу ярые патриоты, теперь это стало обязательным для всех.
"Walking here again, citizeness?"	- Опять сюда гулять пришли, гражданка?
"You see me, citizen!"	- Как видите, гражданин!
The wood-sawyer, who was a little man with a redundancy of gesture (he had once been a mender of roads), cast a glance at the prison, pointed at the prison, and putting his ten fingers before his face to represent bars, peeped through them jocosely.	Пильщик, низенький подвижный человечек с очень выразительной мимикой (он раньше был каменщиком, чинил дороги), покосился на тюрьму, показал на нее пальцем, поднес обе руки к лицу и, растопырив все десять пальцев, чтобы изобразить прутья решетки, осклабившись уставился на Люси.
"But it's not my business," said he. And went on sawing his wood.	- Но меня это не касается, не мое это дело, -сказал он и опять принялся пилить.
Next day he was looking out for her, and accosted her the moment she appeared.	На другой день он уже поджидал Люси и, как только она появилась, тут же окликнул ее:
"What? Walking here again, citizeness?"	- Что, опять гуляете здесь, гражданка?
"Yes, citizen."	- Да, гражданин.
"Ah! A child too!	- И с дочкой!
Your mother, is it not, my little citizeness?"	Это мама твоя, да, гражданочка?
"Do I say yes, mamma?" whispered little Lucie, drawing close to her.	- Сказать да, мамочка? - прошептала маленькая Люси, прижимаясь к матери.
"Yes, dearest."	- Да, детка.
"Yes, citizen."	- Да, гражданин.
"Ah!	- Ага!
But it's not my business.	Ну, да это не мое дело!
My work is my business.	Мое дело дрова пилить.
See my saw!	Видишь, какая у меня пила!
I call it my Little Guillotine.	Я называю ее моя гильотиночка.
La, la, la; La, la, la! And off his head comes!"	Джиг-джиг-джиг - и голова долой!
The billet fell as he spoke, and he threw it into a basket.	Чурка упала, и он швырнул ее в корзину.
"I call myself the Samson of the firewood guillotine.	- А себя я называю Самсоном дровяной гильотины.
See here again!	А ну-ка, смотри!

Loo, loo, loo; Loo, loo, loo! And off her head comes!	Джиг-джиг, джиг-джиг - вот и ее голова долой!
Now, a child. Tickle, tickle; Pickle, pickle! And off its head comes.	А теперь малютка: чик-чик, чок-чок! - вот и ее головенка прочь.
All the family!"	Вся семейка!
Lucie shuddered as he threw two more billets into his basket, but it was impossible to be there while the wood-sawyer was at work, and not be in his sight.	Люси, вздрогнув, отвернулась, когда он, смеясь, швырнул обе чурки в корзину; но как можно было избежать его, когда он работал на том самом месте, куда она приходила стоять.
Thenceforth, to secure his good will, she always spoke to him first, and often gave him drink-money, which he readily received.	Теперь уже она сама первая здоровалась с ним, стараясь задобрить его, и частенько совала ему деньги на выпивку, которые он охотно принимал.
He was an inquisitive fellow, and sometimes when she had quite forgotten him in gazing at the prison roof and grates, and in lifting her heart up to her husband, she would come to herself to find him looking at her, with his knee on his bench and his saw stopped in its work.	А его, видно, разбирало любопытство: иногда, глядя на решетку окна и забыв, что он тут рядом, она всем существом своим мысленно переносилась к мужу и потом, вдруг очнувшись, ловила на себе любопытный взгляд, - пильщик стоял, упершись коленом в скамью, и, прервав работу, следил за нею, не сводя глаз.
"But it's not my business!" he would generally say at those times, and would briskly fall to his sawing again.	- А меня это не касается, не мое дело! -спохватившись, говорил он и принимался усердно пилить.
In all weathers, in the snow and frost of winter, in the bitter winds of spring, in the hot sunshine of summer, in the rains of autumn, and again in the snow and frost of winter, Lucie passed two hours of every day at this place; and every day on leaving it, she kissed the prison wall.	В любую погоду, будь то снег или мороз, и в ветреные весенние дни, и в солнечный летний зной, и в ненастную осеннюю пору, и снова в зимнюю стужу - Люси каждый день выстаивала на этом месте два часа н всякий раз, уходя, целовала стену тюрьмы.
Her husband saw her (so she learned from her father) it might be once in five or six times: it might be twice or thrice running: it might be, not for a week or a fortnight together.	Мужу не всегда удавалось ее видеть - раз в пять-шесть дней (это она знала от отца), иногда три дня подряд, а иногда он не видел ее неделю-две.
It was enough that he could and did see her when the chances served, and on that possibility she would have waited out the day, seven days a week.	Но Люси достаточно было знать, что он может увидеть ее и видит иногда, и если бы ради этого надо было стоять здесь с утра до вечера, она ходила бы сюда дежурить день за днем.
These occupations brought her round to the December month, wherein her father walked among the terrors with a steady head.	Так прошел год и больше, наступил декабрь, и хотя ничто не изменилось и по-прежнему продолжал свирепствовать террор, отец Люси не падал духом и не сомневался в благополучном исходе.
On a lightly-snowing afternoon she arrived at the usual corner.	Как-то раз в мягкий снежный день Люси в обычное время пришла на свой заветный угол.
It was a day of some wild rejoicing, and a festival.	Был какой-то праздник, и на улицах шло буйное веселье.

She had seen the houses, as she came along, decorated with little pikes, and with little red caps stuck upon them; also, with tricoloured ribbons; also, with the standard inscription (tricoloured letters were the favourite), Republic One and Indivisible. Liberty, Equality, Fraternity, or Death!	Люси по дороге видела, что на многих домах водрузили пики с развевающимися на них красными колпаками и трехцветными лентами; кое-где на фронтонах красовались огромные надписи (их теперь тоже делали трехцветными буквами): Республика Единая, Неделимая -Свобода, Равенство, Братство или Смерть.
The miserable shop of the wood-sawyer was so small, that its whole surface furnished very indifferent space for this legend. He had got somebody to scrawl it up for him, however, who had squeezed Death in with most inappropriate difficulty.	На маленькой убогой лачуге пильщика едва хватило места для этой надписи; но, как-никак, ему кто-то намалевал ее, и только Смерть пришлось сильно ужать, видно было, что ее втиснули с трудом.
On his house-top, he displayed pike and cap, as a good citizen must, and in a window he had stationed his saw inscribed as his "Little Sainte Guillotine"-for the great sharp female was by that time popularly canonised.	На крыше у него, как и всех добропорядочных граждан, красовалась пика с красным колпаком, а в окне он выставил свою пилу с надписью "Святая Гильотиночка", ибо большая зубастая кумушка Г ильотина давно уже попала в святые и так ее и величали в народе.
His shop was shut and he was not there, which was a relief to Lucie, and left her quite alone.	Сарай пильщика был закрыт, и самого его не было видно. Люси вздохнула с облегчением, -наконец-то она здесь совсем одна и он ей не будет мешать!
But, he was not far off, for presently she heard a troubled movement and a shouting coming along, which filled her with fear.	Но он оказался неподалеку; вскоре она услышала какой-то шум, крики, топот и со страхом обнаружила, что все это приближается к ней.
A moment afterwards, and a throng of people came pouring round the corner by the prison wall, in the midst of whom was the wood-sawyer hand in hand with The Vengeance.	Через минуту из-за тюремной стены показалась толпа, и она увидела пильщика, который, схватившись за руки с Местью, кружился в пляске.
There could not be fewer than five hundred people, and they were dancing like five thousand demons.	Толпа была громадная, человек пятьсот, и все они плясали как одержимые.
There was no other music than their own singing.	Музыки не было, они плясали под собственное пение.
They danced to the popular Revolution song, keeping a ferocious time that was like a gnashing of teeth in unison.	Пели сложенную в то время излюбленную революционную песню[56] с грозным отрывистым ритмом, напоминавшим какое-то дикое лязганье или скрежет зубовный.
Men and women danced together, women danced together, men danced together, as hazard had brought them together.	Схватившись за руки - мужчины с женщинами, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами, -кружились кто с кем придется.
At first, they were a mere storm of coarse red caps and coarse woollen rags; but, as they filled the place, and stopped to dance about Lucie, some ghastly apparition of a dance-figure gone raving mad arose among them.	Вначале даже нельзя было разобрать, что это пляска; казалось, это какой-то бешеный вихрь стремительно мелькающих красных колпаков и пестрых лохмотьев. Но когда вся толпа вышла на открытое место и закружилась перед тюрьмой, что-то похожее на фигуры какого-то дикого неистового танца стало проступать в этом круженье.

They advanced, retreated, struck at one another's hands, clutched at one another's heads, spun round alone, caught one another and spun round in pairs, until many of them dropped. While those were down, the rest linked hand in hand, and all spun round together: then the ring broke, and in separate rings of two and four they turned and turned until they all stopped at once, began again, struck, clutched, and tore, and then reversed the spin, and all spun round another way.	Став друг против друга, они сходились, потом, отпрянув назад, ударяли друг дружку в ладоши, хватали друг друга за головы и, снова отпрянув, кружились сначала в одиночку, потом, схватившись за руки, парами, все быстрей и быстрей, пока многие не падали в изнеможенье; тогда, сомкнувшись в хоровод, толпа кружила вокруг упавших, затем распадалась на маленькие кружки; кружились четверками, парами, а потом вдруг все сразу останавливались; и опять все начиналось сначала, сходились, отпрядывали, хлопали в ладоши и снова принимались кружиться в другую сторону.
Suddenly they stopped again, paused, struck out the time afresh, formed into lines the width of the public way, and, with their heads low down and their hands high up, swooped screaming off. No fight could have been half so terrible as this dance.	Наконец, когда они уже в который раз внезапно остановились, на минуту водворилась тишина; потом, хлопнув в ладоши, они снова затянули песню, грозно отбивая такт, построились в колонну, во всю ширину улицы, и, опустив головы и вскинув руки, с воем ринулись дальше.
It was so emphatically a fallen sport-a something, once innocent, delivered over to all devilry-a healthy pastime changed into a means of angering the blood, bewildering the senses, and steeling the heart.	Что-то поистине дьявольское было в этой пляске; никакая ожесточенная битва не могла бы произвести такого страшного впечатления; невинное здоровое развлечение - танец, превратилось в какой-то бесовский пляс, гневный, дурманящий голову и разжигающий ярость.
Such grace as was visible in it, made it the uglier, showing how warped and perverted all things good by nature were become.	И когда в Этих порывистых движениях мелькало что-то грациозное, они казались еще ужаснее, оттого что природная грация и красота были так жестоко изуродованы.
The maidenly bosom bared to this, the pretty almost-child's head thus distracted, the delicate foot mincing in this slough of blood and dirt, were types of the disjointed time.	Юная девическая грудь, обнаженная в неистовом исступлении, прелестное, почти детское личико с дико остановившимся взглядом, маленькая ножка, топтавшая кровавое месиво, - вот что мелькало в бешеном вихре этой бесовской пляски.
This was the Carmagnole.	Это была карманьола.
As it passed, leaving Lucie frightened and bewildered in the doorway of the wood-sawyer's house, the feathery snow fell as quietly and lay as white and soft, as if it had never been.	Она умчалась дальше, и Люси осталась одна; испуганная, потрясенная, она стояла, прислонившись к стене убогой лачужки пильщика, а снег падал беззвучно, большими белыми пушистыми хлопьями, и кругом было так тихо, как будто ничего этого и не было.
"O my father!" for he stood before her when she lifted up the eyes she had momentarily darkened with her hand; "such a cruel, bad sight."	Она стояла, закрыв лицо руками, и не видела, как подошел отец. - Ах, папа! - воскликнула она. -Какое ужасное Зрелище!
"I know, my dear, I know.	- Да, да, дорогая моя.
I have seen it many times.	Я уже не первый раз его вижу.
Don't be frightened! Not one of them would harm you."	Не бойся, тебе их нечего бояться.
"I am not frightened for myself, my father.	- Я не за себя боюсь.

But when I think of my husband, and the mercies of these people-"	Но ведь эти люди держат в своих руках жизнь Чарльза.
"We will set him above their mercies very soon. I left him climbing to the window, and I came to tell you.	- Мы скоро вызволим его... Чарльз сейчас у окна, я, уходя, видел, как он пробирался туда, и пришел тебе сказать.
There is no one here to see. You may kiss your hand towards that highest shelving roof."	Кругом сейчас никого нет, можешь послать ему поцелуй, он смотрит на тебя вон из-под того выступа, под самой крышей.
"I do so, father, and I send him my Soul with it!"	- Да, папочка! Ах, если бы я могла и душу свою послать ему туда с этим поцелуем!
"You cannot see him, my poor dear?"	- Тебе совсем не видно его, бедняжка моя?
"No, father," said Lucie, yearning and weeping as she kissed her hand, "no."	- Нет, - отвечала Люси, запрокинув голову, жадно вглядываясь полными слез глазами в защищенную выступом решетку и посылая туда воздушный поцелуй, - нет!
A footstep in the snow.	Чьи-то шаги, заглушенные снегом.
Madame Defarge.	Мадам Дефарж.
"I salute you, citizeness," from the Doctor.	- Добрый день, гражданка, - приветствует ее доктор.
"I salute you, citizen."	- Добрый день, гражданин, - отвечает мадам Дефарж.
This in passing.	И проходит мимо.
Nothing more.	И опять никого нет.
Madame Defarge gone, like a shadow over the white road.	Точно черная тень перерезала белую дорогу и скрылась.
"Give me your arm, my love.	- Обопрись на меня, милочка.
Pass from here with an air of cheerfulness and courage, for his sake.	Идем отсюда. Ну, приободрись же, смотри повеселей, ради Чарльза.
That was well done;" they had left the spot; "it shall not be in vain.	Вот и хорошо. - Они вышли из переулка. - Этим ты и его подбодрила.
Charles is summoned for to-morrow."	Завтра его вызывают в суд.
"For to-morrow!"	- Завтра!
"There is no time to lose.	- Больше уже нельзя оттягивать.
I am well prepared, but there are precautions to be taken, that could not be taken until he was actually summoned before the Tribunal.	Я все, что мог, подготовил, надо бы еще предпринять кое-какие шаги, но этого нельзя сделать, пока не соберется трибунал.
He has not received the notice yet, but I know that he will presently be summoned for to-morrow, and removed to the Conciergerie; I have timely information.	Чарльза еще не уведомляли, но сегодня ему объявят об этом и переведут в Консьержери[57]. Мне сообщили заблаговременно.
You are not afraid?"	Ты, надеюсь, не боишься?
She could scarcely answer, "I trust in you."	- Вся моя надежда на вас, - с трудом вымолвила Люси.

"Do so, implicitly. Your suspense is nearly ended, my darling; he shall be restored to you within a few hours; I have encompassed him with every protection.	- Ты можешь быть совершенно спокойна, дитя мое, твои мученья подходят к концу. Еще несколько часов, и тебе возвратят его. Я постарался склонить в его пользу всех, от кого зависит решение.
I must see Lorry."	Мне надо повидать Лорри.
He stopped.	Он остановился.
There was a heavy lumbering of wheels within hearing.	Грохот колес по мостовой гулко прокатился где-то рядом.
They both knew too well what it meant.	Оба, и отец и дочь, знали, что это значит.
One.	Одна.
Two.	Две.
Three.	Три.
Three tumbrils faring away with their dread loads over the hushing snow.	Три телеги, битком набитые страшным грузом, двигались по заснеженной мостовой.
"I must see Lorry," the Doctor repeated, turning her another way.	- Мне необходимо повидать Лорри, - повторил доктор, быстро сворачивая с Люси в первый переулок.
The staunch old gentleman was still in his trust; had never left it.	Преданный своему долгу, честный старик все еще возился с запутанными делами фирмы; он не считал возможным сложить с себя ответственность.
He and his books were in frequent requisition as to property confiscated and made national.	В связи с конфискацией имущества в банк поступали частые запросы, и он удовлетворял их с помощью своих книг.
What he could save for the owners, he saved.	Он не щадил усилий, чтобы спасти все, что можно, для законных владельцев, и ему это иногда удавалось.
No better man living to hold fast by what Tellson's had in keeping, and to hold his peace.	Никто лучше его не мог бы уберечь вверенные Теллсону ценности и избежать при этом всяких неприятностей и огласки.
A murky red and yellow sky, and a rising mist from the Seine, denoted the approach of darkness.	Сумрачно-багровое небо чуть золотилось на западе, над Сеной стелился туман, надвигались сумерки.
It was almost dark when they arrived at the Bank.	Когда они подошли к банку, уже почти стемнело.
The stately residence of Monseigneur was altogether blighted and deserted.	Угрюмый, пустынный, вырос перед ними в темноте величественный дворец монсеньера.
Above a heap of dust and ashes in the court, ran the letters: National Property.	На дворе над кучей мусора белела громадная вывеска: Народная собственность.
Republic One and Indivisible. Liberty, Equality, Fraternity, or Death!	Республика Единая, Неделимая, Свобода, Равенство, Братство или Смерть!
Who could that be with Mr. Lorry-the owner of the riding-coat upon the chair-who must not be seen?	Кто бы это мог быть у мистера Лорри? Чей это дорожный плащ брошен на стуле? Кто этот посетитель, который только что прибыл откуда-то и не желает показываться?

From whom newly arrived, did he come out, agitated and surprised, to take his favourite in his arms?	Мистер Лорри, взволнованный и удивленный, бросился к Люси и горячо обнял свою любимицу.
To whom did he appear to repeat her faltering words, when, raising his voice and turning his head towards the door of the room from which he had issued, he said:	Кому он повторил то, что она ему сказала? С кем это он говорил, когда, повернувшись к дверям спальни, откуда он только что вышел, он повторил за ней, повысив голос:
"Removed to the Conciergerie, and summoned for to-morrow?"	- Переводят в Консьержери, суд назначен на завтра!
VI. Triumph	Глава VI Радость
The dread tribunal of five Judges, Public Prosecutor, and determined Jury, sat every day.	Грозный трибунал, состоявший из пяти судей, общественного обвинителя и несменяемых присяжных, заседал каждый день.
Their lists went forth every evening, and were read out by the gaolers of the various prisons to their prisoners.	Каждый вечер тюремщики во всех тюрьмах оглашали списки тех, кого вызывали в трибунал.
The standard gaoler-joke was,	И так уж оно повелось, что все тюремщики, входя вечером в камеру, выкрикивали:
"Come out and listen to the Evening Paper, you inside there!"	"А ну, подходи слушать Вечернюю газету, вы там!"
"Charles Evremonde, called Darnay!"	- Шарль Эвремонд, он же Дарней.
So at last began the Evening Paper at La Force.	Так наконец-то в этот раз началась Вечерняя газета в Лафорсе.
When a name was called, its owner stepped apart into a spot reserved for those who were announced as being thus fatally recorded.	Когда тюремщик выкрикивал имя, тот, кого он называл, выходил и становился в сторону, за загородку; для тех, кто значился в этом роковом списке, в камере было огорожено особое место.
Charles Evremonde, called Darnay, had reason to know the usage; he had seen hundreds pass away so.	Шарль Эвремонд, он же Дарней, успел изучить это тюремное правило: сотни людей на его глазах проходили за эту загородку и исчезали.
His bloated gaoler, who wore spectacles to read with, glanced over them to assure himself that he had taken his place, and went through the list, making a similar short pause at each name.	Опухший тюремщик в очках, которые он нацепил, чтобы читать список, глянул поверх очков и, убедившись, что он стал, куда ему полагалось, выкрикнул следующее имя; так, останавливаясь после каждого имени, он огласил весь список.
There were twenty-three names, but only twenty were responded to; for one of the prisoners so summoned had died in gaol and been forgotten, and two had already been guillotined and forgotten.	Названо было двадцать три имени, налицо оказалось двадцать. Один из названных умер в тюрьме, о чем, как видно, успели позабыть, а двое сложили головы на гильотине, и об этом тоже забыли.
The list was read, in the vaulted chamber where Darnay had seen the associated prisoners on the night of his arrival.	Список читали в том самом помещении с низким сводчатым потолком, где Дарней увидел такое множество заключенных в тот день, когда его только что привели сюда.
Every one of those had perished in the massacre; every human creature he had since cared for and parted with, had died on the scaffold.	Все они погибли, когда толпа расправлялась с узниками. Исчезли и все те, к кому он успел привязаться за это время, все они до одного погибли на эшафоте.

There were hurried words of farewell and kindness, but the parting was soon over.	Товарищи по камере подходили прощаться, дружески ободряли, пожимали руки, но явно спешили вернуться в свой тесный круг.
It was the incident of every day, and the society of La Force were engaged in the preparation of some games of forfeits and a little concert, for that evening.	Для них это не было событием, все это повторялось изо дня в день, а светское общество Лафорса в этот вечер собиралось играть в фанты и устраивало маленький концерт.
They crowded to the grates and shed tears there; but, twenty places in the projected entertainments had to be refilled, and the time was, at best, short to the lock-up hour, when the common rooms and corridors would be delivered over to the great dogs who kept watch there through the night.	Они теснились у загородки, прощались, вытирая слезы, но ведь надо же было успеть заменить кем-то двадцать выбывших из игры, а времени оставалось немного, скоро общие камеры запрут на ночь, а в коридоры выпустят свирепых собак, которые будут сторожить заключенных до утра.
The prisoners were far from insensible or unfeeling; their ways arose out of the condition of the time.	Узники были отнюдь не бессердечные, черствые люди; просто в то страшное время чувства и нравы стали иными.
Similarly, though with a subtle difference, a species of fervour or intoxication, known, without doubt, to have led some persons to brave the guillotine unnecessarily, and to die by it, was not mere boastfulness, but a wild infection of the wildly shaken public mind.	Так, например, некоторые люди в ту пору в припадке какого-то умоисступления сами рвались на гильотину и погибали. И это вовсе не было каким-то удальством, бесшабашностью - нет, это было одним из многих проявлений повального безумия, которое в то безумное время охватило всю страну.
In seasons of pestilence, some of us will have a secret attraction to the disease-a terrible passing inclination to die of it.	Так, во время чумы, когда смерть косит людей, многих обуревает тайное влечение к этой страшной болезни, жажда погибнуть от чумы.
And all of us have like wonders hidden in our breasts, only needing circumstances to evoke them.	У каждого из нас есть свои непостижимые странности, скрытые в тайниках души, и они ждут только благоприятного случая, чтобы прорваться наружу.
The passage to the Conciergerie was short and dark; the night in its vermin-haunted cells was long and cold.	Ночью узников быстро перевезли в Консьержери; долго тянулась эта ночь в холодной завшивленной камере.
Next day, fifteen prisoners were put to the bar before Charles Darnay's name was called.	На следующий день пятнадцать из двадцати предстали перед трибуналом до того, как вызвали Чарльза Дарнея.
All the fifteen were condemned, and the trials of the whole occupied an hour and a half.	Все пятнадцать были присуждены к смертной казни, и суд над ними продолжался не более полутора часов.
"Charles Evremonde, called Darnay," was at length arraigned.	Наконец дошла очередь и до него. -Обвиняемый Шарль Эвремонд, он же Дарней.
His judges sat upon the Bench in feathered hats; but the rough red cap and tricoloured cockade was the head-dress otherwise prevailing.	За столом восседали судьи в шляпах с перьями, а кругом было море голов в красных колпаках с трехцветными кокардами.
Looking at the Jury and the turbulent audience, he might have thought that the usual order of things was reversed, and that the felons were trying the honest men.	Г лядя на присяжных и на всю эту буйную толпу в зале, можно было подумать, что здесь все перевернулось: преступники собрались судить честных людей.

The lowest, cruelest, and worst populace of a city, never without its quantity of low, cruel, and bad, were the directing spirits of the scene: noisily commenting, applauding, disapproving, anticipating, and precipitating the result, without a check.	Казалось, самый озлобленный сброд, все что есть самого дурного среди населения города, - а в каждом городе всегда есть дурные, озлобленные, жестокие люди - они-то и вершили здесь суд; они вмешивались во все, кричали, топали ногами, рукоплескали, выражая свое неудовольствие или одобрение, они заранее предрешали приговор и требовали, чтобы он был утвержден немедленно.
Of the men, the greater part were armed in various ways; of the women, some wore knives, some daggers, some ate and drank as they looked on, many knitted.	Почти все мужчины были как-то вооружены, у многих женщин торчали за поясом ножи, кинжалы; некоторые из них принесли с собой еду и тут же закусывали и пили, другие вязали.
Among these last, was one, with a spare piece of knitting under her arm as she worked.	Среди этих вязальщиц особенно выделялась одна: зажав под мышкой свернутое вязанье, она проворно шевелила спицами.
She was in a front row, by the side of a man whom he had never seen since his arrival at the Barrier, but whom he directly remembered as Defarge.	Она сидела в переднем ряду, и рядом с ней сидел человек, в котором Дарней сразу узнал Дефаржа, хотя не видел его со дня своего ареста у заставы.
He noticed that she once or twice whispered in his ear, and that she seemed to be his wife; but, what he most noticed in the two figures was, that although they were posted as close to himself as they could be, they never looked towards him. They seemed to be waiting for something with a dogged determination, and they looked at the Jury, but at nothing else. Under the President sat Doctor Manette, in his usual quiet dress.	Раза два он заметил, как она что-то шепнула ему на ухо; по-видимому, это была его жена, он заметил также, что ни он, ни она - это как-то невольно бросалось в глаза - ни разу не взглянули в его сторону, хотя они сидели совсем близко от него; оба они не сводили глаз с присяжных и, казалось, с какой-то непреклонной настойчивостью дожидались чего-то. Председатель трибунала восседал в кресле на возвышении, а рядом, чуть пониже, сидел доктор Манетт, одетый, как всегда, скромно и просто.
As well as the prisoner could see, he and Mr. Lorry were the only men there, unconnected with the Tribunal, who wore their usual clothes, and had not assumed the coarse garb of the Carmagnole.	Насколько мог судить Дарней, доктор и мистер Лорри были единственными лицами в зале, непричастными к суду, которые пришли сюда в обычной одежде и не имели вида участников карманьолы.
Charles Evremonde, called Darnay, was accused by the public prosecutor as an emigrant, whose life was forfeit to the Republic, under the decree which banished all emigrants on pain of Death.	Общественный обвинитель предъявил Шарлю Эвремонду, именующему себя Дарнеем, обвинение в том, что он эмигрант и как таковой объявлен Республикой вне закона. По закону Республики все эмигранты лишаются права вернуться на родину под страхом смертной казни.
It was nothing that the decree bore date since his return to France.	То обстоятельство, что закон этот был издан после его возвращения во Францию, не меняет дела.
There he was, and there was the decree; he had been taken in France, and his head was demanded.	Существует закон об эмигрантах: он эмигрант, пойман во Франции и должен поплатиться за это головой.
"Take off his head!" cried the audience.	- Отрубить ему голову! - кричат в зале.
"An enemy to the Republic!"	- Он враг Республики!

The President rang his bell to silence those cries, and asked the prisoner whether it was not true that he had lived many years in England?	Председатель звонит в колокольчик, призывая зал к тишине, затем обращается к подсудимому: -Правда ли, что он долгое время жил в Англии?
Undoubtedly it was.	Да, совершенно верно.
Was he not an emigrant then?	Следовательно, он эмигрант, не так ли?
What did he call himself?	Как он считает сам?
Not an emigrant, he hoped, within the sense and spirit of the law.	Нет, он не считает себя эмигрантом в том смысле, как это толкуется законом.
Why not? the President desired to know.	Почему же нет? - спрашивает председатель.
Because he had voluntarily relinquished a title that was distasteful to him, and a station that was distasteful to him, and had left his country-he submitted before the word emigrant in the present acceptation by the Tribunal was in use-to live by his own industry in England, rather than on the industry of the overladen people of France.	Потому что он добровольно отрекся от ненавистного ему титула и положения и покинул свою отчизну до того, - он просит принять это во внимание, - как слово "эмигрант" приобрело то значение, в каком оно ныне толкуется законом и судом; он уехал в Англию, чтобы жить собственным трудом, а не трудом угнетенного французского народа.
What proof had he of this?	Чем он может подтвердить это?
He handed in the names of two witnesses; Theophile Gabelle, and Alexandre Manette.	Он назвал имена двух свидетелей, - Теофиля Габелля и Александра Манетта.
But he had married in England? the President reminded him.	Однако он женился в Англии, напоминает председатель.
True, but not an English woman.	Да, но не на англичанке.
A citizeness of France?	Его жена французская гражданка?
Yes.	Да.
By birth.	Родом из Франции.
Her name and family?	Имя и фамилия?
"Lucie Manette, only daughter of Doctor Manette, the good physician who sits there."	Люси Манетт. Единственная дочь присутствующего здесь уважаемого доктора Манетта.
This answer had a happy effect upon the audience.	Этот ответ моментально изменил к подсудимому отношение всего зала.
Cries in exaltation of the well-known good physician rent the hall.	Имя всем известного доброго доктора приветствовали восторженными возгласами.
So capriciously were the people moved, that tears immediately rolled down several ferocious countenances which had been glaring at the prisoner a moment before, as if with impatience to pluck him out into the streets and kill him.	И так мгновенно совершился этот переход, так бурно прорывались наружу чувства, волновавшие толпу, что те самые люди, которые минуту тому назад яростно требовали смерти Дарнея, теперь проливали слезы, умиляясь, сочувствуя ему.
On these few steps of his dangerous way, Charles Darnay had set his foot according to Doctor Manette's reiterated instructions. The same cautious counsel directed every step that lay before him, and had prepared every inch of his road.	Доктор Манетт, предвидя все опасности, которыми грозил Дарнею этот краткий допрос, старательно наставлял его, чтобы он не допустил никакого ложного шага и заранее обдумад свои ответы на все, о чем его могут спросить.

The President asked, why had he returned to France when he did, and not sooner?	Председатель задал ему вопрос, почему он не вернулся во Францию раньше, а приехал именно теперь.
He had not returned sooner, he replied, simply because he had no means of living in France, save those he had resigned; whereas, in England, he lived by giving instruction in the French language and literature.	Дарней ответил, что он не мог вернуться во Францию потому, что у него здесь не было никаких средств к существованию, кроме поместья, от которого он добровольно отказался, тогда как в Англии он зарабатывал на жизнь преподаванием французского языка и литературы.
He had returned when he did, on the pressing and written entreaty of a French citizen, who represented that his life was endangered by his absence.	В настоящее время он приехал по настоятельной просьбе французского гражданина, которому его отсутствие, как свидетеля, грозило смертной казнью.
He had come back, to save a citizen's life, and to bear his testimony, at whatever personal hazard, to the truth.	Он приехал во Францию, дабы своими показаниями спасти жизнь этого гражданина, с каким бы риском это не было сопряжено для него самого.
Was that criminal in the eyes of the Republic?	Разве это преступление в глазах Республики?
The populace cried enthusiastically, "No!" and the President rang his bell to quiet them.	- Нет, нет! - восторженно заревела толпа. Председатель зазвонил в колокольчик.
Which it did not, for they continued to cry	Но это не подействовало.
"No!" until they left off, of their own will.	"Нет", - раздавалось со всех сторон до тех пор, пока крикуны не унялись сами.
The President required the name of that citizen.	Председатель спросил имя и фамилию этого гражданина.
The accused explained that the citizen was his first witness.	Подсудимый ответил, что это первый из названных им свидетелей.
He also referred with confidence to the citizen's letter, which had been taken from him at the Barrier, but which he did not doubt would be found among the papers then before the President.	Он сослался также на письмо гражданина, которое у него отобрали в караульной на заставе. Его, надо полагать, приобщили к делу и со всеми другими документами передали в суд.
The Doctor had taken care that it should be there-had assured him that it would be there-and at this stage of the proceedings it was produced and read.	Доктор позаботился, чтобы письмо было приложено к делу, - он твердо обещал зятю, что оно будет представлено в суд - письмо оказалось на месте, и его огласили.
Citizen Gabelle was called to confirm it, and did so.	Вслед за тем вызвали гражданина Габелля, и тот подтвердил, что он действительно написал это письмо.

Citizen Gabelle hinted, with infinite delicacy and politeness, that in the pressure of business imposed on the Tribunal by the multitude of enemies of the Republic with which it had to deal, he had been slightly overlooked in his prison of the Abbaye-in fact, had rather passed out of the Tribunal's patriotic remembrance-until three days ago; when he had been summoned before it, and had been set at liberty on the Jury's declaring themselves satisfied that the accusation against him was answered, as to himself, by the surrender of the citizen Evremonde, called Darnay.	При этом Г абелль почтительно и осторожно пояснил, что ввиду того, что трибунал завален делами и едва успевает расправиться со всеми врагами Республики, о нем, надо полагать, несколько забыли и он все это время сидел в тюрьме Аббатства. Действительно, почтенный Г абелль начисто вылетел из патриотической памяти сурового трибунала. О нем вспомнили только три дня тому назад, немедленно вызвали в суд, допросили и отпустили на все четыре стороны, сняв с него все обвинения, поскольку ответчик по его делу, гражданин Эвремонд, он же Дарней, находится в руках правосудия и скоро предстанет перед судом.
Doctor Manette was next questioned.	Затем допросили доктора Манетта.
His high personal popularity, and the clearness of his answers, made a great impression; but, as he proceeded, as he showed that the Accused was his first friend on his release from his long imprisonment; that, the accused had remained in England, always faithful and devoted to his daughter and himself in their exile; that, so far from being in favour with the Aristocrat government there, he had actually been tried for his life by it, as the foe of England and friend of the United States-as he brought these circumstances into view, with the greatest discretion and with the straightforward force of truth and earnestness, the Jury and the populace became one.	Народ знал и любил доктора Манетта, и его ясные, исчерпывающие показания произвели впечатление на публику; отвечая на вопрос о своем знакомстве с подсудимым, он рассказал, что, когда он пришел в себя после своего долголетнего заключения, этот человек стал его первым другом, верным и преданным другом его дочери; что он не только не пользовался милостью людей, стоящих у власти в Англии и английских аристократов, но был привлечен к суду, как враг Англии и друг Соединенных Штатов, и едва избежал смертной казни; доктор рассказывал об этом просто, без всяких прикрас, но с той убеждающей силой, какой обладает лишь истина, - и присяжные, как и весь зал, слушали его с явным сочувствием.
At last, when he appealed by name to Monsieur Lorry, an English gentleman then and there present, who, like himself, had been a witness on that English trial and could corroborate his account of it, the Jury declared that they had heard enough, and that they were ready with their votes if the President were content to receive them.	Наконец, когда он назвал имя мистера Лорри, англичанина, присутствующего в зале, который, как и он, был свидетелем на этом суде в Англии и может подтвердить все, что он здесь говорил, присяжные заявили, что они слышали достаточно и пришли к единодушному заключению, каковое могут объявить сейчас же, если на то будет воля председателя.
At every vote (the Jurymen voted aloud and individually), the populace set up a shout of applause.	Г олосование происходило открыто, каждый присяжный по очереди объявлял свое решение вслух, и каждый раз зал разражался рукоплесканиями.
All the voices were in the prisoner's favour, and the President declared him free.	Все высказались в пользу подсудимого, и председатель объявил, что он свободен.
Then, began one of those extraordinary scenes with which the populace sometimes gratified their fickleness, or their better impulses towards generosity and mercy, or which they regarded as some set-off against their swollen account of cruel rage.	И тут началось нечто невообразимое; свидетельствовало ли это о легкомыслии и непостоянстве толпы, или о том, что она способна поддаваться великодушным добрым порывам, или, может быть, она сейчас вознаграждала себя за все, на что толкала ее слепая ярость?

No man can decide now to which of these motives such extraordinary scenes were referable; it is probable, to a blending of all the three, with the second predominating.	Кто может сказать, какая сила вызвала эту бурю восторга! Наверно, тут действовали все три импульса сразу, но могучая сила второго подчиняла себе оба другие.
No sooner was the acquittal pronounced, than tears were shed as freely as blood at another time, and such fraternal embraces were bestowed upon the prisoner by as many of both sexes as could rush at him, that after his long and unwholesome confinement he was in danger of fainting from exhaustion; none the less because he knew very well, that the very same people, carried by another current, would have rushed at him with the very same intensity, to rend him to pieces and strew him over the streets.	Как только председатель объявил, что Дарней свободен, те самые люди, которые только что проливали кровь, бросились, обливаясь слезами, обнимать и целовать узника. Ослабевший от долгого заточенья, ошеломленный Дарней смотрел на эту толпу, и ему казалось, что его вот-вот вытащат на улицу и разорвут на части; и когда вся эта толпа ринулась к нему, он едва не лишился чувств.
His removal, to make way for other accused persons who were to be tried, rescued him from these caresses for the moment.	Его спасло то, что в зал ввели других подсудимых.
Five were to be tried together, next, as enemies of the Republic, forasmuch as they had not assisted it by word or deed.	Перед судом предстало сразу пять человек, пять врагов республики, все преступление коих заключалось в том, что они ни словом, ни делом не помогали ей.
So quick was the Tribunal to compensate itself and the nation for a chance lost, that these five came down to him before he left the place, condemned to die within twenty-four hours. The first of them told him so, with the customary prison sign of Death-a raised finger-and they all added in words,	Спеша возместить упущенное и восстановить престиж суда и народа, трибунал всем пятерым мгновенно вынес смертный приговор. Дарней еще не успел покинуть здание суда, как всех пятерых осужденных свели вниз; им предстояло сегодня же взойти на эшафот, и тот, кого вели первым, сам сообщил об этом Дарнею условным тюремным знаком: он поднял указательный палец - это означало Смерть! - и все они воскликнули хором:
"Long live the Republic!"	"Да здравствует Республика!"
The five had had, it is true, no audience to lengthen their proceedings, for when he and Doctor Manette emerged from the gate, there was a great crowd about it, in which there seemed to be every face he had seen in Court-except two, for which he looked in vain.	Суд над ними не затянулся еще и потому, что народ уже успел разбежаться из зала: когда Дарней с доктором подошли к воротам, там уже стояла толпа, и Дарней узнал те же лица, которые он видел в суде, не было только тех двоих - он тщетно искал их глазами.
On his coming out, the concourse made at him anew, weeping, embracing, and shouting, all by turns and all together, until the very tide of the river on the bank of which the mad scene was acted, seemed to run mad, like the people on the shore.	И тут опять все бросились к нему - обнимали, обливали слезами, прижимали к груди, трясли за руку, вешались на шею, все вместе и поодиночке, плакали, смеялись, кричали, неистовствовали так, что у него опять все поплыло перед глазами, как будто река, шумевшая тут же внизу, вырвалась, обезумев, из берегов и захлестнула его своими волнами.
They put him into a great chair they had among them, and which they had taken either out of the Court itself, or one of its rooms or passages. Over the chair they had thrown a red flag, and to the back of it they had bound a pike with a red cap on its top.	Его усадили в большое кресло, которое, по-видимому, вытащили из зала суда или из какой-нибудь другой комнаты в том же здании, кресло покрыли красным флагом, а к спинке прикрепили пику, увенчанную красным колпаком.

In this car of triumph, not even the Doctor's entreaties could prevent his being carried to his home on men's shoulders, with a confused sea of red caps heaving about him, and casting up to sight from the stormy deep such wrecks of faces, that he more than once misdoubted his mind being in confusion, and that he was in the tumbril on his way to the Guillotine.	Невзирая на его протесты и уговоры доктора, эту триумфальную колесницу торжественно подняли на плечи и так, через весь город, понесли Дарнея к его дому. В теснившихся вокруг него бурных людских волнах, в этом необозримом море красных колпаков мелькали иногда, словно вынырнув откуда-то из глубины, такие страшные, обезумевшие лица, что Дарней, у которого не переставала кружиться голова, снова минутами впадал в какое-то странное забытье, - ему казалось, будто его везут на гильотину.
In wild dreamlike procession, embracing whom they met and pointing him out, they carried him on.	Все это точно происходило во сне. Люди обнимались со встречными, показывали на него, толпа увеличивалась, и процессия двигалась дальше.
Reddening the snowy streets with the prevailing Republican colour, in winding and tramping through them, as they had reddened them below the snow with a deeper dye, they carried him thus into the courtyard of the building where he lived.	Алым цветом Республики окрашивались занесенные снегом улицы, по которым медленно двигалось триумфальное шествие, и, наверно, под снегом на мостовой еще сохранились багровые следы, оставленные этой толпой, которая сейчас торжественно несла Дарнея. Так, на плечах, донесли его до самого дома.
Her father had gone on before, to prepare her, and when her husband stood upon his feet, she dropped insensible in his arms.	Доктор пошел вперед предупредить Люси. Когда толпа, войдя во двор, опустила Дарнея, Люси без чувств упала к нему на грудь.
As he held her to his heart and turned her beautiful head between his face and the brawling crowd, so that his tears and her lips might come together unseen, a few of the people fell to dancing.	Прильнув к ее губам, он держал ее в своих объятиях, заслонив ее головой от толпы, и слезы текли по его лицу и смешивались с ее слезами, а толпа между тем пустилась в пляс.
Instantly, all the rest fell to dancing, and the courtyard overflowed with the Carmagnole.	Через минуту на дворе уже кружилась карманьола.
Then, they elevated into the vacant chair a young woman from the crowd to be carried as the Goddess of Liberty, and then swelling and overflowing out into the adjacent streets, and along the river's bank, and over the bridge, the Carmagnole absorbed them every one and whirled them away.	Подхватив какую-то молодую женщину, толпа усадила ее в освободившееся кресло, подняла на плечи и, провозгласив ее богиней Свободы, ринулась на улицу, оттуда на набережную Сены и дальше через мост, ширясь, разрастаясь, не переставая отплясывать карманьолу.
After grasping the Doctor's hand, as he stood victorious and proud before him; after grasping the hand of Mr. Lorry, who came panting in breathless from his struggle against the waterspout of the Carmagnole; after kissing little Lucie, who was lifted up to clasp her arms round his neck; and after embracing the ever zealous and faithful Pross who lifted her; he took his wife in his arms, and carried her up to their rooms.	Дарней долго тряс руку доктору, который стоял около Люси, гордый, счастливый одержанной им победой, затем бросился пожимать руку мистеру Лорри; старика чуть не сбила с ног карманьола, он едва пробрался сквозь толпу; потом маленькая Люси, которую мисс Просс подняла на руки, чтобы она могла расцеловать отца, обхватила его своими ручками; он расцеловал ее, а вместе с ней и верную, преданную Просс, а потом подхватил на руки жену и понес ее наверх в комнаты.
"Lucie!	- Люси!
My own!	Родная моя!
I am safe."	Я спасен!

"O dearest Charles, let me thank God for this on my knees as I have prayed to Him."	- О мой дорогой Чарльз! Давай возблагодарим бога, я так молилась за тебя!
They all reverently bowed their heads and hearts.	- И Люси упала на колени. Все благоговейно склонили головы.
When she was again in his arms, he said to her:	А когда она поднялась, Дарней крепко сжал ее в своих объятиях и сказал:
"And now speak to your father, dearest.	- А теперь, дорогая, поблагодари своего отца.
No other man in all this France could have done what he has done for me."	Ни один человек во Франции не мог бы сделать того, что он сделал для меня.
She laid her head upon her father's breast, as she had laid his poor head on her own breast, long, long ago.	Она подошла к отцу, и он прижал ее головку к своей груди, как когда-то, давным-давно, она прижимала к своей груди его бедную седую голову.
He was happy in the return he had made her, he was recompensed for his suffering, he was proud of his strength.	Он был так счастлив тем, что возвратил ей Чарльза, что сумел отплатить ей за все, что она для него сделала, - наконец-то он был вознагражден за все свои мученья и мог гордиться сознанием своей силы.
"You must not be weak, my darling," he remonstrated; "don't tremble so.	- Не надо ничего бояться, моя милочка! Отчего ты так дрожишь? Успокойся, - уговаривал он ее.
I have saved him."	- Я спас твоего Чарльза.
VII. A Knock at the Door	Глава VII Стучат
"I have saved him."	"Я спас его".
It was not another of the dreams in which he had often come back; he was really here.	И это был не сон; как часто ей снилось, что он вернулся, - и вот, он теперь здесь, с ними, дома!
And yet his wife trembled, and a vague but heavy fear was upon her.	Но почему же она дрожит и смутное, гнетущее чувство страха не покидает ее.
All the air round was so thick and dark, the people were so passionately revengeful and fitful, the innocent were so constantly put to death on vague suspicion and black malice, it was so impossible to forget that many as blameless as her husband and as dear to others as he was to her, every day shared the fate from which he had been clutched, that her heart could not be as lightened of its load as she felt it ought to be.	В воздухе словно что-то нависло, - страшное, темное; мстительная злоба бушует все с той же неунимающейся яростью, малейшее подозрение или клевета обрекают на смерть ни в чем не повинных людей; как можно хотя бы на минуту забыть обо всех этих безвинно осужденных -хорошие, честные люди, такие вот, как ее Чарльз, и у них есть свои близкие, и они так же дороги им, как ей Чарльз, - и таких людей день за днем постигает страшная участь, от которой едва спасся ее муж; не оттого ли у нее так тяжело на сердце, что она не может об этом забыть?
The shadows of the wintry afternoon were beginning to fall, and even now the dreadful carts were rolling through the streets.	Зимний день клонился к концу, надвигались сумерки, а по улицам все еще громыхали страшные телеги.
Her mind pursued them, looking for him among the Condemned; and then she clung closer to his real presence and trembled more.	Люси невольно представляла себе несчастных осужденных, и среди них своего Чарльза, и ее еще сильней охватывала дрожь, и она тесней прижималась к мужу.

Her father, cheering her, showed a compassionate superiority to this woman's weakness, which was wonderful to see.	Отец подбадривал ее; с какой покровительственной нежностью подшучивал он над ее женской слабостью!
No garret, no shoemaking, no One Hundred and Five, North Tower, now!	Чердак, башмачное ремесло, номер сто пять, Северная башня - всего этого как будто и не было!
He had accomplished the task he had set himself, his promise was redeemed, he had saved Charles.	Он поставил себе целью освободить Чарльза и добился этого.
Let them all lean upon him.	Она должна верить в него. Пока он с ними, им ничего не грозит.
Their housekeeping was of a very frugal kind: not only because that was the safest way of life, involving the least offence to the people, but because they were not rich, and Charles, throughout his imprisonment, had had to pay heavily for his bad food, and for his guard, and towards the living of the poorer prisoners.	Они жили очень скромно, не только потому, что скромный образ жизни не давал лишних поводов к подозрениям, не раздражал голодный народ, но и потому, что у них было мало денег, Чарльзу в тюрьме приходилось втридорога платить и за скверную еду и за услуги тюремщиков, а кроме того, он помогал неимущим заключенным.
Partly on this account, and partly to avoid a domestic spy, they kept no servant; the citizen and citizeness who acted as porters at the courtyard gate, rendered them occasional service; and Jerry (almost wholly transferred to them by Mr. Lorry) had become their daily retainer, and had his bed there every night.	Отчасти из экономии, а также для того, чтобы избежать домашнего соглядатайства, они не держали прислуги; дворник с женой, жившие во дворе, оказывали им кой-какие услуги, и Джерри, которого мистер Лорри предоставил чуть ли не в полное их распоряжение, дневал и ночевал у них в доме.
It was an ordinance of the Republic One and Indivisible of Liberty, Equality, Fraternity, or Death, that on the door or doorpost of every house, the name of every inmate must be legibly inscribed in letters of a certain size, at a certain convenient height from the ground.	По приказу Республики. Единой Неделимой, несущей Свободу, Равенство, Братство или Смерть, полагалось, чтобы на входных дверях каждого дома на высоте человеческого роста были обозначены крупными буквами имена всех жильцов.
Mr. Jerry Cruncher's name, therefore, duly embellished the doorpost down below; and, as the afternoon shadows deepened, the owner of that name himself appeared, from overlooking a painter whom Doctor Manette had employed to add to the list the name of Charles Evremonde, called Darnay.	В силу этого имя мистера Джерри Кранчера красовалось на столбе у крыльца, а к концу дня и сам носитель этого имени вышел на крыльцо отпустить маляра, которому доктор Манетт поручил пополнить список жильцов дома именем Шарля Эвремонда, именующего себя Дарнеем.
In the universal fear and distrust that darkened the time, all the usual harmless ways of life were changed.	Люди в то время жили в непрестанном страхе, страх и подозрительность изменили весь уклад жизни; самые безобидные мелочи могли внушить подозрение.
In the Doctor's little household, as in very many others, the articles of daily consumption that were wanted were purchased every evening, in small quantities and at various small shops.	В маленьком семействе доктора, как и во многих других, провизия на день закупалась теперь вечером в небольших количествах в разных мелочных лавочках.
To avoid attracting notice, and to give as little occasion as possible for talk and envy, was the general desire.	Так поступали многие, чтобы избежать толков и пересудов, чтобы поменьше привлекать к себе внимание.
For some months past, Miss Pross and Mr. Cruncher had discharged the office of purveyors; the former carrying the money; the latter, the basket.	Последнее время, уже в течение нескольких месяцев, мисс Просс и мистер Кранчер вместе ходили покупать провизию: она распоряжалась деньгами, он нес корзину.

Every afternoon at about the time when the public lamps were lighted, they fared forth on this duty, and made and brought home such purchases as were needful.	Как только начинало темнеть и на улицах зажигали фонари, они отправлялись за покупками и приносили домой все, что требовалось на один день.
Although Miss Pross, through her long association with a French family, might have known as much of their language as of her own, if she had had a mind, she had no mind in that direction; consequently she knew no more of that "nonsense" (as she was pleased to call it) than Mr. Cruncher did.	Мисс Просс столько лет прожила во французской семье, что могла бы знать французский язык не хуже своего родного, будь у нее на то желание, но она этой "белиберды", как она выражалась, знать не желала и понимала на этом языке не больше Кранчера.
So her manner of marketing was to plump a noun-substantive at the head of a shopkeeper without any introduction in the nature of an article, and, if it happened not to be the name of the thing she wanted, to look round for that thing, lay hold of it, and hold on by it until the bargain was concluded.	Войдя в лавку, она, даже и не пытаясь ничего объяснить, сразу ошеломляла лавочника каким-нибудь звучным существительным, и если оно не совпадало с требуемым предметом, она, оглядевшись кругом, отыскивала глазами желаемое и, вцепившись в него всей пятерней, начинала торговаться и не отпускала руки до тех пор, пока торг не был доведен до конца.
She always made a bargain for it, by holding up, as a statement of its just price, one finger less than the merchant held up, whatever his number might be.	Она ничего не покупала, не торгуясь, и какую бы цену ни называл лавочник, прибегая для наглядности к пальцам, она возмущенно трясла головой и показывала ему на палец меньше.
"Now, Mr. Cruncher," said Miss Pross, whose eyes were red with felicity; "if you are ready, I am."	- Ну, мистер Кранчер, - сказала мисс Просс, - если вы готовы, идемте! - Она так разволновалась сегодня, что глаза у нее были совсем красные.
Jerry hoarsely professed himself at Miss Pross's service.	Джерри хрипло подтвердил, что он готов.
He had worn all his rust off long ago, but nothing would file his spiky head down.	Вся ржавчина с него давно сошла, но острия на его голове по-прежнему торчали частоколом.
"There's all manner of things wanted," said Miss Pross, "and we shall have a precious time of it.	- Сегодня у нас много покупок, - сказала мисс Просс. - Придется побегать.
We want wine, among the rest.	Надо достать вина.
Nice toasts these Redheads will be drinking, wherever we buy it."	Воображаю, какие тосты произносят красные колпаки в этих погребках, куда нам придется зайти.
"It will be much the same to your knowledge, miss, I should think," retorted Jerry, "whether they drink your health or the Old Un's."	- А вам-то что до них, мисс? - возразил Джерри. -Я так думаю, вы все равно не поймете, будут они пить за вас или за его бабушку.
"Who's he?" said Miss Pross.	- Какую бабушку? - удивилась мисс Просс.
Mr. Cruncher, with some diffidence, explained himself as meaning	Джерри замялся.
"Old Nick's."	- Нечистого бабушку, - помолчав, пояснил он.
"Ha!" said Miss Pross, "it doesn't need an interpreter to explain the meaning of these creatures. They have but one, and it's Midnight Murder, and Mischief."	- Пфф! - фыркнула мисс Просс. - А что там понимать, - всякому и без переводчика известно, что у них на уме, у этих образин, - одни только злодейства да убийства!
"Hush, dear!	- Тише, дорогая, не надо, - остановила ее Люси.

Pray, pray, be cautious!" cried Lucie.	- Будьте осторожны, умоляю вас!
"Yes, yes, yes, I'll be cautious," said Miss Pross; "but I may say among ourselves, that I do hope there will be no oniony and tobaccoey smotherings in the form of embracings all round, going on in the streets.	- Да, да, я уж и так остерегаюсь, - отвечала мисс Просс, - но ведь могу же я сказать между нами, что всякий раз, как выходишь на улицу, только и думаешь, как бы тебе не нарваться на этих одержимых, которые пляшут и обнимаются на мостовой, а от них так и разит табачищем да луком.
Now, Ladybird, never you stir from that fire till I come back!	Вы, птичка моя, смотрите никуда не трогайтесь с места, покуда я не вернусь!
Take care of the dear husband you have recovered, and don't move your pretty head from his shoulder as you have it now, till you see me again!	И мужа своего никуда не пускайте. Вот так и сидите вдвоем у камелька, положите ему головку на грудь и не вставайте до моего прихода.
May I ask a question, Doctor Manette, before I go?"	Можно мне задать вам один вопрос, доктор Манетт?
"I think you may take that liberty," the Doctor answered, smiling.	- Можете позволить себе такую вольность, - с улыбкой отвечал доктор.
"For gracious sake, don't talk about Liberty; we have quite enough of that," said Miss Pross.	- Ах, бога ради, не произносите этого слова! Довольно с нас всяких вольностей!
"Hush, dear!	- Шш! дорогая!
Again?" Lucie remonstrated.	Опять вы... - остановила ее Люси.
"Well, my sweet," said Miss Pross, nodding her head emphatically, "the short and the long of it is, that I am a subject of His Most Gracious Majesty King George the Third;" Miss Pross curtseyed at the name; "and as such, my maxim is, Confound their politics, Frustrate their knavish tricks, On him our hopes we fix, God save the King!"	- Хорошо, хорошо, милочка, не буду! - Мисс Просс энергично затрясла головой. - Я только хочу сказать, что я - подданная его величества, всемилостивейшего короля Георга Третьего! -произнося это имя, мисс Просс почтительно присела в реверансе, - и "я смутьянов презираю, ненавижу козни их, на монарха уповаю, боже, короля храни!"[58]
Mr. Cruncher, in an access of loyalty, growlingly repeated the words after Miss Pross, like somebody at church.	Мистер Кранчер, в порыве верноподданнических чувств, хриплым басом повторял за ней, слово за словом, точно за священником в церкви.
"I am glad you have so much of the Englishman in you, though I wish you had never taken that cold in your voice," said Miss Pross, approvingly.	- Рада за вас, вы показали себя истинным англичанином, - похвалила его мисс Просс, - жаль только, что вы так простудили себе горло.
"But the question, Doctor Manette. Is there"-it was the good creature's way to affect to make light of anything that was a great anxiety with them all, and to come at it in this chance manner-"is there any prospect yet, of our getting out of this place?"	Но вот о чем я хочу спросить доктора Манетта... -Мисс Просс, добрая душа, заводя речь о каком-нибудь важном деле, которым были озабочены все, всегда делала вид, будто разговор идет о пустяках; так и теперь она коснулась этого как бы невзначай. - Скоро ли мы отсюда выберемся?
"I fear not yet.	- Боюсь, что нет.
It would be dangerous for Charles yet."	Сейчас поднимать разговор об отъезде было бы небезопасно для Чарльза.

"Heigh-ho-hum!" said Miss Pross, cheerfully repressing a sigh as she glanced at her darling's golden hair in the light of the fire, "then we must have patience and wait: that's all.	- Ну, что ж, потерпим! - бодро отвечала мисс Просс, подавляя вздох и глядя на золотистую головку, освещенную пламенем камина.
We must hold up our heads and fight low, as my brother Solomon used to say.	- Как говорил мой брат Соломон - "держи голову выше, а надо - прикинься мышью"!
Now, Mr. Cruncher!-Don't you move, Ladybird!"	Идемте, мистер Кранчер!.. А вы, птичка моя, никуда не двигайтесь с места!
They went out, leaving Lucie, and her husband, her father, and the child, by a bright fire.	Они ушли, а Люси с мужем, ее отец и дочурка остались сидеть у яркого пылавшего камина.
Mr. Lorry was expected back presently from the Banking House.	Мистер Лорри должен был вот-вот прийти из банка.
Miss Pross had lighted the lamp, but had put it aside in a corner, that they might enjoy the fire-light undisturbed.	Мисс Просс перед уходом зажгла лампу, но поставила ее от них подальше, на угловой столик, чтобы она не мешала им наслаждаться светом камина.
Little Lucie sat by her grandfather with her hands clasped through his arm: and he, in a tone not rising much above a whisper, began to tell her a story of a great and powerful Fairy who had opened a prison-wall and let out a captive who had once done the Fairy a service.	Маленькая Люси сидела, прижавшись к дедушке, ухватившись ручонками за его руку, и он шепотом рассказывал ей сказку о том, как одна могущественная фея заставила раздвинуться стены тюрьмы и вывела на свободу узника, который когда-то оказал ей услугу.
All was subdued and quiet, and Lucie was more at ease than she had been.	Все было тихо и спокойно, и у Люси как будто отлегло от души.
"What is that?" she cried, all at once.	- Что это там? - вздрогнув, вскричала она.
"My dear!" said her father, stopping in his story, and laying his hand on hers, "command yourself.	- Успокойся, душенька, - сказал отец, прерывая на полуслове свой рассказ и тихонько поглаживая ееруку.
What a disordered state you are in!	- У тебя просто нервы не в порядке.
The least thing-nothing-startles you!	Ну, можно ли так пугаться! Дрожишь от всякого пустяка.
You, your father's daughter!"	И это ты, Люси, дочь своего отца!
"I thought, my father," said Lucie, excusing herself, with a pale face and in a faltering voice, "that I heard strange feet upon the stairs."	- Мне показалось, папа, - прерывающимся голосом виновато промолвила Люси, повернув к нему бледное испуганное личико, - мне показалось - кто-то идет по лестнице.
"My love, the staircase is as still as Death."	- Никого на лестнице нет, милочка. Тишина, как в могиле.
As he said the word, a blow was struck upon the door.	- Не успел он сказать это, как в дверь раздался стук.
"Oh father, father.	- О папа, папа!
What can this be!	Кто это может быть?
Hide Charles. Save him!"	Спрячьте Чарльза, спасите его!
"My child," said the Doctor, rising, and laying his hand upon her shoulder, "I have saved him.	- Дитя мое, я спас твоего Чарльза, - сказал доктор вставая и положил ей руку на плечо.

What weakness is this, my dear!	- Ну, как можно так не владеть собой!
Let me go to the door."	Подожди, я открою.
He took the lamp in his hand, crossed the two intervening outer rooms, and opened it.	Он взял лампу и, пройдя через две смежных комнаты в переднюю, открыл дверь.
A rude clattering of feet over the floor, and four rough men in red caps, armed with sabres and pistols, entered the room.	Чьи-то тяжелые шаги затопали по паркету, и четверо патриотов в красных колпаках, вооруженные саблями и пистолетами, ворвались в комнату.
"The Citizen Evremonde, called Darnay," said the first.	- Гражданин Эвремонд, он же Дарней! - громко произнес первый вошедший.
"Who seeks him?" answered Darnay.	- Кто спрашивает его? - отозвался Дарней.
"I seek him.	- Я.
We seek him.	Мы за тобой пришли.
I know you, Evremonde; I saw you before the Tribunal to-day.	Ты Эвремонд, я тебя узнал. Видел тебя сегодня в суде.
You are again the prisoner of the Republic."	Вернешься снова в тюрьму. Именем Республики ты арестован!
The four surrounded him, where he stood with his wife and child clinging to him.	Все четверо окружили его; он стоял посреди комнаты, жена и дочь в ужасе прижались к нему.
"Tell me how and why am I again a prisoner?"	- Скажите, что это значит? За что меня опять арестуют?
"It is enough that you return straight to the Conciergerie, and will know to-morrow.	- Довольно того, что мы сказали. Пойдешь с нами в Консьержери, больше тебе ничего не положено знать, - завтра узнаешь.
You are summoned for to-morrow."	Завтра предстанешь перед трибуналом.
Doctor Manette, whom this visitation had so turned into stone, that he stood with the lamp in his hand, as if be woe a statue made to hold it, moved after these words were spoken, put the lamp down, and confronting the speaker, and taking him, not ungently, by the loose front of his red woollen shirt, said:	Доктор Манетт, который до сих пор стоял не двигаясь, с лампой в руке, словно каменная статуя со светильником, внезапно очнулся, поставил лампу на стол, подошел к патриоту и схватил его за расстегнутую на груди красную шерстяную рубаху.
"You know him, you have said.	- Вы говорите, вы знаете его.
Do you know me?"	А меня вы знаете? - спросил он.
"Yes, I know you, Citizen Doctor."	- Да, гражданин доктор, я знаю вас.
"We all know you, Citizen Doctor," said the other three.	- Мы все знаем вас, гражданин доктор, -подхватили остальные.
He looked abstractedly from one to another, and said, in a lower voice, after a pause:	Он медленно окинул их растерянным взглядом, помолчал немного, потом сказал, понизив голос:
"Will you answer his question to me then?	- Тогда, быть может, вы мне ответите, что это значит?
How does this happen?"	Патриот замялся.

"Citizen Doctor," said the first, reluctantly, "he has been denounced to the Section of Saint Antoine. This citizen," pointing out the second who had entered, "is from Saint Antoine."	- Донос на него поступил, гражданин доктор, -мрачно ответил он, - в комитет Сент-Антуанского предместья... Вот этот гражданин из Сент-Антуана, - и он указал на патриота, стоявшего рядом.
The citizen here indicated nodded his head, and added:	Тот, кивнув, подтвердил:
"He is accused by Saint Antoine."	- По обвинению Сент-Антуанского предместья.
"Of what?" asked the Doctor.	- В чем же его обвиняют? - спросил доктор.
"Citizen Doctor," said the first, with his former reluctance, "ask no more.	- Гражданин доктор, - сурово и с явной неохотой сказал первый, - не задавайте больше вопросов.
If the Republic demands sacrifices from you, without doubt you as a good patriot will be happy to make them.	Если Республика требует от вас жертвы, мы не сомневаемся, что вы, как добрый патриот, с радостью принесете ей любую жертву.
The Republic goes before all.	Республика прежде всего.
The People is supreme.	Воля народа - закон.
Evremonde, we are pressed."	Скорей, Эвремонд, мы спешим!
"One word," the Doctor entreated.	- Еще одно слово, - остановил его доктор.
"Will you tell me who denounced him?"	- Скажите мне, кто на него донес?
"It is against rule," answered the first; "but you can ask Him of Saint Antoine here."	- Мне не положено отвечать. Спросите у этого гражданина из Сент-Антуана.
The Doctor turned his eyes upon that man.	Доктор перевел на него взгляд.
Who moved uneasily on his feet, rubbed his beard a little, and at length said:	Тот молчал, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу, потом, глядя куда-то в сторону, подергал себя за бороду и, наконец, вымолвил:
"Well! Truly it is against rule. But he is denounced-and gravely-by the Citizen and Citizeness Defarge.	- Оно, конечно, не положено, но к нам поступило донесение от гражданина и гражданки Дефарж.
And by one other."	И еще от одного человека.
"What other?"	- От кого же еще?
"Do you ask, Citizen Doctor?"	- И вы это спрашиваете, гражданин доктор?
"Yes."	- Да.
"Then," said he of Saint Antoine, with a strange look, "you will be answered to-morrow.	Тот глядел на него каким-то странным взглядом. - Ну, так завтра вам ответят.
Now, I am dumb!"	Больше я ничего не могу сказать.
VIII. A Hand at Cards	Глава VIII Партия в карты
Happily unconscious of the new calamity at home, Miss Pross threaded her way along the narrow streets and crossed the river by the bridge of the Pont-Neuf, reckoning in her mind the number of indispensable purchases she had to make.	Не подозревая о новом обрушившемся на семью ствии, мисс Просс бодро шагала по узеньким улочкам, перебирая в уме все, что ей нужно было купить.
Mr. Cruncher, with the basket, walked at her side.	Мистер Кранчер с корзиной шагал рядом с ней.

They both looked to the right and to the left into most of the shops they passed, had a wary eye for all gregarious assemblages of people, and turned out of their road to avoid any very excited group of talkers.	Перейдя Новый мост[59], они пошли медленней, заглядывая по пути во все лавки, попадавшиеся им на той или другой стороне улицы, и сворачивая в сторону всякий раз, как только видели издалека кучки оживленно разговаривающих людей.
It was a raw evening, and the misty river, blurred to the eye with blazing lights and to the ear with harsh noises, showed where the barges were stationed in which the smiths worked, making guns for the Army of the Republic.	Вечер был сырой, холодный; в сером тумане, низко нависшем над рекой, тускло светились огни барж и слышались глухие удары молота и лязг железа: это кузнецы, работавшие на баржах, ковали оружие для республиканской армии.
Woe to the man who played tricks with that Army, or got undeserved promotion in it!	Горе тому, кто позволил бы себе обмануть эту армию или попытался бы выдвинуться в ней незаслуженно!
Better for him that his beard had never grown, for the National Razor shaved him close.	Не сносить головы такому человеку, живо скашивала ее Народная Бритва.
Having purchased a few small articles of grocery, and a measure of oil for the lamp, Miss Pross bethought herself of the wine they wanted.	Набрав понемножку в разных лавках всякой снеди и не забыв запастись бутылкой лампового масла, мисс Просс вспомнила, что нужно купить вина.
After peeping into several wine-shops, she stopped at the sign of the Good Republican Brutus of Antiquity, not far from the National Palace, once (and twice) the Tuileries, where the aspect of things rather took her fancy.	Она заглянула в окно нескольких винных лавок и, наконец, остановилась у погребка под вывеской "Славный Республиканец Брут" [60], неподалеку от Национального дворца, бывшего (и затем снова ставшего) Тюильри; это заведение показалось ей приличней других.
It had a quieter look than any other place of the same description they had passed, and, though red with patriotic caps, was not so red as the rest.	Здесь было как будто потише, и хотя за столиками сидели все те же красные колпаки, их было не так много.
Sounding Mr. Cruncher, and finding him of her opinion, Miss Pross resorted to the Good Republican Brutus of Antiquity, attended by her cavalier.	Посоветовавшись с мистером Кранчером и убедившись, что и он того же мнения, мисс Просс, сопровождаемая своим кавалером, храбро вошла в погребок "Славного Республиканца Брута".
Slightly observant of the smoky lights; of the people, pipe in mouth, playing with limp cards and yellow dominoes; of the one bare-breasted, bare-armed, soot-begrimed workman reading a journal aloud, and of the others listening to him; of the weapons worn, or laid aside to be resumed; of the two or three customers fallen forward asleep, who in the popular high-shouldered shaggy black spencer looked, in that attitude, like slumbering bears or dogs; the two outlandish customers approached the counter, and showed what they wanted.	Здесь в облаках дыма тускло светились закопченные масляные лампы. Стараясь не смотреть по сторонам, она прошла к стойке мимо сидящих за столиками людей, которые, дымя трубками, с увлечением хлопали об стол затрепанными картами или пожелтевшими костяшками домино; один какой-то, весь в саже, с засученными рукавами и в расстегнутой на груди рубахе, читал вслух газету обступившей его кучке слушателей; многие были вооружены, другие, отстегнув оружие, положили его тут же, перед собой; кое-кто спал, облокотившись на стол; в черных мохнатых куртках со вздернутыми плечами, как носили в то время, они были похожи сзади на сидящих медведей или на лохматых собак; подойдя к стойке, двое посетителей-иностранцев жестами показали, что им нужно. Глава IX Сыграли

As their wine was measuring out, a man parted from another man in a corner, and rose to depart.	В то время как им отмеривали и наливали вино, какой-то человек, сидевший в углу, поднялся и, простившись с соседом по столику, направился к выходу.
In going, he had to face Miss Pross. No sooner did he face her, than Miss Pross uttered a scream, and clapped her hands.	Ему надо было пройти мимо мисс Просс, которая в эту минуту случайно повернула голову. Увидев его, она громко вскрикнула и всплеснула руками.
In a moment, the whole company were on their feet.	Кругом повскакали с мест.
That somebody was assassinated by somebody vindicating a difference of opinion was the likeliest occurrence.	Споры в кабачках нередко завершались убийством, и это никого не удивляло.
Everybody looked to see somebody fall, but only saw a man and a woman standing staring at each other; the man with all the outward aspect of a Frenchman and a thorough Republican; the woman, evidently English.	Все бросились смотреть, чем кончится драка и кто кого укокошит, но вместо этого увидели остолбеневших от изумления мужчину и женщину, уставившихся друг на друга; мужчина, судя по всему, был француз, чистейший республиканец, а женщина, скорей всего, англичанка.
What was said in this disappointing anti-climax, by the disciples of the Good Republican Brutus of Antiquity, except that it was something very voluble and loud, would have been as so much Hebrew or Chaldean to Miss Pross and her protector, though they had been all ears.	Разочарованные завсегдатаи "Славного Республиканца Брута" смотрели с недоумением на эту сцену и громко тараторили между собой, но, что они говорили на этом своем тарабарском языке, мисс Просс и ее спутник не поняли бы, даже если бы и прислушались.
But, they had no ears for anything in their surprise.	Но они ничего не слышали, оба были вне себя от изумления.
For, it must be recorded, that not only was Miss Pross lost in amazement and agitation, but, Mr. Cruncher-though it seemed on his own separate and individual account-was in a state of the greatest wonder.	Мисс Просс явно была потрясена, но надо заметить, что и мистер Кранчер - и, видимо, совсем по другой, ему одному известной причине, - тоже был в сильном волнении.
"What is the matter?" said the man who had caused Miss Pross to scream; speaking in a vexed, abrupt voice (though in a low tone), and in English.	- Что такое, что вам от меня надо? - спросил незнакомец, который от вопля мисс Просс остановился как вкопанный. Он сказал это сердитым отрывистым голосом, негромко и по-английски.
"Oh, Solomon, dear Solomon!" cried Miss Pross, clapping her hands again.	- Ах, Соломон, дорогой Соломон! - снова всплеснув руками, воскликнула мисс Просс.
"After not setting eyes upon you or hearing of you for so long a time, do I find you here!"	- Сколько лет мы с тобой не видались, и я ничего о тебе не знала, и вот наконец-то я тебя вижу, и где же?
"Don't call me Solomon.	- Не называй меня Соломоном.
Do you want to be the death of me?" asked the man, in a furtive, frightened way.	Ты что, погубить меня хочешь? - испуганным шепотом сказал он, украдкой оглядываясь по сторонам.
"Brother, brother!" cried Miss Pross, bursting into tears.	- Братец, братец! - заливаясь слезами, пролепетала мисс Просс.

"Have I ever been so hard with you that you ask me such a cruel question?"	- Да разве я тебе враг, что ты говоришь мне такие вещи?
"Then hold your meddlesome tongue," said Solomon, "and come out, if you want to speak to me.	- Тогда придержи свой глупый язык, - сказал Соломон. - И выйдем отсюда, если хочешь со мной поговорить.
Pay for your wine, and come out.	Расплатись за вино, и пойдем.
Who's this man?"	Кто этот человек?
Miss Pross, shaking her loving and dejected head at her by no means affectionate brother, said through her tears, "Mr. Cruncher."	- Мистер Кранчер, - всхлипнула мисс Просс, грустно качая головой и глядя влюбленными глазами на своего не очень-то нежного братца.
"Let him come out too," said Solomon. "Does he think me a ghost?"	- Пусть тоже выйдет, - сказал Соломон, - чего он на меня уставился, точно я привидение?
Apparently, Mr. Cruncher did, to judge from his looks.	И правда, можно было подумать, что мистеру Кранчеру явилось привидение.
He said not a word, however, and Miss Pross, exploring the depths of her reticule through her tears with great difficulty paid for her wine.	Но он только хлопал глазами и ничего не говорил. Мисс Просс долго рылась в своем ридикюле, слезы застилали ей глаза; наконец она с трудом отсчитала деньги и расплатилась за вино.
As she did so, Solomon turned to the followers of the Good Republican Brutus of Antiquity, and offered a few words of explanation in the French language, which caused them all to relapse into their former places and pursuits.	А Соломон тем временем, повернувшись к приверженцам Славного Республиканца Брута, что-то объяснял им на французском языке, после чего те, видя, что им нечего дожидаться, вернулись к своим столикам.
"Now," said Solomon, stopping at the dark street corner, "what do you want?"	- Ну-с? - сказал Соломон, когда они вышли и остановились в темноте на углу улицы. - Чего тебе от меня нужно?
"How dreadfully unkind in a brother nothing has ever turned my love away from!" cried Miss Pross, "to give me such a greeting, and show me no affection."	- Ах, братец, как это жестоко с твоей стороны, что ты меня так встречаешь! - жалобно вскричала мисс Просс. - Неужели у тебя не найдется ни одного доброго слова для любящей сестры, которая тебе все прощала?
"There. Confound it! There," said Solomon, making a dab at Miss Pross's lips with his own.	- Вот дура! - огрызнулся Соломон, чмокая ее в губы. - Ну, черт с тобой!
"Now are you content?"	Что, теперь ты довольна?
Miss Pross only shook her head and wept in silence.	Мисс Просс молча трясла головой и только всхлипывала.
"If you expect me to be surprised," said her brother Solomon,	- Ты думаешь, для меня это неожиданность? -продолжал Соломон.
"I am not surprised; I knew you were here; I know of most people who are here.	- Нисколько! Я знал, что ты здесь, я знаю обо всех приезжих.
If you really don't want to endanger my existence-which I half believe you do-go your ways as soon as possible, and let me go mine.	И если ты не хочешь моей гибели - а мне, кажется, ты только этого и добиваешься! - оставь меня, пожалуйста, в покое, живи, как жила до сих пор, и отвяжись от меня.
I am busy.	Мне некогда с тобой цацкаться, я занят.

I am an official."	Я человек служащий.
"My English brother Solomon," mourned Miss Pross, casting up her tear-fraught eyes, "that had the makings in him of one of the best and greatest of men in his native country, an official among foreigners, and such foreigners!	- Мой родной брат Соломон! Англичанин! -причитала мисс Просс, возводя к небу полные слез глаза. - С такими способностями и задатками! Ведь ты бы мог быть великим человеком у себя на родине, а ты служишь этим чужеземцам, санкюлотам!..
I would almost sooner have seen the dear boy lying in his-"	Уж лучше бы мне знать, что мой дорогой братец лежит в преждевременной...
"I said so!" cried her brother, interrupting.	- Ну, вот, что я говорил! - возмущенно прервал ее Соломон.
"I knew it.	- Так я и знал!
You want to be the death of me. I shall be rendered Suspected, by my own sister.	Ты хочешь меня погубить, хочешь, чтобы меня взяли на подозрение, - и это родная сестра!
Just as I am getting on!"	А я только-только начал продвигаться!
"The gracious and merciful Heavens forbid!" cried Miss Pross.	- Боже упаси и помилуй! - вскричала мисс Просс.
"Far rather would I never see you again, dear Solomon, though I have ever loved you truly, and ever shall.	- Что ты, дорогой Соломон! Да пусть я тебя больше никогда в глаза не увижу, как я тебя ни люблю и всю жизнь буду любить!
Say but one affectionate word to me, and tell me there is nothing angry or estranged between us, and I will detain you no longer."	Скажи мне только хоть одно доброе слово, скажи, что ты на меня не сердишься, не отвернулся от меня, не питаешь ко мне никакого зла.
Good Miss Pross!	Добрейшая мисс Просс!
As if the estrangement between them had come of any culpability of hers.	Как она его уговаривала! Как будто он отвернулся от нее потому, что она его чем-то обидела!
As if Mr. Lorry had not known it for a fact, years ago, in the quiet corner in Soho, that this precious brother had spent her money and left her!	Ведь мистер Лорри давным-давно, когда они еще жили в Сохо, разузнал про нее все и выяснил достоверно, что этот драгоценный братец обобрал свою сестру дочиста, пустил в трубу ее денежки и бросил ее на произвол судьбы.
He was saying the affectionate word, however, with a far more grudging condescension and patronage than he could have shown if their relative merits and positions had been reversed (which is invariably the case, all the world over), when Mr. Cruncher, touching him on the shoulder, hoarsely and unexpectedly interposed with the following singular question:	А все-таки он снизошел и выдавил из себя несколько добрых слов, но при этом с таким покровительственным видом, как если бы не он ей, а она ему была чем-то обязана (так уж оно спокон веков водится на белом свете!). Но тут мистер Кранчер хлопнул его по плечу, и из его хриплой глотки вырвался загадочный вопрос:
"I say!	- Постойте-ка!
Might I ask the favour? As to whether your name is John Solomon, or Solomon John?"	Что я вас хочу спросить... Как вас по-настоящему-то звать? Джон Соломон или Соломон Джон?
The official turned towards him with sudden distrust.	Служащий братец, опешив, уставился на него опасливым взглядом.

He had not previously uttered a word.	До сих пор Кранчер не открывал рта.
"Come!" said Mr. Cruncher.	- Что ж вы молчите? - продолжал мистер Кранчер.
"Speak out, you know." (Which, by the way, was more than he could do himself.) "John Solomon, or Solomon John?	- Кажется, я ясно спрашиваю, можете вы мне сказать (сам Кранчер, по-видимому, не мог) - вы Джон Соломон или Соломон Джон?
She calls you Solomon, and she must know, being your sister.	Она вас зовет Соломон, кому же как не ей знать, коли она ваша родная сестра.
And I know you're John, you know.	А вот я знаю, что вас зовут Джон.
Which of the two goes first?	Так какая же ваша фамилия, а которое имя?
And regarding that name of Pross, likewise.	И как же это выходит, что она - Просс?
That warn't your name over the water."	Там у нас вы по-другому назывались.
"What do you mean?"	- Что это вы хотите сказать?
"Well, I don't know all I mean, for I can't call to mind what your name was, over the water."	- Да вот то и хочу сказать! Только я запамятовал и не могу припомнить, как это вы у нас звались!
"No?"	- Так не можете?
"No.	- Нет, не могу.
But I'll swear it was a name of two syllables."	Но готов поклясться, что ваше имя из двух слогов было!
"Indeed?"	- Вот даже как?
"Yes.	- Да
T'other one's was one syllable.	А у того другого - короткое, в одни слог.
I know you.	Я вас хорошо помню.
You was a spy-witness at the Bailey.	Вы были фискальным свидетелем в Олд-Бейли.
What, in the name of the Father of Lies, own father to yourself, was you called at that time?"	И как это у меня, дьявол окаянный, отец лжи, ваш прародитель, память отшибло? Как же вас тогда звали?
"Barsad," said another voice, striking in.	- Барсед, - неожиданно подсказал чей-то голос.
"That's the name for a thousand pound!" cried Jerry.	- Да, верно! То самое имя. Хоть сейчас на тысячу фунтов поспорю, то самое! - воскликнул Джерри.
The speaker who struck in, was Sydney Carton.	Человек, так внезапно вступивший в разговор, был не кто иной, как Сидни Картон.
He had his hands behind him under the skirts of his riding-coat, and he stood at Mr. Cruncher's elbow as negligently as he might have stood at the Old Bailey itself.	Он вышел из-за спины мистера Кранчера и остановился, заложив руки за фалды своего дорожного сюртука с таким же скучающим видом, с каким он когда-то сидел в Олд-Бейли.
"Don't be alarmed, my dear Miss Pross.	- Не пугайтесь, дорогая мисс Просс.

I arrived at Mr. Lorry's, to his surprise, yesterday evening; we agreed that I would not present myself elsewhere until all was well, or unless I could be useful; I present myself here, to beg a little talk with your brother.	Я приехал вчера вечером к мистеру Лорри, старик просто глазам своим не поверил! Мы с ним уговорились, что я никуда не буду показываться до тех пор, пока все не уладится, разве только, если я смогу быть чем-нибудь полезен. Я пришел сюда потому, что я рассчитывал поговорить с вашим братом.
I wish you had a better employed brother than Mr. Barsad.	Я бы желал вам не такого брата, мисс Просе, и не в такой должности, в какой подвизается здесь мистер Барсед.
I wish for your sake Mr. Barsad was not a Sheep of the Prisons."	Ради вас я желал бы, чтобы мистер Барсед не был тюремной овечкой.
Sheep was a cant word of the time for a spy, under the gaolers.	Овечками в тюрьмах называют доносчиков, фискалов, которых тюремщик подсаживает к заключенным.
The spy, who was pale, turned paler, and asked him how he dared-	Бледное лицо фискала стало совсем серым. - Да как вы смеете, сударь... - накинулся он на Картона.
"I'll tell you," said Sydney.	- Сейчас скажу, - перебил его Сидни.
"I lighted on you, Mr. Barsad, coming out of the prison of the Conciergerie while I was contemplating the walls, an hour or more ago.	- Я видел вас, мистер Барсед, когда вы выходили из Консьержери; это было примерно час тому назад, я стоял против тюрьмы и разглядывал стены.
You have a face to be remembered, and I remember faces well.	У вас такое лицо, что его не скоро забудешь, а я вообще памятлив на лица.
Made curious by seeing you in that connection, and having a reason, to which you are no stranger, for associating you with the misfortunes of a friend now very unfortunate, I walked in your direction.	Меня заинтересовало, какое вы имеете касательство к тюрьме, а так как вы в свое время немало способствовали - и вы это знаете не хуже меня - несчастьям, обрушившимся на моего злосчастного друга, то я решил последить за вами.
I walked into the wine-shop here, close after you, and sat near you.	Я вошел за вами в погребок и сел за соседний столик.
I had no difficulty in deducing from your unreserved conversation, and the rumour openly going about among your admirers, the nature of your calling.	Из вашего весьма откровенного разговора и более чем откровенных высказываний ваших почитателей мне не трудно было заключить, чем вы занимаетесь.
And gradually, what I had done at random, seemed to shape itself into a purpose, Mr. Barsad."	И так постепенно из всех этих случайных открытий у меня, мистер Барсед, созрел определенный план.
"What purpose?" the spy asked.	- Какой такой план? - буркнул фискал.
"It would be troublesome, and might be dangerous, to explain in the street.	- Ну, знаете, рассказывать об этом не совсем удобно, может быть даже и опасно.
Could you favour me, in confidence, with some minutes of your company-at the office of Tellson's Bank, for instance?"	Я думаю, вы не откажетесь уделить мне несколько минут, мы с вами могли бы поговорить по душам, - ну хотя бы, скажем, в банке Теллсона.
"Under a threat?"	- Это надо понимать как угрозу?
"Oh!	- Что вы!

Did I say that?"	Разве я вам угрожал?
"Then, why should I go there?"	- С какой стати я с вами пойду?
"Really, Mr. Barsad, I can't say, if you can't."	- Вот этого я не могу вам сказать, если вы сами не знаете.
"Do you mean that you won't say, sir?" the spy irresolutely asked.	- Вернее, не желаете сказать? - нерешительно промолвил фискал.
"You apprehend me very clearly, Mr. Barsad.	- Вы совершенно правильно угадали, мистер Барсед.
I won't."	Не желаю.
Carton's negligent recklessness of manner came powerfully in aid of his quickness and skill, in such a business as he had in his secret mind, and with such a man as he had to do with.	Беспечный пренебрежительный тон и быстрая сообразительность, несомненно, помогли Картону добиться того, чего он хотел от такого человека, как Барсед.
His practised eye saw it, and made the most of it.	Глаз у него был хорошо наметан, он видел, с кем имеет дело, и знал, что именно так с ним и надлежит действовать.
"Now, I told you so," said the spy, casting a reproachful look at his sister; "if any trouble comes of this, it's your doing."	- Ну, вот, что я тебе говорил? - накинулся фискал на сестру. - Если у меня теперь будут неприятности, так и знай, все из-за тебя!
"Come, come, Mr. Barsad!" exclaimed Sydney.	- Полноте, мистер Барсед, - остановил его Сидни.
"Don't be ungrateful.	- Можно ли быть таким неблагодарным?
But for my great respect for your sister, I might not have led up so pleasantly to a little proposal that I wish to make for our mutual satisfaction.	Если бы не мое глубокое уважение к вашей сестре, разве я стал бы предлагать вам мой план, который, я надеюсь, подойдет нам обоим.
Do you go with me to the Bank?"	Угодно вам идти со мной в банк?
"I'll hear what you have got to say.	- Мне угодно послушать, что вы мне имеете сказать.
Yes, I'll go with you."	Да, иду.
"I propose that we first conduct your sister safely to the corner of her own street.	- Но только давайте прежде проводим до дому вашу сестрицу.
Let me take your arm, Miss Pross.	Разрешите взять вас под руку, мисс Просс.
This is not a good city, at this time, for you to be out in, unprotected; and as your escort knows Mr. Barsad, I will invite him to Mr. Lorry's with us.	В этом городе для вас небезопасно ходить по улицам одной, да еще в такое позднее время, а так как ваш провожатый знает мистера Барседа, я попрошу и его пойти с нами к мистеру Лорри.
Are we ready?	Ну, как, готовы?
Come then!"	Идемте!

Miss Pross recalled soon afterwards, and to the end of her life remembered, that as she pressed her hands on Sydney's arm and looked up in his face, imploring him to do no hurt to Solomon, there was a braced purpose in the arm and a kind of inspiration in the eyes, which not only contradicted his light manner, but changed and raised the man.	Мисс Просс потом вспоминала - и это воспоминание сохранилось у нее на всю жизнь, -как она схватилась обеими руками за руку Сидни и, заглядывая ему в лицо, стала умолять его, чтобы он пощадил ее брата Соломона, и вдруг почувствовала такую твердую решимость в руке Картона и увидела такое пламенное воодушевление в его глазах, что он показался ей совсем непохожим на того непутевого человека, каким она его знала, он сразу как-то весь преобразился и вырос в ее глазах.
She was too much occupied then with fears for the brother who so little deserved her affection, and with Sydney's friendly reassurances, adequately to heed what she observed.	Но в ту минуту она была так поглощена опасениями за своего недостойного брата и так обрадовалась, когда Картон очень дружески сказал ей, что она может быть совершенно спокойна, - что ничто другое не доходило до ее сознания.
They left her at the corner of the street, and Carton led the way to Mr. Lorry's, which was within a few minutes' walk.	Они расстались с ней на углу ее улицы, и Картон, повернув в переулок, направился к мистеру Лорри, который, как известно, жил в банке, всего в нескольких минутах ходьбы от дома доктора.
John Barsad, or Solomon Pross, walked at his side.	Джон Барсед, он же Соломон Просс, шел рядом с ним.
Mr. Lorry had just finished his dinner, and was sitting before a cheery little log or two of fire-perhaps looking into their blaze for the picture of that younger elderly gentleman from Tellson's, who had looked into the red coals at the Royal George at Dover, now a good many years ago.	Мистер Лорри только что пообедал; он сидел у камина и глядел на весело потрескивающий огонь, и, может быть, ему вспоминался некий пожилой джентльмен из теллсоновского банка, который много лет тому назад, когда он был гораздо моложе, чем теперь, сидел вот так же у камина в гостинице "Короля Георга" в Дувре и смотрел на тлеющие угли.
He turned his head as they entered, and showed the surprise with which he saw a stranger.	Он обернулся, когда они вошли, и с удивлением уставился на незнакомого человека.
"Miss Pross's brother, sir," said Sydney.	- Это брат мисс Просс, - сказал Сидни, - мистер Барсед.
"Mr. Barsad." "Barsad?" repeated the old gentleman, "Barsad? I have an association with the name-and with the face."	- Барсед, - повторил старик, - Барсед... кажется, я что-то припоминаю, да и лицо знакомое.
"I told you you had a remarkable face, Mr. Barsad," observed Carton, coolly.	- Я вам говорил, мистер Барсед, что у вас примечательная внешность, - невозмутимо заметил Картон.
"Pray sit down."	- Присаживайтесь, пожалуйста.
As he took a chair himself, he supplied the link that Mr. Lorry wanted, by saying to him with a frown,	Пододвигая себе стул, он наклонился к мистеру Лорри и сказал, слегка нахмурившись:
"Witness at that trial."	- Свидетель на том суде.
Mr. Lorry immediately remembered, and regarded his new visitor with an undisguised look of abhorrence.	Мистер Лорри сразу вспомнил и покосился на своего гостя с нескрываемым омерзением.

"Mr. Barsad has been recognised by Miss Pross as the affectionate brother you have heard of," said Sydney, "and has acknowledged the relationship.	- Мисс Просс узнала в мистере Барседе своего бесценного братца, о котором вы когда-то слышали, - пояснил Сидни, - и засвидетельствовала это родство.
I pass to worse news.	Ну, а теперь я сообщу вам печальную весть.
Darnay has been arrested again."	Дарней опять арестован.
Struck with consternation, the old gentleman exclaimed, "What do you tell me!	- Что вы говорите! - ужаснулся старик.
I left him safe and free within these two hours, and am about to return to him!"	- Да ведь я всего два часа тому назад видел его дома невредимым и сейчас собирался пойти к ним.
"Arrested for all that.	- Да, все это так, и тем не менее он арестован.
When was it done, Mr. Barsad?"	Когда это случилось, мистер Барсед?
"Just now, if at all."	- Если это случилось, так только что.
"Mr. Barsad is the best authority possible, sir," said Sydney, "and I have it from Mr. Barsad's communication to a friend and brother Sheep over a bottle of wine, that the arrest has taken place. He left the messengers at the gate, and saw them admitted by the porter.	- Мистер Барсед осведомлен о таких вещах лучше, чем кто-либо другой, - сказал Сидни. - Я узнал об этом из разговора мистера Барседа с его другом и собратом по ремеслу, такой же тюремной овечкой, как и он; они сидели за бутылкой вина, и мистер Барсед рассказывал ему об аресте; он сам проводил до ворот уполномоченных патриотов и видел, как привратник их впустил.
There is no earthly doubt that he is retaken."	Можно не сомневаться, что Дарнея снова упрятали.
Mr. Lorry's business eye read in the speaker's face that it was loss of time to dwell upon the point.	Мистер Лорри понял по лицу Картона, что расспрашивать сейчас не время.
Confused, but sensible that something might depend on his presence of mind, he commanded himself, and was silently attentive.	Как ни был он потрясен и взволнован, он постарался взять себя в руки; он понимал, что ему сейчас более чем когда-либо необходимо сохранить присутствие духа, и молча приготовился слушать Картона.
"Now, I trust," said Sydney to him, "that the name and influence of Doctor Manette may stand him in as good stead to-morrow-you said he would be before the Tribunal again to-morrow, Mr. Barsad?-"	- Я пока еще не теряю надежды, - обратился к нему Сидни, - что имя и влияние доктора Манетта выручат его завтра, - вы, кажется, говорили, что он завтра же предстанет перед трибуналом, мистер Барсед?
"Yes; I believe so."	- Да, по всей вероятности.
"-In as good stead to-morrow as to-day.	- ...так же, как они выручили его сегодня.
But it may not be so.	Но, может статься, что и не выручат.
I own to you, I am shaken, Mr. Lorry, by Doctor Manette's not having had the power to prevent this arrest."	Признаюсь, мистер Лорри, что мои надежды на благоприятный исход сильно поколебались оттого, что доктор Манетт оказался не в силах предотвратить сегодняшний арест.
"He may not have known of it beforehand," said Mr. Lorry.	- Он мог не знать этого заранее, - заметил мистер Лорри.

"But that very circumstance would be alarming, when we remember how identified he is with his son-in-law."	- Вот это-то меня и пугает. Ведь им же известно, как близко это его касается.
"That's true," Mr. Lorry acknowledged, with his troubled hand at his chin, and his troubled eyes on Carton.	- Это верно, - потирая подбородок, грустно согласился мистер Лорри и грустно посмотрел на Картона.
"In short," said Sydney, "this is a desperate time, when desperate games are played for desperate stakes.	- Иными словами, время сейчас страшное, -продолжал Сидни, - игра идет не на жизнь, а на смерть.
Let the Doctor play the winning game; I will play the losing one.	Пусть доктор делает ставку на жизнь, а я поставлю на смерть.
No man's life here is worth purchase.	Жизнь человеческая здесь ни во что не ценится.
Any one carried home by the people to-day, may be condemned tomorrow.	Сегодня человека с триумфом несут на плечах, а завтра - выносят ему смертный приговор.
Now, the stake I have resolved to play for, in case of the worst, is a friend in the Conciergerie. And the friend I purpose to myself to win, is Mr. Barsad."	Так вот, на этот худой конец я и делаю ставку. Мой козырь - это друг в Консьержери, и козырь этот, который я надеюсь заполучить, не кто иной, как мистер Барсед.
"You need have good cards, sir," said the spy.	- Для этого вам нужно иметь на руках хорошие карты, - отозвался фискал.
"I'll run them over.	- Посмотрим, что у меня есть, какая карта.
I'll see what I hold,-Mr. Lorry, you know what a brute I am; I wish you'd give me a little brandy."	Мистер Лорри, вы знаете, какое я несообразительное животное, - нет ли у вас коньячку?
It was put before him, and he drank off a glassful-drank off another glassful-pushed the bottle thoughtfully away.	Мистер Лорри поставил перед ним коньяк. Сидни налил себе стаканчик, выпил, налил еще и тоже выпил и не спеша отодвинул бутылку.
"Mr. Barsad," he went on, in the tone of one who really was looking over a hand at cards: "Sheep of the prisons, emissary of Republican committees, now turnkey, now prisoner, always spy and secret informer, so much the more valuable here for being English that an Englishman is less open to suspicion of subornation in those characters than a Frenchman, represents himself to his employers under a false name.	- Так, так, - задумчиво промолвил он, как будто и в самом деле разглядывал имеющиеся у него в руке карты, - мистер Барсед, тюремная овечка, тайный агент республиканских комитетов, действует иногда под видом тюремщика, иногда изображает из себя заключенного, но всегда остается тем, что он есть - шпионом, тайным осведомителем, услуги которого высоко ценятся, тем более что он к тому же англичанин; здешние хозяева предпочитают держать на такой службе англичанина, полагая, что его не так легко подкупить, как француза, но сей англичанин представился своим хозяевам под вымышленным именем.
That's a very good card.	По-моему, это очень неплохая карта.
Mr. Barsad, now in the employ of the republican French government, was formerly in the employ of the aristocratic English government, the enemy of France and freedom.	Мистер Барсед, тайный агент на службе французского республиканского правительства, состоял раньше на службе у английского аристократического правительства, - на службе врагов Франции и свободы.
That's an excellent card.	Я бы сказал, превосходная карта.

Inference clear as day in this region of suspicion, that Mr. Barsad, still in the pay of the aristocratic English government, is the spy of Pitt, the treacherous foe of the Republic crouching in its bosom, the English traitor and agent of all mischief so much spoken of and so difficult to find.	При нынешней особо направленной подозрительности вывод напрашивается сам собой - мистер Барсед и сейчас состоит на службе английского аристократического правительства, он не кто иной, как шпион, подосланный Питтом, гнусный предатель, вкравшийся в доверие Республики, которая пригрела эту гадину на своей груди; несомненно, он и есть тот самый злоумышленник, коварный англичанин, которому приписываются всяческие козни; чего о нем только не рассказывают - и все никак не могут напасть на его след!
That's a card not to be beaten.	Эту карту уж ничем не побьешь!
Have you followed my hand, Mr. Barsad?"	Как, по-вашему, мистер Барсед, неплохая карта?
"Not to understand your play," returned the spy, somewhat uneasily.	- Не понимаю я вашей игры, - насупившись, буркнул шпион.
"I play my Ace, Denunciation of Mr. Barsad to the nearest Section Committee.	- Хожу с туза - подаю донос на мистера Барседа в ближайший комитет.
Look over your hand, Mr. Barsad, and see what you have. Don't hurry."	Посмотрите ваши карты, мистер Барсед, подумайте, не торопитесь.
He drew the bottle near, poured out another glassful of brandy, and drank it off.	Картон пододвинул бутылку, налил себе еще коньяку и выпил.
He saw that the spy was fearful of his drinking himself into a fit state for the immediate denunciation of him.	Он видел, что шпион побаивается, как бы он не напился и не пошел спьяну доносить на него.
Seeing it, he poured out and drank another glassful.	Он нарочно налил себе еще стакан и выпил.
"Look over your hand carefully, Mr. Barsad. Take time."	- Посмотрите хорошенько ваши карты, мистер Барсед, не торопитесь.
It was a poorer hand than he suspected.	Карты у фискала были плохие, хуже даже, чем предполагал его партнер.
Mr. Barsad saw losing cards in it that Sydney Carton knew nothing of.	Среди этих плохих карт мистер Барсед видел такие, о которых Сидни Картон даже и представления не имел.
Thrown out of his honourable employment in England, through too much unsuccessful hard swearing there-not because he was not wanted there; our English reasons for vaunting our superiority to secrecy and spies are of very modern date-he knew that he had crossed the Channel, and accepted service in France: first, as a tempter and an eavesdropper among his own countrymen there: gradually, as a tempter and an eavesdropper among the natives.	Отставленный от своей почетной должности в Англии - не потому, что в его услугах перестали нуждаться (ведь только самое последнее время у нас вздумали хвастаться, будто мы презираем секретную службу и шпионов), а потому, что его слишком часто изобличали как лжесвидетеля, -мистер Барсед переправился через Ламанш и поступил на службу во Франции, - сначала провокатором и доносчиком среди своих соотечественников, живших во Франции, потом постепенно в той же роли среди местного населения.

He knew that under the overthrown government he had been a spy upon Saint Antoine and Defarge's wine-shop; had received from the watchful police such heads of information concerning Doctor Manette's imprisonment, release, and history, as should serve him for an introduction to familiar conversation with the Defarges; and tried them on Madame Defarge, and had broken down with them signally.	При свергнутой ныне власти он был полицейским фискалом в Сент-Антуанском предместье и посещал погребок Дефаржа; чтобы облегчить ему разговор с супругами Дефарж, прежняя бдительная полиция сообщила ему кой-какие сведения в жизни доктора Манетта, о его долголетнем заключении н освобождении; он попробовал было заговорить с мадам Дефарж, но из этого ничего не вышло.
He always remembered with fear and trembling, that that terrible woman had knitted when he talked with her, and had looked ominously at him as her fingers moved.	Его и сейчас бросало в дрожь при одном только воспоминании об этой страшной женщине, которая, слушая его, зловеще шевелила спицами и ни на минуту не сводила с него глаз.
He had since seen her, in the Section of Saint Antoine, over and over again produce her knitted registers, and denounce people whose lives the guillotine then surely swallowed up.	Он потом не раз видел ее в комитете Сент-Антуанского предместья, она предъявляла там свои вязаные списки и требовала ареста отмеченных ею людей, которых немедленно настигала гильотина.
He knew, as every one employed as he was did, that he was never safe; that flight was impossible; that he was tied fast under the shadow of the axe; and that in spite of his utmost tergiversation and treachery in furtherance of the reigning terror, a word might bring it down upon him.	Как все, кто состоит на такой службе, он никогда не чувствовал себя в безопасности; бежать не было никакой возможности - он был связан по рукам и ногам, и грозная тень гильотины неусыпно сторожила его; и как бы он ни изощрялся в наушничестве, предательстве и доносах, как бы ни старался подладиться к установившемуся режиму террора, он знал -достаточно одного слова, и нож гильотины неумолимо обрушится на него.
Once denounced, and on such grave grounds as had just now been suggested to his mind, he foresaw that the dreadful woman of whose unrelenting character he had seen many proofs, would produce against him that fatal register, and would quash his last chance of life.	Если только на него поступит донос, да еще с такими ужасными обвинениями, на которые намекал его собеседник, эта страшная женщина (он не раз имел случай убедиться в ее жестокости) сейчас же выступит против него со своим вязаным списком, - и тогда уж у него не останется никаких шансов уцелеть.
Besides that all secret men are men soon terrified, here were surely cards enough of one black suit, to justify the holder in growing rather livid as he turned them over.	Люди, которые идут в тайные осведомители, не отличаются высоким мужеством, но мистеру Барседу, когда он заглянул в свои карты, было от чего побледнеть: у него на руках сплошь, точно на подбор, оказалась одна черная масть.
"You scarcely seem to like your hand," said Sydney, with the greatest composure.	- Вам, кажется, не очень нравятся ваши карты? -хладнокровно заметил Сидни.
"Do you play?"	- Ну, как? Играем?
"I think, sir," said the spy, in the meanest manner, as he turned to Mr. Lorry, "I may appeal to a gentleman of your years and benevolence, to put it to this other gentleman, so much your junior, whether he can under any circumstances reconcile it to his station to play that Ace of which he has spoken.	- Я полагаю, сэр, - с униженным и жалким видом сказал шпион, нерешительно обращаясь к мистеру Лорри, - вы, как добрый и почтенный джентльмен, не откажетесь заступиться за меня и поставить на вид этому молодому джентльмену, что ему в его положении не пристало прибегать к этому козырному тузу, о котором он здесь говорил.

I admit that I am a spy, and that it is considered a discreditable station-though it must be filled by somebody; but this gentleman is no spy, and why should he so demean himself as to make himself one?"	Пусть я фискал, я признаю это, признаю, что это считается недостойным ремеслом, - хотя надо же кому-нибудь этим заниматься; но ведь молодой джентльмен не фискал, зачем же ему так унижаться и брать на себя роль доносчика?
"I play my Ace, Mr. Barsad," said Carton, taking the answer on himself, and looking at his watch, "without any scruple, in a very few minutes."	- Даю вам еще несколько минут, мистер Барсед, -поспешно ответил за мистера Лорри Картон, доставая из кармана часы, - и затем без всяких угрызений совести, не задумываясь, хожу тузом.
"I should have hoped, gentlemen both," said the spy, always striving to hook Mr. Lorry into the discussion, "that your respect for my sister-"	- Я позволю себе надеяться, джентльмены, -растерянно проговорил фискал, глядя на мистера Лорри и стараясь втянуть его в разговор, - что вы из уважения к моей сестре...
"I could not better testify my respect for your sister than by finally relieving her of her brother," said Sydney Carton.	- Вот этим я и проявлю уважение к вашей сестре, -избавлю ее от такого брата!..
"You think not, sir?"	- Вы так не поступите, сэр!
"I have thoroughly made up my mind about it."	- Я уже решил, и я это сделаю.
The smooth manner of the spy, curiously in dissonance with his ostentatiously rough dress, and probably with his usual demeanour, received such a check from the inscrutability of Carton,-who was a mystery to wiser and honester men than he,-that it faltered here and failed him.	Вкрадчивая угодливость фискала, совсем не вязавшаяся с его нарочито простецкой одеждой, да, вероятно, и с его обычной развязностью, наталкиваясь на невозмутимое хладнокровие Картона, которое ставило в тупик и более умных и порядочных людей, постепенно изменяла ему и переходила в какую-то жалкую растерянность.
While he was at a loss, Carton said, resuming his former air of contemplating cards:	Он смешался и не находил что сказать, а Картон продолжал тем же невозмутимым тоном, словно обдумывая вслух следующий ход:
"And indeed, now I think again, I have a strong impression that I have another good card here, not yet enumerated. That friend and fellow-Sheep, who spoke of himself as pasturing in the country prisons; who was he?"	- Да ведь у меня, оказывается, есть еще одна недурная карта, а я о ней и забыл, - очень недурная: этот ваш приятель, который говорил про себя, что он пасется в провинциальных тюрьмах, кто он такой?
"French.	- Француз.
You don't know him," said the spy, quickly.	Вы его не знаете, - поспешно ответил фискал.
"French, eh?" repeated Carton, musing, and not appearing to notice him at all, though he echoed his word. "Well; he may be."	- Француз, хм... - задумчиво повторил Картон, как будто разговаривая вслух сам с собой, - что же, все может быть...
"Is, I assure you," said the spy; "though it's not important."	- Уверяю вас, он француз, хотя вам это, конечно, ничего не говорит.
"Though it's not important," repeated Carton, in the same mechanical way-"though it's not important-No, it's not important.	- Не говорит... не говорит... - так же машинально, словно думая о чем-то своем, повторил Картон.
No.	- Нет, конечно, не говорит!
Yet I know the face."	Но вот лицо его мне что-то говорит, по-моему я где-то видел это лицо.
"I think not.	- Не думаю.

I am sure not.	Вы ошибаетесь.
It can't be," said the spy.	Этого не может быть!
"It-can't-be," muttered Sydney Carton, retrospectively, and idling his glass (which fortunately was a small one) again.	- Не может быть... - бормотал Картон и, мучительно стараясь вспомнить, налил себе еще коньяку (к счастью, стакан был небольшой).
"Can't-be. Spoke good French. Yet like a foreigner, I thought?"	- Не может быть... французским владеет свободно... а все-таки с иностранным акцентом, а?
"Provincial," said the spy.	- С провинциальным, - поправил шпион.
"No.	- Нет!
Foreign!" cried Carton, striking his open hand on the table, as a light broke clearly on his mind.	С иностранным! - вскричал Картон, вспомнив внезапно то, что он силился припомнить, и с удовлетворением хлопнул рукой по столу.
"Cly!	- Это Клай!
Disguised, but the same man.	Он сильно изменил свою внешность, но это он.
We had that man before us at the Old Bailey."	Он тоже был на том суде в Олд-Бейли.
"Now, there you are hasty, sir," said Barsad, with a smile that gave his aquiline nose an extra inclination to one side; "there you really give me an advantage over you.	- Позвольте вам сказать, сэр, вы ошибаетесь, -сказал Барсед с улыбкой, от которой его горбатый нос как будто еще больше скривился в сторону. -На этот раз ваша карта бита.
Cly (who I will unreservedly admit, at this distance of time, was a partner of mine) has been dead several years.	Клай (теперь за давностью времени я могу открыто признаться, он действительно был моим партнером) умер несколько лет тому назад.
I attended him in his last illness.	Я был при нем до конца, ухаживал за ним во время его болезни.
He was buried in London, at the church of Saint Pancras-in-the-Fields.	Его похоронили в Лондоне, на кладбище святого Панкратия на лугах.
His unpopularity with the blackguard multitude at the moment prevented my following his remains, but I helped to lay him in his coffin."	Толпа взбунтовавшейся черни разогнала похоронную процессию и помешала мне отдать ему последний долг, но я своими руками помогал положить его в гроб.
Here, Mr. Lorry became aware, from where he sat, of a most remarkable goblin shadow on the wall.	Тут мистер Лорри, сидевший в кресле у окна, увидел на стене какую-то страшную тень.
Tracing it to its source, he discovered it to be caused by a sudden extraordinary rising and stiffening of all the risen and stiff hair on Mr. Cruncher's head.	Не понимая, откуда она могла взяться, он оглянулся через плечо и сообразил, что это тень от головы мистера Кранчера, у которого все его острия, и без того торчавшие торчком, внезапно встали дыбом.
"Let us be reasonable," said the spy, "and let us be fair.	- Вы же не будете спорить с фактами, - продолжал шпион.

To show you how mistaken you are, and what an unfounded assumption yours is, I will lay before you a certificate of Cly's burial, which I happened to have carried in my pocket-book," with a hurried hand he produced and opened it, "ever since.	- А чтобы убедить вас, что вы не правы, и доказать вам ошибочность вашего предположения, я сейчас покажу вам свидетельство о погребении Клая. Оно у меня с тех пор так и лежит в бумажнике, - и он поспешно достал бумажник и вытащил из него сложенную вчетверо бумагу.
There it is.	- Вот оно, - сказал он, разворачивая се.
Oh, look at it, look at it! You may take it in your hand; it's no forgery."	- Посмотрите сами, посмотрите, возьмите в руки, можете убедиться, оно не подделано.
Here, Mr. Lorry perceived the reflection on the wall to elongate, and Mr. Cruncher rose and stepped forward.	Мистер Лорри увидел, как тень на стене внезапно вытянулась и мистер Кранчер, выступив из-за кресла, шагнул вперед.
His hair could not have been more violently on end, if it had been that moment dressed by the Cow with the crumpled horn in the house that Jack built.	Казалось, вздыбившийся частокол на его голове только что прочесала своим сломанным рогом легендарная корова из "дома, который построил Джек"[61].
Unseen by the spy, Mr. Cruncher stood at his side, and touched him on the shoulder like a ghostly bailiff.	Фискал сидел к нему спиной. Мистер Кранчер тронул его за плечо, и тот вздрогнул, словно почувствовав на своем плече руку судебного пристава.
"That there Roger Cly, master," said Mr. Cruncher, with a taciturn and iron-bound visage.	- Так вот, мистер, насчет этого Роджера Клая, -прохрипел мистер Кранчер, наклонив к нему свою мрачную физиономию.
"So you put him in his coffin?"	- Вы говорите, вы сами клали его в гроб?
"I did."	- Да.
"Who took him out of it?"	- А кто же его оттуда вынул?
Barsad leaned back in his chair, and stammered,	Барсед вздрогнул и откинулся на спинку стула.
"What do you mean?"	- Что вы хотите этим сказать?
"I mean," said Mr. Cruncher, "that he warn't never in it.	- А вот то и хочу сказать, что его там никогда не было.
No!	Нет!
Not he!	Не было его там!
I'll have my head took off, if he was ever in it."	Г олову даю на отсечение - никогда он в том гробу не лежал!
The spy looked round at the two gentlemen; they both looked in unspeakable astonishment at Jerry.	Фискал растерянно переводил взгляд с мистера Картона на мистера Лорри, а они оба, ничего не понимая, смотрели на Джерри.
"I tell you," said Jerry, "that you buried paving-stones and earth in that there coffin.	- Я вам скажу, что там лежало, - продолжал Джерри, - Вы наложили в гроб земли да булыжников.
Don't go and tell me that you buried Cly.	И не рассказывайте мне, будто вы хоронили Клая.
It was a take in.	Все обман.
Me and two more knows it."	И не я один, а еще два человека про то знают.

"How do you know it?"	- Откуда вы это можете знать?
"What's that to you?	- А тебе что за дело? - огрызнулся мистер Кранчер.
Ecod!" growled Mr. Cruncher, "it's you I have got a old grudge again, is it, with your shameful impositions upon tradesmen!	- Ну и жулье! Выходит, у меня с тобой еще старые счеты! Надо же дойти до такого бесстыдства - честных ремесленников в обман вводить, морочить голову порядочным людям!
I'd catch hold of your throat and choke you for half a guinea."	Так бы вот взял за глотку да придушил собственными руками за полгинеи!
Sydney Carton, who, with Mr. Lorry, had been lost in amazement at this turn of the business, here requested Mr. Cruncher to moderate and explain himself.	Тут Сидни Картон, которого такой оборот дела поверг в не меньшее изумление, чем мистера Лорри, попросил мистера Кранчера успокоиться и объяснить, что все это значит.
"At another time, sir," he returned, evasively, "the present time is ill-conwenient for explainin'.	- В другой раз, сэр, - уклончиво отвечал Джерри, -сейчас оно, знаете, неудобно входить в объяснения.
What I stand to, is, that he knows well wot that there Cly was never in that there coffin.	Но только я голову на отсечение дам, что ему и самому хорошо известно, что никакого Клая в том гробу и в помине не было.
Let him say he was, in so much as a word of one syllable, and I'll either catch hold of his throat and choke him for half a guinea;" Mr. Cruncher dwelt upon this as quite a liberal offer; "or I'll out and announce him."	Пусть только попробует сказать, что был, я из него тут же на месте дух выпущу, своими руками за полгинеи задушу, - мистер Кранчер почему-то все время напирал на полгинеи как на вполне достаточное вознаграждение, - а не то, так пойду, куда нужно, и сам на него донесу!
"Humph! I see one thing," said Carton. "I hold another card, Mr. Barsad.	- Хм... мистер Барсед, - промолвил Картон, -выходит, у меня на руках еще одна недурная карта.
Impossible, here in raging Paris, with Suspicion filling the air, for you to outlive denunciation, when you are in communication with another aristocratic spy of the same antecedents as yourself, who, moreover, has the mystery about him of having feigned death and come to life again!	Если сейчас, когда в Париже свирепствует террор и всех обуяла подозрительность, на вас поступит донос, что вы поддерживаете сношения с тайным агентом, который так же, как и вы, состоял на службе аристократического правительства враждебного государства, где он будто бы и умер, а потом, оказывается, преспокойно воскрес во Франции, вам, мистер Барсед, не сносить головы.
A plot in the prisons, of the foreigner against the Republic.	Явный заговор в стенах тюрьмы, сговор с иностранцами против Республики.
A strong card-a certain Guillotine card!	Это - верная карта, прямо сказать гильотинная карта!
Do you play?"	Ну, как, играем?
"No!" returned the spy.	- Нет! - вскричал шпион.
"I throw up.	- Сдаюсь, ваша взяла!

I confess that we were so unpopular with the outrageous mob, that I only got away from England at the risk of being ducked to death, and that Cly was so ferreted up and down, that he never would have got away at all but for that sham.	Я вам скажу все, как есть, начистоту: этот бунтовщический сброд так ненавидел нас, что мне только чудом удалось убраться из Англии, а за Клаем охотились по всему городу, и не разыграй он эти похороны, не уйти бы ему живым.
Though how this man knows it was a sham, is a wonder of wonders to me."	Но вот каким чудом ему стало про это известно, для меня загадка.
"Never you trouble your head about this man," retorted the contentious Mr. Cruncher; "you'll have trouble enough with giving your attention to that gentleman.	- Насчет "его" можете не трудиться думать, - с негодованием вмешался мистер Кранчер. - Лучше подумайте-ка над тем, что вам говорит этот джентльмен.
And look here! Once more!"-Mr. Cruncher could not be restrained from making rather an ostentatious parade of his liberality-"I'd catch hold of your throat and choke you for half a guinea."	Не то - гляди у меня, живо расправлюсь, - мистер Кранчер не мог удержаться, чтобы еще раз не поразить всех своим бескорыстием, -собственными руками за полгинеи задушу!
The Sheep of the prisons turned from him to Sydney Carton, and said, with more decision,	Фискал повернулся к нему спиной и деловито заговорил с Картоном:
"It has come to a point.	- Ну, так на чем же мы с вами остановились?
I go on duty soon, and can't overstay my time.	Мне скоро на дежурство идти, я не могу опаздывать.
You told me you had a proposal; what is it?	Вы хотите, чтобы я что-то для вас сделал, ну, так что это, говорите!
Now, it is of no use asking too much of me.	Только предупреждаю заранее: на многое не рассчитывайте.
Ask me to do anything in my office, putting my head in great extra danger, and I had better trust my life to the chances of a refusal than the chances of consent.	Если вы потребуете, чтобы я для вас пренебрег своими служебными обязанностями и сам себя под гильотину подвел, так уж лучше мне и не связываться с вами - все равно так и так рисковать.
In short, I should make that choice.	Короче говоря, я на это не пойду.
You talk of desperation. We are all desperate here.	Вот вы тут сами говорили, какое у нас сейчас время отчаянное.
Remember! I may denounce you if I think proper, and I can swear my way through stone walls, and so can others.	Не забудьте, ведь и я тоже могу на вас донести, и все что надо показать, и свидетелей найти.
Now, what do you want with me?"	Так говорите, что вам от меня нужно?
"Not very much.	- Да не так уж много.
You are a turnkey at the Conciergerie?"	Вы тюремщик в Консьержери?
"I tell you once for all, there is no such thing as an escape possible," said the spy, firmly.	- Г оворю вам заранее, бежать оттуда нет никакой возможности, - решительно заявил шпион.
"Why need you tell me what I have not asked?	- Зачем вы мне говорите то, о чем я вас вовсе и не спрашиваю?
You are a turnkey at the Conciergerie?"	Вы служите тюремщиком в Консьержери?
"I am sometimes."	- Дежурю иногда.

"You can be when you choose?"	- Вы можете бывать там, когда вам вздумается?
"I can pass in and out when I choose."	- Да, я вхожу и выхожу свободно.
Sydney Carton filled another glass with brandy, poured it slowly out upon the hearth, and watched it as it dropped. It being all spent, he said, rising:	Сидни Картон нацедил еще стаканчик коньяку и медленно вылил его на угли в камине; он смотрел, как стекают со дна последние капли, и, когда в стакане больше ничего не осталось, поднялся и сказал:
"So far, we have spoken before these two, because it was as well that the merits of the cards should not rest solely between you and me.	- До сих пор мы с вами разговаривали при свидетелях, я хотел, чтобы они видели наши с вами карты.
Come into the dark room here, and let us have one final word alone." IX. The Game Made	А теперь пройдемте в эту темную комнату и потолкуем с глазу на глаз.
While Sydney Carton and the Sheep of the prisons were in the adjoining dark room, speaking so low that not a sound was heard, Mr. Lorry looked at Jerry in considerable doubt and mistrust.	В то время как Сидни Картон с тюремной овечкой, закрывшись в соседней комнате, разговаривали так тихо, что оттуда не доносилось ни звука, мистер Лорри неодобрительно и с подозрением поглядывал на Джерри.
That honest tradesman's manner of receiving the look, did not inspire confidence; he changed the leg on which he rested, as often as if he had fifty of those limbs, and were trying them all; he examined his finger-nails with a very questionable closeness of attention; and whenever Mr. Lorry's eye caught his, he was taken with that peculiar kind of short cough requiring the hollow of a hand before it, which is seldom, if ever, known to be an infirmity attendant on perfect openness of character.	Смущенный вид честного ремесленника, которому было явно не по себе от этого взгляда, не внушал доверия; переминаясь с ноги на ногу, как будто у него их было по меньшей мере штук пятьдесят и ему надо было непременно испробовать их одну за другой, он с каким-то подозрительным упорством внимательно разглядывал свои ногти, а когда мистеру Лорри удавалось перехватить его взгляд, он начинал смущенно покашливать себе в руку, а говорят, люди, у которых душа нараспашку, никогда не страдают такими приступами кашля.
"Jerry," said Mr. Lorry.	- Джерри! - окликнул мистер Лорри.
"Come here."	- Подите-ка сюда!
Mr. Cruncher came forward sideways, with one of his shoulders in advance of him.	Мистер Кранчер подошел не прямо, а боком, выставив одно плечо вперед.
"What have you been, besides a messenger?"	- Чем вы еще занимались, кроме того, что были рассыльным?
After some cogitation, accompanied with an intent look at his patron, Mr. Cruncher conceived the luminous idea of replying,	Мистер Кранчер долго раздумывал, вперив умоляющий взгляд в своего патрона, и, наконец, его осенило.
"Agicultooral character."	- По земельной части работал, - смиренно пробормотал он.
"My mind misgives me much," said Mr. Lorry, angrily shaking a forefinger at him, "that you have used the respectable and great house of Tellson's as a blind, and that you have had an unlawful occupation of an infamous description.	- Я подозреваю, - сказал мистер Лорри, сердито грозя ему пальцем, - что вы, прикрываясь своей службой рассыльного в солидной почтенной фирме Теллсона, занимались какими-то постыдными делами.
If you have, don't expect me to befriend you when you get back to England.	Если это так, не думайте, что я буду потакать вам, когда мы вернемся в Англию.

If you have, don't expect me to keep your secret.	И не надейтесь, что я буду молчать об этом.
Tellson's shall not be imposed upon."	Я не допущу никаких злоупотреблений именем Теллсона.
"I hope, sir," pleaded the abashed Mr. Cruncher, "that a gentleman like yourself wot I've had the honour of odd jobbing till I'm grey at it, would think twice about harming of me, even if it wos so-I don't say it is, but even if it wos.	- Смею надеяться, сударь, - растерянно забормотал пристыженный мистер Кранчер, - что такой джентльмен, как вы, которому я имел честь служить верой и правдой, до седых волос дослужился, не позволит себе сгоряча погубить человека, даже если бы все то, что вы изволили говорить, было правдой.
And which it is to be took into account that if it wos, it wouldn't, even then, be all o' one side.	Я не говорю, что это правда, но даже если бы оно и было так, разве вся вина на одной стороне?
There'd be two sides to it.	Надо же принять во внимание и другую сторону.
There might be medical doctors at the present hour, a picking up their guineas where a honest tradesman don't pick up his fardens-fardens! no, nor yet his half fardens-half fardens! no, nor yet his quarter-a banking away like smoke at Tellson's, and a cocking their medical eyes at that tradesman on the sly, a going in and going out to their own carriages-ah! equally like smoke, if not more so.	Что же тогда сказать про наших знаменитых лекарей? Кто как не они наживаются на том, на чем честный ремесленник еле-еле заработает себе грош на пропитание, или и того меньше? Он себе золото гребет да откладывает, ездит в банк к Теллсону да растит себе капитал, а сам глядит да помаргивает. Ты ему подошел дверцу открыть, честь по чести, а он тебе подмигнет своим докторским глазом, где тут против него устоять честному ремесленнику - это же клиент Теллсона!
Well, that 'ud be imposing, too, on Tellson's.	Вот тут поди разберись, кто из них виноват, кто кого вводит в обман да злоупотребляет именем Теллсона.
For you cannot sarse the goose and not the gander.	А то выходит - с гуся вода, а с гусака перья!
And here's Mrs. Cruncher, or leastways wos in the Old England times, and would be to-morrow, if cause given, a floppin' again the business to that degree as is ruinating-stark ruinating!	А тут еще миссис Кранчер, не скажу сейчас, а вот когда мы еще дома в Англии были, - да ей только повод дай, она опять за свое примется, - как я за дело, она мне наперекор головой об пол бухается, богу молится, чтобы меня в разоренье ввести, вот так оно одно к одному и получается - себе в убыток!
Whereas them medical doctors' wives don't flop-catch 'em at it!	Уж, верно, эти лекарские жены не бухаются мужьям наперекор, за ними этого не водится.
Or, if they flop, their floppings goes in favour of more patients, and how can you rightly have one without t'other?	Они для мужей стараются, усердствуют, чтобы им господь бог больных побольше послал. А ведь в этом деле, сами знаете, одно за собой другое тянет, одно без другого не обходится.
Then, wot with undertakers, and wot with parish clerks, and wot with sextons, and wot with private watchmen (all awaricious and all in it), a man wouldn't get much by it, even if it wos so.	И опять же вся эта приходская братия, могильщики, гробовщики, сторожа кладбищенские (уж такой народ скаредный! И со всеми надо делиться!) - много ли после всего этого честному человеку останется, даже если он за такое дело взялся?

And wot little a man did get, would never prosper with him, Mr. Lorry. He'd never have no good of it; he'd want all along to be out of the line, if he, could see his way out, being once in-even if it wos so."	Да ежели что и заработает, все равно ему это впрок не пойдет, мистер Лорри: не будет ему от этого добра, нет! Только у него и думы, как бы ему с этим делом распутаться. Вот как оно, к примеру сказать, получается - ежели, конечно, все это на самом деле так было.
"Ugh!" cried Mr. Lorry, rather relenting, nevertheless,	- Тьфу! - вырвалось у мистера Лорри, хотя по всему было видно, что он несколько смягчился.
"I am shocked at the sight of you."	- Мне просто гадко смотреть на вас!
"Now, what I would humbly offer to you, sir," pursued Mr. Cruncher, "even if it wos so, which I don't say it is-"	- Позвольте покорнейше просить вас, сэр, -продолжал мистер Кранчер, - ежели бы оно, конечно, на самом деле так было, - а я не говорю, что оно так было...
"Don't prevaricate," said Mr. Lorry.	- Не виляйте, Джерри, - одернул его мистер Лорри.
"No, I will not, sir," returned Mr. Crunches as if nothing were further from his thoughts or practice-"which I don't say it is-wot I would humbly offer to you, sir, would be this. Upon that there stool, at that there Bar, sets that there boy of mine, brought up and growed up to be a man, wot will errand you, message you, general-light-job you, till your heels is where your head is, if such should be your wishes.	- Нет, нет, что вы, помилуйте, сэр, - поспешно ответил мистер Кранчер, как если бы это было совсем не в его натуре, - но вот ежели бы оно так было, вот о чем я хотел покорнейше просить вашу милость: на той самой табуретке у ворот Тэмпл-Бара сидит теперь мой сын, которого я воспитывал и растил, чтобы он служил у вас на посылках, исполнял все ваши приказания, бегал по вашим поручениям и слушался вас беспрекословно, даже если бы вы заставили его вверх ногами стоять.
If it wos so, which I still don't say it is (for I will not prewaricate to you, sir), let that there boy keep his father's place, and take care of his mother; don't blow upon that boy's father-do not do it, sir-and let that father go into the line of the reg'lar diggin', and make amends for what he would have undug-if it wos so-by diggin' of 'em in with a will, and with conwictions respectin' the futur' keepin' of 'em safe.	Так вот, ежели бы оно так было, а я, сэр, не говорю этого (потому как я не хочу вилять), я бы осмелился вас покорнейше просить за моего сына, позвольте ему занять место отца, чтобы он мог стать опорой своей матери, и не губите, сэр, его отца, дайте ему искупить свою вину и стать исправным могильщиком, чтобы он на совесть закапывал то, что ему случалось откопать - ежели с ним такое случалось, - и мог бы поручиться, что, уж коли он кого зароет, никто того из земли не выроет.
That, Mr. Lorry," said Mr. Cruncher, wiping his forehead with his arm, as an announcement that he had arrived at the peroration of his discourse, "is wot I would respectfully offer to you, sir.	Вот, сэр, о чем я хотел покорнейше просить вас, -заключил мистер Кранчер, старательно утирая пот со лба и как бы показывая этим жестом, что он выговорил все.
A man don't see all this here a goin' on dreadful round him, in the way of Subjects without heads, dear me, plentiful enough fur to bring the price down to porterage and hardly that, without havin' his serious thoughts of things.	- Как поглядишь на то, что здесь творится, невольно задумаешься, сэр, - этакие ужасы кругом, пропасть людей - и все без голов. Какая же на них теперь цена, разве что за доставку, да и кто за это что даст, бери да неси куда хочешь.

And these here would be mine, if it wos so, entreatin' of you fur to bear in mind that wot I said just now, I up and said in the good cause when I might have kep' it back."	Да, сэр, человеку, который наглядится на все это, какие только мысли не лезут в голову, вот я и позволил себе, сэр, выложить вам все начистоту, чтобы вы знали, сэр, что у меня теперь совсем не то на уме, а коли бы это не так было, разве меня кто за язык тянул, какой бы мне был расчет вам об этом говорить?
"That at least is true," said Mr. Lorry.	- Вот это, пожалуй, правда, - сказал мистер Лорри.
"Say no more now.	- И не говорите мне больше ничего.
It may be that I shall yet stand your friend, if you deserve it, and repent in action-not in words.	Может статься, я и окажу вам поддержку, если вы это заслужите и раскаетесь, - не на словах, а на деле.
I want no more words."	Слов я от вас слышал более чем достаточно.
Mr. Cruncher knuckled his forehead, as Sydney Carton and the spy returned from the dark room.	Мистер Кранчер, попятившись, поднес два пальца ко лбу, и в это время Сидни Картон с фискалом вышли из темной комнаты.
"Adieu, Mr. Barsad," said the former; "our arrangement thus made, you have nothing to fear from me."	- Adieu, мосье Барсед, - сказал Сидни, - итак, мы с вами сговорились, и вы можете не опасаться, вам от меня ничего не грозит.
He sat down in a chair on the hearth, over against Mr. Lorry.	И он сел на стул у камина и, облокотившись на спинку, повернулся к мистеру Лорри.
When they were alone, Mr. Lorry asked him what he had done?	Когда они остались одни, мистер Лорри поинтересовался, удалось ли ему чего-нибудь добиться.
"Not much.	- Очень немногого.
If it should go ill with the prisoner, I have ensured access to him, once."	Если дело обернется плохо, меня пропустят в тюрьму повидаться с ним.
Mr. Lorry's countenance fell.	Лицо мистера Лорри омрачилось.
"It is all I could do," said Carton.	- Это все, чего я мог добиться, - сказал Картон.
"To propose too much, would be to put this man's head under the axe, and, as he himself said, nothing worse could happen to him if he were denounced.	- Требовать от него большего опасно, как бы не подвести под гильотину, а он правильно сказал, хуже этого с ним ничего не может случиться, даже и по доносу.
It was obviously the weakness of the position. There is no help for it."	Тут уж, как ни грустно, а приходится пасовать, ничего не попишешь.
"But access to him," said Mr. Lorry, "if it should go ill before the Tribunal, will not save him."	- Но ведь если дело в суде кончится плохо, свиданье с вами его не спасет.
"I never said it would."	- А я и не говорю, что спасет.
Mr. Lorry's eyes gradually sought the fire; his sympathy with his darling, and the heavy disappointment of his second arrest, gradually weakened them; he was an old man now, overborne with anxiety of late, and his tears fell.	Мистер Лорри медленно отвел глаза и уставился в огонь. Чувство глубокой жалости и сострадания к Люси и этот неожиданно обрушившийся удар вторичного ареста сразили старика; последнее время он жил в непрестанном беспокойстве, силы его были надорваны, он не мог совладать с собой, слезы покатились по его щекам.

"You are a good man and a true friend," said Carton, in an altered voice.	- Хороший вы человек и преданный друг, -каким-то изменившимся голосом промолвил Картон.
"Forgive me if I notice that you are affected.	- Простите, что я позволяю себе говорить о том, чего мне не следовало бы замечать.
I could not see my father weep, and sit by, careless.	Но если бы мой отец плакал при мне, я не мог бы смотреть на это безучастно.
And I could not respect your sorrow more, if you were my father.	А ваше горе внушает мне такое же глубокое уважение, как если бы вы были моим отцом.
You are free from that misfortune, however."	Бог помиловал вас от этого несчастья!
Though he said the last words, with a slip into his usual manner, there was a true feeling and respect both in his tone and in his touch, that Mr. Lorry, who had never seen the better side of him, was wholly unprepared for. He gave him his hand, and Carton gently pressed it.	Последние слова вырвались у него как бы нечаянно, но все, что он говорил до этого, было проникнуто таким искренним уважением и сочувствием, что мистер Лорри, который никогда не видел его таким, невольно пораженный этой переменой, растроганно протянул ему руку. И Картон молча, с чувством пожал ее.
"To return to poor Darnay," said Carton. "Don't tell Her of this interview, or this arrangement.	- Так вот, что касается бедняги Дарнея, -помолчав, сказал Картон, - не говорите ей ни о встрече с Барседом, ни о нашем с ним уговоре.
It would not enable Her to go to see him. She might think it was contrived, in case of the worse, to convey to him the means of anticipating the sentence."	Ей все равно не позволят увидеться с ним, а она может подумать, что я добивался этого свидания, чтобы передать ему средство избежать казни.
Mr. Lorry had not thought of that, and he looked quickly at Carton to see if it were in his mind. It seemed to be; he returned the look, and evidently understood it.	Мистеру Лорри это не приходило в голову; он быстро взглянул на Картона, стараясь прочесть по его лицу, не это ли он в самом деле задумал; да, так оно, по-видимому, и было. Картон ответил ему спокойным понимающим взглядом.
"She might think a thousand things," Carton said, "and any of them would only add to her trouble.	- Да мало ли что она может подумать, - продолжал Картон, - и все это будет только лишнее мученье и страх.
Don't speak of me to her. As I said to you when I first came, I had better not see her.	Вы ей ничего не говорите про меня, мне лучше у них и не появляться, я ведь вам так и сказал, когда приехал.
I can put my hand out, to do any little helpful work for her that my hand can find to do, without that.	Если я смогу хоть чем-нибудь быть ей полезен, я, конечно, и так все сделаю, не показываясь к ним.
You are going to her, I hope?	Вы, надеюсь, пойдете туда сегодня?
She must be very desolate to-night."	Она, должно быть, в отчаянии!
"I am going now, directly."	- Да, я сейчас к ним иду.
"I am glad of that.	- Вот это хорошо.
She has such a strong attachment to you and reliance on you.	Она ведь так привязана к вам, так доверяет вам.
How does she look?"	Что, она очень изменилась?
"Anxious and unhappy, but very beautiful."	- Измучилась очень, видно, что у нее душа не на месте. Но хороша, как ангел, - все такая же.

"Ah!"	- Ах! - вырвалось у Картона.
It was a long, grieving sound, like a sigh-almost like a sob.	Был ли это протяжный вздох, или стон, или сдавленное рыдание?
It attracted Mr. Lorry's eyes to Carton's face, which was turned to the fire.	- Мистер Лорри невольно поднял глаза, и взгляд его остановился на лице Картона, освещенном пламенем камина.
A light, or a shade (the old gentleman could not have said which), passed from it as swiftly as a change will sweep over a hill-side on a wild bright day, and he lifted his foot to put back one of the little flaming logs, which was tumbling forward.	Что-то словно пробежало по этому лицу - тень или отсвет огня, старик не мог уловить, - так в ветреный облачный день скользит по склону холма солнечный свет, перемежаясь с тенью, -Картон наклонился и толкнул носком сапога отлетевшую на край головешку.
He wore the white riding-coat and top-boots, then in vogue, and the light of the fire touching their light surfaces made him look very pale, with his long brown hair, all untrimmed, hanging loose about him.	В красном свете камина, озарившем его светлый дорожный сюртук и ботфорты с высокими отворотами, какие тогда носили, он казался очень бледным; длинные темные волосы беспорядочно свисали на плечи.
His indifference to fire was sufficiently remarkable to elicit a word of remonstrance from Mr. Lorry; his boot was still upon the hot embers of the flaming log, when it had broken under the weight of his foot.	Он, по-видимому, задумался, и мистер Лорри, удивленный его нечувствительностью к жару, только успел предостеречь его, как головешка, которую он придерживал носком сапога, вспыхнула и рассыпалась у него под ногой.
"I forgot it," he said.	- Я и забыл, - сказал Картон.
Mr. Lorry's eyes were again attracted to his face.	Взгляд мистера Лорри снова задержался на его лице.
Taking note of the wasted air which clouded the naturally handsome features, and having the expression of prisoners' faces fresh in his mind, he was strongly reminded of that expression.	Он обратил внимание на его изможденный вид, что-то болезненно-горестное проступало в этих красивых чертах - мистеру Лорри невольно вспомнились лица узников, которых он видел сегодня, - вот точно такое же выражение застыло на лице Картона.
"And your duties here have drawn to an end, sir?" said Carton, turning to him.	- А вы уже совсем покончили с делами, сэр? -спросил Картон, поворачиваясь к нему.
"Yes.	- Да.
As I was telling you last night when Lucie came in so unexpectedly, I have at length done all that I can do here.	Я вам вчера только начал говорить, когда Люси с отцом неожиданно пришли сюда вечером, что я, наконец, разобрался во всем, в чем здесь можно было разобраться.
I hoped to have left them in perfect safety, and then to have quitted Paris. I have my Leave to Pass. I was ready to go."	Понадеявшись, что у них теперь все благополучно и я могу спокойно уехать, я уже достал подорожную и пропуск и совсем приготовился к отъезду.
They were both silent.	Некоторое время оба сидели молча.
"Yours is a long life to look back upon, sir?" said Carton, wistfully.	- Вы прожили большую жизнь, сэр, есть на что оглянуться, - задумчиво проговорил Картон.
"I am in my seventy-eighth year."	- Да. Семьдесят семь стукнуло.

"You have been useful all your life; steadily and constantly occupied; trusted, respected, and looked up to?"	- И ваша жизнь была полезна; вы неустанно работали, и все относились к вам с уважением, доверяли вам, полагались на вас.
"I have been a man of business, ever since I have been a man. Indeed, I may say that I was a man of business when a boy."	- Я всю жизнь при деле, с тех пор как я себя помню, еще мальчиком.
"See what a place you fill at seventy-eight.	- И вот смотрите, какое положение вы занимаете в семьдесят семь лет.
How many people will miss you when you leave it empty!"	Многие будут горевать, когда вы покинете свое место.
"A solitary old bachelor," answered Mr. Lorry, shaking his head.	- Я старый одинокий человек, холостяк, - отвечал мистер Лорри, качая головой.
"There is nobody to weep for me."	- Обо мне некому плакать.
"How can you say that?	- Как вы можете так говорить!
Wouldn't She weep for you?	А она не будет о вас плакать?
Wouldn't her child?"	А ее дочка?
"Yes, yes, thank God.	- Да, да! Благодарение господу богу!
I didn't quite mean what I said."	Я просто не так выразился.
"It is a thing to thank God for; is it not?"	- Да, вам есть за что благодарить бога, разве нет?
"Surely, surely."	- Несомненно!
"If you could say, with truth, to your own solitary heart, to-night,	- Если бы вы сегодня, оставшись наедине с самим собой, действительно почувствовали свое одиночество и сказали себе:
'I have secured to myself the love and attachment, the gratitude or respect, of no human creature; I have won myself a tender place in no regard; I have done nothing good or serviceable to be remembered by!' your seventy-eight years would be seventy-eight heavy curses; would they not?"	"Я не заслужил ничьей любви, ни привязанности, ни благодарности, ни уважения; ни одно человеческое существо не питает ко мне добрых чувств; я никому не приносил пользы и не совершил ничего хорошего, чтобы оставить по себе добрую память", вот тогда в ваши семьдесят семь лет вы бы семьдесят семь тысяч раз прокляли свою жизнь. Разве не правда?
"You say truly, Mr. Carton; I think they would be."	- Правда, мистер Картон, так оно, верно, и было бы.
Sydney turned his eyes again upon the fire, and, after a silence of a few moments, said: "I should like to ask you:-Does your childhood seem far off?	- Мне хочется задать вам один вопрос: когда вы вспоминаете свое детство, оно вам кажется ужасно далеким?
Do the days when you sat at your mother's knee, seem days of very long ago?"	Дни раннего детства, когда вы сидели на коленях у своей матушки, - вам, наверно, кажется, что это было бог весть как давно!
Responding to his softened manner, Mr. Lorry answered:	Мистер Лорри, растроганный его необычайной мягкостью, отвечал задумчиво:
"Twenty years back, yes; at this time of my life, no.	- Так мне казалось лет двадцать назад, а теперь -нет.

For, as I draw closer and closer to the end, I travel in the circle, nearer and nearer to the beginning.	Когда жизнь подходит к концу, ты словно завершаешь круг и все ближе подвигаешься к началу.
It seems to be one of the kind smoothings and preparings of the way.	Так высшее милосердие сглаживает и облегчает для нас конец нашего земного пути.
My heart is touched now, by many remembrances that had long fallen asleep, of my pretty young mother (and I so old!), and by many associations of the days when what we call the World was not so real with me, and my faults were not confirmed in me."	Все чаще встают теперь передо мной воспоминания, которые, казалось, давным-давно были погребены. Мне вспоминается моя дорогая матушка, совсем молодая, красивая (а я-то - такой старик!), и я переношусь душой в ту счастливую пору, когда мир еще не предстал передо мной в своем истинном свете, да и во мне еще не так укоренились мои недостатки к слабости.
"I understand the feeling!" exclaimed Carton, with a bright flush.	- Ах, как мне все это знакомо! - с просветлевшим лицом вскричал Картон.
"And you are the better for it?"	- И после этого даже как будто становишься лучше.
"I hope so."	- Да, пожалуй.
Carton terminated the conversation here, by rising to help him on with his outer coat;	Картон поднялся помочь старику надеть пальто.
"But you," said Mr. Lorry, reverting to the theme, "you are young."	- Но ведь вы-то, - сказал мистер Лорри, продолжая разговор, - вы еще так молоды!
"Yes," said Carton.	- Да, - промолвил Картон.
"I am not old, but my young way was never the way to age.	- Я, конечно, не стар, но я смолоду шел не по тому пути, каким приходят к старости.
Enough of me."	Да что обо мне говорить.
"And of me, I am sure," said Mr. Lorry.	- Ну, а уж обо мне-то тем более, - сказал мистер Лорри.
"Are you going out?"	- Вы идете?
"I'll walk with you to her gate.	- Я вас провожу до ее ворот.
You know my vagabond and restless habits.	Вы ведь знаете, какой я бродяга, люблю шататься по ночам.
If I should prowl about the streets a long time, don't be uneasy; I shall reappear in the morning.	Если меня долго не будет сегодня, не беспокойтесь, утром я непременно появлюсь.
You go to the Court to-morrow?"	Вы завтра пойдете на суд?
"Yes, unhappily."	- Да, к несчастью.
"I shall be there, but only as one of the crowd.	- Я тоже пойду. Но только я буду в толпе.
My Spy will find a place for me.	Мой фискал прибережет для меня местечко.
Take my arm, sir."	Обопритесь на меня, сэр.
Mr. Lorry did so, and they went down-stairs and out in the streets.	Мистер Лорри взял Картона под руку, и они спустились по лестнице и вышли на улицу.

A few minutes brought them to Mr. Lorry's destination. Carton left him there; but lingered at a little distance, and turned back to the gate again when it was shut, and touched it.	Через несколько минут они остановились у ворот дома, куда шел мистер Лорри, и Картон простился с ним; но он подождал, когда ворота захлопнулись, снова подошел к ним и дотронулся до них рукой.
He had heard of her going to the prison every day.	Он слышал, что Люси каждый день ходила стоять у тюрьмы.
"She came out here," he said, looking about him, "turned this way, must have trod on these stones often.	- Вот здесь она проходила, - промолвил он, оглядываясь по сторонам, - потом поворачивала сюда и, должно быть, всякий раз ступала по этим плитам.
Let me follow in her steps."	Пойду-ка и я сейчас той же дорогой.
It was ten o'clock at night when he stood before the prison of La Force, where she had stood hundreds of times.	Часы пробили десять, когда он остановился против тюрьмы на том самом месте, где столько раз, изо дня в день простаивала Люси.
A little wood-sawyer, having closed his shop, was smoking his pipe at his shop-door.	Пильщик уже закрыл свою мастерскую и вышел покурить на крыльцо.
"Good night, citizen," said Sydney Carton, pausing in going by; for, the man eyed him inquisitively.	- Добрый вечер, гражданин, - сказал Сидни Картон, видя, что тот уставился на него с любопытством.
"Good night, citizen."	- Добрый вечер, гражданин.
"How goes the Republic?"	- Ну, как дела в Республике?
"You mean the Guillotine.	- Вы, верно, спрашиваете про Гильотину?
Not ill.	Неплохо.
Sixty-three to-day.	Шестьдесят три нынче.
We shall mount to a hundred soon.	Скоро, гляди, и до сотни дойдем.
Samson and his men complain sometimes, of being exhausted.	Самсон со своими помощниками жалуются, говорят, из сил выбились.
Ha, ha, ha!	Ха-ха-ха!
He is so droll, that Samson.	Чудак он, этот Самсон!
Such a Barber!"	А цирюльник знатный!
"Do you often go to see him-"	- Вы что, часто ходите смотреть...
"Shave?	- Как он бреет?
Always. Every day.	Всегда хожу, ни одного дня не пропустил.
What a barber!	Вот это мастер!
You have seen him at work?"	Видали вы, как он работает?
"Never."	- Нет, никогда не видал.
"Go and see him when he has a good batch.	- А вы сходите посмотрите, когда у него хороший привоз, как, например, нынче.
Figure this to yourself, citizen; he shaved the sixty-three to-day, in less than two pipes!	Вы только представьте себе, гражданин, -шестьдесят три головы, и я не успел даже вторую трубку докурить.

Less than two pipes.	Двух трубок не выкурил!
Word of honour!"	Правду вам говорю!
As the grinning little man held out the pipe he was smoking, to explain how he timed the executioner, Carton was so sensible of a rising desire to strike the life out of him, that he turned away.	Человечек, ухмыляясь, тыкал в Картона своей трубкой, поясняя, как он ведет счет, сколько голов можно отрубить и за какое время, а Картону, глядя на него, так хотелось свернуть ему шею, что он поспешил отойти.
"But you are not English," said the wood-sawyer, "though you wear English dress?"	- А вы разве англичанин, что ходите в английском платье? - окликнул его пильщик.
"Yes," said Carton, pausing again, and answering over his shoulder.	- Англичанин, - отвечал Картон, оборачиваясь и замедляя шаг.
"You speak like a Frenchman."	- А говорите как француз.
"I am an old student here."	- Я здесь учился, когда еще студентом был.
"Aha, a perfect Frenchman!	- Ага! Совсем как настоящий француз!
Good night, Englishman."	Доброй ночи, англичанин.
"Good night, citizen."	- Доброй ночи, гражданин.
"But go and see that droll dog," the little man persisted, calling after him. "And take a pipe with you!"	- А вы сходите непременно поглядеть на нашего брадобрея, - крикнул ему вдогонку пильщик, - да не забудьте взять с собой трубку!
Sydney had not gone far out of sight, when he stopped in the middle of the street under a glimmering lamp, and wrote with his pencil on a scrap of paper.	Скрывшись из глаз пильщика, Сидни прошел несколько шагов, остановился у фонаря посреди улицы и, вынув карандаш, написал что-то на клочке бумаги.
Then, traversing with the decided step of one who remembered the way well, several dark and dirty streets-much dirtier than usual, for the best public thoroughfares remained uncleansed in those times of terror-he stopped at a chemist's shop, which the owner was closing with his own hands.	Потом решительным шагом, как человек, хорошо знающий дорогу, быстро зашагал по грязным неосвещенным улицам, которые были теперь еще грязнее, чем раньше, потому что в страшные дни террора даже самые бойкие и людные улицы совсем не убирались. В темном кривом переулке, круто поднимающемся в гору, он остановился у лавки аптекаря.
A small, dim, crooked shop, kept in a tortuous, up-hill thoroughfare, by a small, dim, crooked man.	Это была темная невзрачная лавчонка, не внушающая доверия, и хозяин ее, маленький невзрачный человек, тоже не внушающий доверия, уже собирался запирать на ночь.
Giving this citizen, too, good night, as he confronted him at his counter, he laid the scrap of paper before him.	Картон подождал, пока он вернулся к прилавку, вежливо поздоровался и положил перед ним клочок бумаги.
"Whew!" the chemist whistled softly, as he read it.	- Фью! - тихонько свистнул аптекарь, прочитав бумажку.
"Hi! hi! hi!" Sydney Carton took no heed, and the chemist said: "For you, citizen?"	Сидни молчал. - Это для вас, гражданин? -спросил аптекарь.
"For me."	- Да, для меня.
"You will be careful to keep them separate, citizen?	- Держите их в отдельности, эти порошки, гражданин.

You know the consequences of mixing them?"	Вы знаете, что получится, если их смешать?
"Perfectly."	- Знаю отлично.
Certain small packets were made and given to him.	Аптекарь приготовил порошки и дал Картону несколько маленьких пакетиков.
He put them, one by one, in the breast of his inner coat, counted out the money for them, and deliberately left the shop.	Картон спрятал их один за другим во внутренний карман сюртука, отсчитал деньги, простился и вышел из лавки.
"There is nothing more to do," said he, glancing upward at the moon, "until to-morrow.	- Ну, сегодня все, - промолвил он, закинув голову и глядя вверх на вынырнувший из-за облаков месяц, - до завтра.
I can't sleep."	А спать - не заснешь!
It was not a reckless manner, the manner in which he said these words aloud under the fast-sailing clouds, nor was it more expressive of negligence than defiance. It was the settled manner of a tired man, who had wandered and struggled and got lost, but who at length struck into his road and saw its end.	Он сказал это не обычным своим небрежным тоном. В этих словах, которые он произнес вслух, глядя вверх на быстро бегущие облака, не было ни пренебрежения, ни вызова; в них скорее чувствовалась глубокая удовлетворенность усталого человека, который долго плутал, сбившись с дороги, отчаивался, но, наконец, вышел на верный путь и видит, что его странствие подходит к концу.
Long ago, when he had been famous among his earliest competitors as a youth of great promise, he had followed his father to the grave.	Тому назад много лет, в ранней юности, когда он в кругу своих сверстников считался одним из самых способных юношей, подающим блестящие надежды, он хоронил своего отца и шел за его гробом.
His mother had died, years before.	Мать его умерла намного раньше.
These solemn words, which had been read at his father's grave, arose in his mind as he went down the dark streets, among the heavy shadows, with the moon and the clouds sailing on high above him.	И вот теперь, когда он блуждал по темным улицам, где черные тени домов угрюмо выступали из мглы, а высоко вверху над его головой месяц катился по небу среди быстро бегущих облаков, ему вспомнились торжественные слова, которые он слышал над могилой отца:
"I am the resurrection and the life, saith the Lord: he that believeth in me, though he were dead, yet shall he live: and whosoever liveth and believeth in me, shall never die."	"Я есмь воскресение и жизнь, - сказал господь, -верующий в меня если и умрет, оживет, и всякий живущий и верующий в меня не умрет вовек".
In a city dominated by the axe, alone at night, with natural sorrow rising in him for the sixty-three who had been that day put to death, and for to-morrow's victims then awaiting their doom in the prisons, and still of to-morrow's and to-morrow's, the chain of association that brought the words home, like a rusty old ship's anchor from the deep, might have been easily found.	Не удивительно, что ему припомнились эти слова: один, ночью в городе, где царила гильотина, он не мог не испытывать гнетущего чувства, вспоминая об этих шестидесяти трех казненных за сегодняшний день, и о множестве других, томящихся за решеткой, которых завтра ожидает такая же участь, завтра, - мысль его непрестанно возвращалась к этому завтра и, словно стараясь зацепиться за что-то, хваталась за эти слова и держалась за них, как ставшее на причал судно держится за старый заржавленный якорь, зарывшийся на дне моря.

He did not seek it, but repeated them and went on.	Впрочем, Картон не отдавал себе в том отчета, он шел и повторял про себя эти слова.
With a solemn interest in the lighted windows where the people were going to rest, forgetful through a few calm hours of the horrors surrounding them; in the towers of the churches, where no prayers were said, for the popular revulsion had even travelled that length of self-destruction from years of priestly impostors, plunderers, and profligates; in the distant burial-places, reserved, as they wrote upon the gates, for Eternal Sleep; in the abounding gaols; and in the streets along which the sixties rolled to a death which had become so common and material, that no sorrowful story of a haunting Spirit ever arose among the people out of all the working of the Guillotine; with a solemn interest in the whole life and death of the city settling down to its short nightly pause in fury; Sydney Carton crossed the Seine again for the lighter streets.	Взгляд его задумчиво скользил по освещенным окнам домов, где люди готовились отойти ко сну, который хотя бы на несколько часов позволит им забыть о кровавых ужасах; по темным силуэтам церквей, где теперь никто не молился, потому что за долгие годы подчинения своим духовным пастырям народ так возненавидел этих ханжей, лихоимцев и развратников, что потерял веру в молитву и забыл о спасении души. Картон переносился мысленно за ограду виднеющегося вдалеке кладбища, сулящего вечный покой всем, кто обретал в нем последний приют, и в переполненные тюрьмы, откуда он вместе с шестьюдесятью обреченными следовал по этим улицам на смерть, которая стала чем-то таким обыденным и привычным, что даже не задевала воображения и не создавала горестных легенд о страшных призраках, рожденных неутомимым мечом гильотины. Так, поглощенный мыслями о жизни и смерти, Сидни Картон бродил по темным улицам затихшего города, который, набушевавшись за день, отходил ко сну; незаметно для себя он вышел к мосту через Сену и, перейдя на другой берег, очутился в освещенных кварталах.
Few coaches were abroad, for riders in coaches were liable to be suspected, and gentility hid its head in red nightcaps, and put on heavy shoes, and trudged.	Здесь жизнь еще не замерла, еще попадались экипажи, но редко, потому что всякий, кто ездил в карете, навлекал на себя подозрение, и бывшие господа напялили на головы красные колпаки и ходили пешком в грубых башмаках.
But, the theatres were all well filled, and the people poured cheerfully out as he passed, and went chatting home.	Но театры были полны, и как раз сейчас из театральных подъездов публика высыпала на улицу и, оживленно болтая, расходилась по домам.
At one of the theatre doors, there was a little girl with a mother, looking for a way across the street through the mud.	У одного из театров он увидел маленькую девочку с матерью, которые не решались перейти через улицу, боясь увязнуть в грязи.
He carried the child over, and before the timid arm was loosed from his neck asked her for a kiss.	Он взял девочку на руки и перенес ее, и прежде чем он поставил ее на ноги и робкая ручка, обхватившая его за шею, соскользнула с его плеча, попросил поцеловать его.
"I am the resurrection and the life, saith the Lord: he that believeth in me, though he were dead, yet shall he live: and whosoever liveth and believeth in me, shall never die."	"Я есмь воскресение и жизнь, - сказал господь, -верующий в меня, если и умрет, оживет. И всякий живущий и верующий в меня не умрет вовек".
Now, that the streets were quiet, and the night wore on, the words were in the echoes of his feet, and were in the air.	Теперь, когда и здесь постепенно все стихло и ночь окутала город, эти слова раздавались в его ушах, словно эхо шагов, разносившихся далеко в воздухе.

Perfectly calm and steady, he sometimes repeated them to himself as he walked; but, he heard them always.	С чувством глубокого спокойствия и решимости он шел и время от времени повторял их про себя, и они не переставая звучали в его ушах.
The night wore out, and, as he stood upon the bridge listening to the water as it splashed the river-walls of the Island of Paris, where the picturesque confusion of houses and cathedral shone bright in the light of the moon, the day came coldly, looking like a dead face out of the sky.	Ночь еще лежала над городом, когда он остановился на мосту, прислушиваясь к плеску воды о каменные берега острова в сердце Парижа[62], где сейчас, залитые лунным светом, выступали башни собора и сомкнувшиеся вокруг него величественные здания.
Then, the night, with the moon and the stars, turned pale and died, and for a little while it seemed as if Creation were delivered over to Death's dominion.	Но вот в предрассветной мгле, серый, как лик мертвеца, забрезжил холодный день; ночь отступила, луна и звезды побледнели и погасли, и казалось, на какой-то миг над всей вселенной воцарилась смерть.
But, the glorious sun, rising, seemed to strike those words, that burden of the night, straight and warm to his heart in its long bright rays.	И вдруг взошло солнце, и, брызнув ослепительным светом, протянуло свои длинные огненные лучи как будто к самому сердцу Картона, и засияло в нем этими словами, которые он носил в себе всю ночь.
And looking along them, with reverently shaded eyes, a bridge of light appeared to span the air between him and the sun, while the river sparkled under it.	И, прикрыв глаза ладонью, он посмотрел на эти лучи и увидел точно огненный мост, протянувшийся к нему от солнца, а под ним сверкающую реку.
The strong tide, so swift, so deep, and certain, was like a congenial friend, in the morning stillness. He walked by the stream, far from the houses, and in the light and warmth of the sun fell asleep on the bank.	В быстром течении реки, бегущей в этой недвижной тишине раннего утра таким стремительным, глубоким, сильным, неудержимым потоком, Сидни почувствовал что-то дружественное, близкое; он пошел берегом, удаляясь от домов, и когда город остался далеко позади, лег под откосом на пригретой солнцем земле и заснул.
When he awoke and was afoot again, he lingered there yet a little longer, watching an eddy that turned and turned purposeless, until the stream absorbed it, and carried it on to the sea.-"Like me."	Проснувшись, он еще посидел на берегу, глядя на быстро бегущую воду, на отбившуюся от течения струйку, которая кружила, кружила бесцельно на одном месте, пока, наконец, поток не подхватил ее и не понес к морю. - Вот так и меня.
A trading-boat, with a sail of the softened colour of a dead leaf, then glided into his view, floated by him, and died away. As its silent track in the water disappeared, the prayer that had broken up out of his heart for a merciful consideration of all his poor blindnesses and errors, ended in the words,	Вдали показалось парусное торговое судно; парус был чуть желтоватый, цвета поблекших листьев; судно медленно прошло мимо и скрылось из глаз; когда след его исчез на воде, в душе Картона страстной молитвой, молитвой о милосердии и снисхождении к его жалкой слепоте и порокам снова зазвучали слова:
"I am the resurrection and the life."	"Я есмь воскресение и жизнь".
Mr. Lorry was already out when he got back, and it was easy to surmise where the good old man was gone.	Мистер Лорри уже ушел, когда он вернулся, и нетрудно было догадаться, куда он ушел.
Sydney Carton drank nothing but a little coffee, ate some bread, and, having washed and changed to refresh himself, went out to the place of trial.	Сидни выпил чашку кофе с хлебом, умылся, переоделся и отправился в суд.

The court was all astir and a-buzz, when the black sheep-whom many fell away from in dread-pressed him into an obscure corner among the crowd.	В зале суда стоял гул и народу было полным-полно; фискал, от которого многие шарахались в ужасе, провел Картона через толпу и втиснул его куда-то в угол.
Mr. Lorry was there, and Doctor Manette was there.	Мистер Лорри был уже здесь, и доктор Манетт.
She was there, sitting beside her father.	И она была здесь, сидела рядом с отцом.
When her husband was brought in, she turned a look upon him, so sustaining, so encouraging, so full of admiring love and pitying tenderness, yet so courageous for his sake, that it called the healthy blood into his face, brightened his glance, and animated his heart.	Когда ввели ее мужа, она устремила на него такой ободряющий, такой утешительный взгляд, полный пламенной любви и сострадательной нежности и вместе с тем такой самоотверженной силы, что он вспыхнул, просиял, глаза его оживились, душа воспрянула.
If there had been any eyes to notice the influence of her look, on Sydney Carton, it would have been seen to be the same influence exactly.	Такое же действие оказал этот взгляд и на Сидни Картона, в чем убедился бы всякий, кто вздумал бы за ним понаблюдать.
Before that unjust Tribunal, there was little or no order of procedure, ensuring to any accused person any reasonable hearing.	В этом неправедном суде не соблюдалось никаких правил судебной процедуры, обеспечивающей подсудимому более или менее беспристрастное разбирательство дела.
There could have been no such Revolution, if all laws, forms, and ceremonies, had not first been so monstrously abused, that the suicidal vengeance of the Revolution was to scatter them all to the winds.	Народ, опрокинувший ненавистный режим, при котором он столько лет терпел чудовищные нарушения закона и порядка, чудовищные злоупотребления властью - все то, что привело к революции, - сокрушил и растоптал все установления, уставы и своды законов, не оставив от них камня на камне.
Every eye was turned to the jury. The same determined patriots and good republicans as yesterday and the day before, and to-morrow and the day after.	Глаза всех в зале устремились на присяжных, это были все те же бессменные верные патриоты, ярые республиканцы, которые заседали здесь вчера и третьего дня и будут заседать завтра и все следующие дни.
Eager and prominent among them, one man with a craving face, and his fingers perpetually hovering about his lips, whose appearance gave great satisfaction to the spectators.	Среди них особенно выделялся один с алчным лицом, который непрестанно поглаживал пальцами углы губ; публика следила за ним с явным одобрением.
A life-thirsting, cannibal-looking, bloody-minded juryman, the Jacques Three of St. Antoine. The whole jury, as a jury of dogs empannelled to try the deer.	Это был известный своей кровожадностью и всегда настаивающий на смертном приговоре Жак Третий из Сент-Антуана; да и вся эта кучка присяжных напоминала свору борзых, собравшихся судить оленя.
Every eye then turned to the five judges and the public prosecutor.	Затем все глаза устремились на пятерых судей и на общественного обвинителя.
No favourable leaning in that quarter to-day. A fell, uncompromising, murderous business-meaning there.	Вид у них сегодня был отнюдь не склонный к поблажкам, решительный, убийственно деловой, беспощадный.
Every eye then sought some other eye in the crowd, and gleamed at it approvingly; and heads nodded at one another, before bending forward with a strained attention.	Нет, сегодня ему не уйти от гильотины! И люди в зале одобрительно переглядывались, подмигивали друг другу, кивали головами и с удовлетворением готовились слушать.

Charles Evremonde, called Darnay. Released yesterday. Reaccused and retaken yesterday.	Шарль Эвремонд, он же Дарней, - освобожден вчера из тюремного заключения, - и вчера же по вновь поступившему обвинению снова водворен в тюрьму.
Indictment delivered to him last night.	Обвинительный акт представлен вчера вечером.
Suspected and Denounced enemy of the Republic, Aristocrat, one of a family of tyrants, one of a race proscribed, for that they had used their abolished privileges to the infamous oppression of the people.	Обвиняется как враг Республики, аристократ из проклятого рода угнетателей, объявленного вне закона и подлежащего полному истреблению до последнего колена, ибо, пользуясь своими, ныне упраздненными правами и привилегиями, эти ненавистные тираны всячески притесняли народ.
Charles Evremonde, called Darnay, in right of such proscription, absolutely Dead in Law.	На основании вышеизложенного отпрыск сего рода Шарль Эвремонд, он же Дарней, считается объявленным вне закона и лишен всех гражданских прав.
To this effect, in as few or fewer words, the Public Prosecutor.	Вот, собственно, и все, что сказал в своем кратком выступлении общественный обвинитель.
The President asked, was the Accused openly denounced or secretly?	Председатель суда спросил, каким образом был изобличен подсудимый, тайно или открыто.
"Openly, President."	- Открыто, гражданин председатель.
"By whom?"	- Кем?
"Three voices.	- Тремя лицами.
Ernest Defarge, wine-vendor of St. Antoine."	Эрнестом Дефаржем, виноторговцем из Сент-Антуана.
"Good."	- Хорошо.
"Therese Defarge, his wife."	- Терезой Дефарж, его женой.
"Good."	- Хорошо.
"Alexandre Manette, physician."	- Доктором Александром Манеттом.
A great uproar took place in the court, and in the midst of it, Doctor Manette was seen, pale and trembling, standing where he had been seated.	Публика зашумела, заволновалась, и все увидели, как доктор Манетт, бледный, дрожащий, поднялся со своего места.
"President, I indignantly protest to you that this is a forgery and a fraud.	- Я возмущен, я отрицаю это, гражданин председатель! Это возмутительный обман и злоупотребление моим именем.
You know the accused to be the husband of my daughter.	Вам известно, что подсудимый - муж моей дочери.
My daughter, and those dear to her, are far dearer to me than my life.	Моя дочь и все, кто ей дорог, для меня дороже жизни.
Who and where is the false conspirator who says that I denounce the husband of my child!"	Кто этот подлый злоумышленник, который осмелился сказать, что я подал донос на мужа моей дочери?
"Citizen Manette, be tranquil.	- Успокойтесь, гражданин Манетт!

To fail in submission to the authority of the Tribunal would be to put yourself out of Law.	Неуважение к суду и неподчинение власти трибунала - это преступление, которое карается законом.
As to what is dearer to you than life, nothing can be so dear to a good citizen as the Republic."	Что же касается того, что вам дороже жизни, - для честного гражданина ничто не должно быть дороже Республики.
Loud acclamations hailed this rebuke.	Зал бурно приветствовал суровое выступление председателя суда.
The President rang his bell, and with warmth resumed.	Председатель позвонил в колокольчик и продолжал с жаром:
"If the Republic should demand of you the sacrifice of your child herself, you would have no duty but to sacrifice her.	- Если Республика потребует от вас, чтобы вы пожертвовали ради нее родной дочерью, ваш долг повиноваться и принести эту жертву.
Listen to what is to follow. In the meanwhile, be silent!"	Итак, слушайте, что говорит суд, и не прерывайте его!
Frantic acclamations were again raised.	Зал снова огласился восторженными рукоплесканиями и криками.
Doctor Manette sat down, with his eyes looking around, and his lips trembling; his daughter drew closer to him.	Доктор Манетт опустился на стул, растерянно оглядываясь по сторонам; губы его дрожали; дочь пододвинулась поближе и тесно прильнула к нему.
The craving man on the jury rubbed his hands together, and restored the usual hand to his mouth.	Присяжный с алчным лицом потер руки и тотчас же привычным движением поднес правую руку ко рту и погладил себя по губам.
Defarge was produced, when the court was quiet enough to admit of his being heard, and rapidly expounded the story of the imprisonment, and of his having been a mere boy in the Doctor's service, and of the release, and of the state of the prisoner when released and delivered to him.	Вызвали свидетеля Дефаржа, и когда в зале водворилась тишина, он кратко рассказал, что еще мальчиком был в услужении у доктора, и как доктора на долгие годы заточили в Бастилию, и в каком виде его оттуда выпустили и отдали ему на попечение.
This short examination followed, for the court was quick with its work.	Суд сегодня не мешкал, свидетеля Дефаржа допросили очень кратко.
"You did good service at the taking of the Bastille, citizen?"	- Вы принимали деятельное участие во взятии Бастилии, гражданин?
"I believe so."	- Да, принимал.
Here, an excited woman screeched from the crowd:	В толпе раздался пронзительный женский голос:
"You were one of the best patriots there.	- Вы были одним из наиболее отличившихся патриотов!
Why not say so?	Почему вы молчите об этом?
You were a cannonier that day there, and you were among the first to enter the accursed fortress when it fell.	Вы были канониром в тот день и одним из первых ворвались в эту проклятую крепость.
Patriots, I speak the truth!"	Патриоты, разве я не правду говорю?

It was The Vengeance who, amidst the warm commendations of the audience, thus assisted the proceedings.	Это была Месть, которая не побоялась прервать заседание суда и заслужила бурное одобрение всего зала.
The President rang his bell; but, The Vengeance, warming with encouragement, shrieked, "I defy that bell!" wherein she was likewise much commended.	Председатель зазвонил. - Подумаешь, испугалась я вашего звонка! - воодушевленная поощрением публики, крикнула Месть, и в зале снова раздались дружные хлопки и громкие одобрительные возгласы.
"Inform the Tribunal of what you did that day within the Bastille, citizen."	- Расскажите суду, гражданин, что вы сделали, когда проникли в Бастилию?
"I knew," said Defarge, looking down at his wife, who stood at the bottom of the steps on which he was raised, looking steadily up at him;	Дефарж взглянул на жену, которая стояла внизу у ступеньки, ведущей на трибуну для свидетелей, и не сводила с него глаз.
"I knew that this prisoner, of whom I speak, had been confined in a cell known as One Hundred and Five, North Tower.	- Мне было известно, что узник, о котором я сейчас говорил, был заключен в Северной башне в одиночной камере номер сто пять.
I knew it from himself.	Он не помнил своего имени, когда мне отдали его на попечение.
He knew himself by no other name than One Hundred and Five, North Tower, when he made shoes under my care.	Все время, пока он жил у меня и шил башмаки, он так и называл себя номер сто пять, Северная башня.
As I serve my gun that day, I resolve, when the place shall fall, to examine that cell.	И вот, в тот день, когда я бил из пушки по стенам Бастилии, я решил, что первым делом, как мы войдем в крепость, я разыщу эту камеру.
It falls.	Крепость пала.
I mount to the cell, with a fellow-citizen who is one of the Jury, directed by a gaoler.	Я с одним моим товарищем, присутствующим здесь в качестве присяжного, заставил тюремщика проводить нас в Северную башню, номер сто пять.
I examine it, very closely. In a hole in the chimney, where a stone has been worked out and replaced, I find a written paper.	Я очень тщательно осмотрел всю камеру и в одной из стенок камина обнаружил трещину, заложенную камнем, и в ней исписанные листки.
This is that written paper.	Вот эти листки.
I have made it my business to examine some specimens of the writing of Doctor Manette.	Мне хорошо знаком почерк доктора Манетта.
This is the writing of Doctor Manette.	Это написано его рукой.
I confide this paper, in the writing of Doctor Manette, to the hands of the President."	Я передаю этот документ, написанный рукой доктора Манетта, в руки председателя суда.
"Let it be read."	- Огласите документ!

In a dead silence and stillness-the prisoner under trial looking lovingly at his wife, his wife only looking from him to look with solicitude at her father, Doctor Manette keeping his eyes fixed on the reader, Madame Defarge never taking hers from the prisoner, Defarge never taking his from his feasting wife, and all the other eyes there intent upon the Doctor, who saw none of them-the paper was read, as follows.	Мертвая тишина воцарилась в зале; подсудимый не сводил глаз с жены, она смотрела на него и лишь иногда переводила тревожный участливый взгляд на отца; глаза доктора Манетта были прикованы к чтецу; мадам Дефарж впилась глазами в подсудимого, а Дефарж настороженно следил за торжествующим лицом жены; глаза всех в зале были устремлены на доктора, а он, не замечая никого, смотрел остановившимся взглядом на чтеца.
X. The Substance of the Shadow	Глава X Тень облекается плотью
"I, Alexandre Manette, unfortunate physician, native of Beauvais, and afterwards resident in Paris, write this melancholy paper in my doleful cell in the Bastille, during the last month of the year, 1767.	"Я, Александр Манетт, несчастный доктор, уроженец города Бове, впоследствии поселившийся в Париже, пишу эту горестную повесть в моем тяжком заточении в стенах Бастилии на исходе тысяча семьсот шестьдесят седьмого года в декабре месяце.
I write it at stolen intervals, under every difficulty.	Пишу урывками, тайком, и это сопряжено для меня с неимоверными трудностями.
I design to secrete it in the wall of the chimney, where I have slowly and laboriously made a place of concealment for it.	Я решил спрятать эти листки в стене камина, где я упорно и кропотливо готовил для них надежный тайник.
Some pitying hand may find it there, when I and my sorrows are dust.	Быть может, чья-нибудь сострадательная рука извлечет их оттуда, когда я со всеми моими горестями уже обращусь в прах.
"These words are formed by the rusty iron point with which I write with difficulty in scrapings of soot and charcoal from the chimney, mixed with blood, in the last month of the tenth year of my captivity.	Я пишу ржавым гвоздем, с трудом выводя буквы сажей, которую соскребаю со стены камина и смачиваю кровью, пишу в последний месяц десятого года моего заточения.
Hope has quite departed from my breast.	Я уже не надеюсь выйти отсюда.
I know from terrible warnings I have noted in myself that my reason will not long remain unimpaired, but I solemnly declare that I am at this time in the possession of my right mind-that my memory is exact and circumstantial-and that I write the truth as I shall answer for these my last recorded words, whether they be ever read by men or not, at the Eternal Judgment-seat.	По некоторым страшным признакам я предвижу, что разум мой скоро откажется мне служить, но в настоящее время я со всей ответственностью заявляю, что сейчас я нахожусь в здравом уме и твердой памяти, помню все до мельчайших подробностей, и все, что я пишу здесь, чистая правда, и за каждое написанное мною слово, будут ли последние мои слова прочитаны людьми или нет, я отвечаю перед всевечным судьей.
"One cloudy moonlight night, in the third week of December (I think the twenty-second of the month) in the year 1757, I was walking on a retired part of the quay by the Seine for the refreshment of the frosty air, at an hour's distance from my place of residence in the Street of the School of Medicine, when a carriage came along behind me, driven very fast.	Однажды пасмурным вечером во второй половине декабря (кажется, двадцать второго числа) тысяча семьсот пятьдесят седьмого года я вышел подышать свежим воздухом и, удалившись от своего дома, что на улице Медицинской школы, примерно на расстояние часа ходьбы, прогуливался по пустынной набережной Сены; внезапно позади меня раздался грохот мчавшейся во весь опор кареты.

As I stood aside to let that carriage pass, apprehensive that it might otherwise run me down, a head was put out at the window, and a voice called to the driver to stop.	Я посторонился, чтобы пропустить экипаж, и увидел, как из окна кареты высунулась голова и громкий голос крикнул кучеру: "Стой!".
"The carriage stopped as soon as the driver could rein in his horses, and the same voice called to me by my name.	Кучер не сразу сдержал лошадей, и тот же голос окликнул меня по имени.
I answered.	Я отозвался.
The carriage was then so far in advance of me that two gentlemen had time to open the door and alight before I came up with it.	Карета, промчавшись мимо, остановилась в нескольких шагах от меня, и когда я подошел, из нее уже успели выйти двое мужчин.
"I observed that they were both wrapped in cloaks, and appeared to conceal themselves.	Я обратил внимание, что оба они кутались в плащи и явно старались остаться неузнанными.
As they stood side by side near the carriage door, I also observed that they both looked of about my own age, or rather younger, and that they were greatly alike, in stature, manner, voice, and (as far as I could see) face too.	Они стояли рядом у дверцы кареты, и я только успел заметить, что они оба примерно моего возраста и очень похожи друг на друга, - фигурой, осанкой, голосом, и насколько я мог судить в темноте, и лицом.
"'You are Doctor Manette?' said one.	- Вы доктор Манетт? - спросил один из них.
"I am."	- Да.
"'Doctor Manette, formerly of Beauvais,' said the other; 'the young physician, originally an expert surgeon, who within the last year or two has made a rising reputation in Paris?'	- Доктор Манетт из города Бове, - сказал другой, -молодой врач, искусный хирург, который за последние два года стал знаменитостью в Париже?
"'Gentlemen,' I returned, 'I am that Doctor Manette of whom you speak so graciously.'	- Я тот самый доктор Манетт, господа, - ответил я,- о котором вы столь лестно отзываетесь.
"'We have been to your residence,' said the first, 'and not being so fortunate as to find you there, and being informed that you were probably walking in this direction, we followed, in the hope of overtaking you.	- Мы были у вас, - пояснил первый, - но, к сожалению, не застали вас дома, и, так как нам сказали, что вы отправились гулять и по всей вероятности в эту сторону, мы, надеясь догнать вас, поехали сюда.
Will you please to enter the carriage?'	Не угодно ли вам будет сесть в карету?
"The manner of both was imperious, and they both moved, as these words were spoken, so as to place me between themselves and the carriage door.	С этими словами, произнесенными властным, настоятельным тоном, оба они отступили на шаг, как бы давая мне дорогу, и я очутился между ними у дверцы кареты.
They were armed. I was not.	Они были вооружены, а я нет.
"'Gentlemen,' said I, 'pardon me; but I usually inquire who does me the honour to seek my assistance, and what is the nature of the case to which I am summoned.' "The reply to this was made by him who had spoken second.	- Простите, господа, - сказал я, - но когда меня вызывают к больному, я всегда осведомляюсь, кто делает мне честь обращаться к моей помощи и на что жалуется больной.

'Doctor, your clients are people of condition. As to the nature of the case, our confidence in your skill assures us that you will ascertain it for yourself better than we can describe it. Enough.	- Люди, обратившиеся к вам за помощью, принадлежат к высшему обществу, - отвечал второй, - что же касается болезни пациента, то мы, полагаясь на ваш опыт и знания, считаем излишним пускаться в описания и предоставляем вам самому определить характер недуга.
Will you please to enter the carriage?'	Не будем терять время, пожалуйте, доктор, в карету!
"I could do nothing but comply, and I entered it in silence. They both entered after me-the last springing in, after putting up the steps.	Мне не оставалось ничего другого, как повиноваться, и я молча вошел в карету; они последовали за мной, последний закинул подножку и, проворно вскочив, захлопнул за собой дверцу.
The carriage turned about, and drove on at its former speed.	Кучер повернул лошадей, и мы во весь опор помчались в обратную сторону.
"I repeat this conversation exactly as it occurred.	Я привожу здесь этот разговор так, как он происходил.
I have no doubt that it is, word for word, the same.	Я не сомневаюсь, что он записан у меня совершенно точно, слово в слово.
I describe everything exactly as it took place, constraining my mind not to wander from the task.	Я описываю все, как было, и не позволяю себе отвлекаться.
Where I make the broken marks that follow here, I leave off for the time, and put my paper in its hiding-place.	Когда я ставлю многоточие, как сейчас, это значит, что я вынужден прервать рассказ и спрятать листки...
"The carriage left the streets behind, passed the North Barrier, and emerged upon the country road.	Карета миновала Северную заставу, город остался позади; мы быстро катили по Просслочной дороге.
At two-thirds of a league from the Barrier-I did not estimate the distance at that time, but afterwards when I traversed it-it struck out of the main avenue, and presently stopped at a solitary house, We all three alighted, and walked, by a damp soft footpath in a garden where a neglected fountain had overflowed, to the door of the house.	Примерно в миле от заставы, - я тогда не следил за расстоянием, я высчитал его, когда мне пришлось ехать туда в другой раз, - мы свернули с дороги и скоро увидели стоявший в отдалении дом. Мы сошли у садовой калитки и прошли к дому по мягкой влажной тропинке, куда натекла вода из фонтана, перехлестнувшая через край бассейна.
It was not opened immediately, in answer to the ringing of the bell, and one of my two conductors struck the man who opened it, with his heavy riding glove, across the face.	Дверь не сразу открыли на звонок, и один из моих провожатых ударил открывшего нам человека своей тяжелой кожаной перчаткой прямо по лицу.
"There was nothing in this action to attract my particular attention, for I had seen common people struck more commonly than dogs.	В этом не было ничего, что могло бы поразить меня, я часто видел, как простых людей били, как собак.
But, the other of the two, being angry likewise, struck the man in like manner with his arm; the look and bearing of the brothers were then so exactly alike, that I then first perceived them to be twin brothers.	Но когда и второй тоже ударил провинившегося наотмашь по лицу, меня поразило это необычайное сходство во всем, и тут я догадался, что они близнецы.