Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты

Must he entangle this woman?	Нужно ли привязывать к себе эту женщину?
Must he have the horrible broil with her lame husband?	Нужно ли затевать ужасную схватку с ее увечным мужем?
And also some sort of horrible broil with his own brutal wife, who hated him?	И не менее ужасная схватка предстоит с собственной жестокосердной ненавистницей-женой.
Misery!	Горе!
Lots of misery!	Горе горькое!
And he was no longer young and merely buoyant.	Ведь он уже не молод, некогда он полнился лишь задором и весельем.
Neither was he the insouciant sort.	Ныне чувства его обострились.
Every bitterness and every ugliness would hurt him: and the woman!	Всякая обида, всякая пакость глубоко ранили. И вот - эта женщина.
But even if they got clear of Sir Clifford and of his own wife, even if they got clear, what were they going to do? What was he, himself going to do?	Ну, хорошо, избавятся они от сэра Клиффорда, от бывшей жены, ну а дальше как жить, что он сам будет делать?
What was he going to do with his life?	Как распорядится своей жизнью?
For he must do something.	Непременно нужно найти какое-то дело.
He couldn't be a mere hanger-on, on her money and his own very small pension.	Не приживала ведь он: что его маленькая пенсия по сравнению с ее богатствами?
It was the insoluble.	Вот это препятствие неодолимое.
He could only think of going to America, to try a new air.	Не в Америку же ехать, удачи искать?
He disbelieved in the dollar utterly.	В магию доллара ему совсем не верилось.
But perhaps, perhaps there was something else.	Быть может, есть иной выход?
He could not rest nor even go to bed.	Покоя он не находил, сон тоже не шел.
After sitting in a stupor of bitter thoughts until midnight, he got suddenly from his chair and reached for his coat and gun.	Оцепенело просидев в неутешительном раздумье до полуночи, он вдруг поднялся, снял со стены плащ и ружье.
'Come on, lass,' he said to the dog. 'We're best outside.'	- Пойдем-ка прогуляемся, - сказал он собаке. - На свежем воздухе лучше думается.
It was a starry night, but moonless. He went on a slow, scrupulous, soft-stepping and stealthy round.	Ночь выдалась звездная, но безлунная; Он обходил лес не спеша, приглядываясь и прислушиваясь, будто крадучись.
The only thing he had to contend with was the colliers setting snares for rabbits, particularly the Stacks Gate colliers, on the Marehay side.	Воевать ему не с кем и не с чем, разве что с капканами. Их ставили в основном шахтеры с "Отвальной", на зайцев, со стороны фермы Мэрхей.
But it was breeding season, and even colliers respected it a little.	Но сейчас у косых пошли детеныши, и даже шахтеры отнеслись к этому уважительно.
Nevertheless the stealthy beating of the round in search of poachers soothed his nerves and took his mind off his thoughts.	Неслышно шагая по ночному лесу, выискивая мнимых браконьеров, он успокоился и отвлекся.

But when he had done his slow, cautious beating of his bounds—it was nearly a five-mile walk—he was tired.	Прошагал он (все так же неспешно и крадучись) миль пять и к концу обхода устал.
He went to the top of the knoll and looked out.	Взобрался на пригорок, осмотрелся.
There was no sound save the noise, the faint shuffling noise from Stacks Gate colliery, that never ceased working: and there were hardly any lights, save the brilliant electric rows at the works.	Тишину нарушало лишь едва слышное шуршанье - то без перерыва, день и ночь работала шахта "Отвальная". А во тьме ярко светились лишь ряды электрических огоньков на руднике.
The world lay darkly and fumily sleeping.	Мир спал, погрузившись во мрак и дым.
It was half past two.	Половина третьего.
But even in its sleep it was an uneasy, cruel world, stirring with the noise of a train or some great lorry on the road, and flashing with some rosy lightning flash from the furnaces.	Беспокойно спит жестокий мир, то всхрапнет -проедет поезд или грузовик, то полохнет красноватым отблеском из доменных печей.
It was a world of iron and coal, the cruelty of iron and the smoke of coal, and the endless, endless greed that drove it all.	Это мир угля и стали, жестокой стали и дымного угля. А порождено это все бесконечной, неуемной человеческой жадностью.
Only greed, greed stirring in its sleep.	И сейчас это чудище ворочается во сне.
It was cold, and he was coughing. A fine cold draught blew over the knoll.	Ворохнул холодный ветерок по пригорку, и егерь закашлялся.
He thought of the woman.	Ему снова вспомнилась женщина.
Now he would have given all he had or ever might have to hold her warm in his arms, both of them wrapped in one blanket, and sleep.	Все бы отдал - и то, что имел, и то, что будет иметь, - чтобы только ощутить тепло ее тела, крепче обнять, закутавшись одним одеялом, и так уснуть.
All hopes of eternity and all gain from the past he would have given to have her there, to be wrapped warm with him in one blanket, and sleep, only sleep.	Все радости, что уготованы ему в вечности, и все радости былые отдал бы за то, чтобы она оказалась рядом с ним под одним одеялом и чтоб можно было спать рядом с ней, просто спать.
It seemed the sleep with the woman in his arms was the only necessity.	Казалось, единственная потребность в жизни -спать, держа в объятиях эту женщину.
He went to the hut, and wrapped himself in the blanket and lay on the floor to sleep.	Он вернулся в сторожку, закутался в одеяло и лег спать на полу.
But he could not, he was cold. And besides, he felt cruelly his own unfinished nature. He felt his own unfinished condition of aloneness cruelly.	Но ему не спалось, было холодно, и мучила мысль: чего-то недостает ему в характере, чего-то недостает ему в отшельничьей жизни.
He wanted her, to touch her, to hold her fast against him in one moment of completeness and sleep.	Была б рядом эта женщина, он бы ее обнял, прижал к груди крепко-крепко, испытал хоть на миг полное счастье и уснул.
He got up again and went out, towards the park gates this time: then slowly along the path towards the house.	Снова поднялся и вышел. Но на этот раз ноги, словно нехотя, понесли его к воротам в парк, а потом по аллее к господскому дому.
It was nearly four o'clock, still clear and cold, but no sign of dawn.	Ночь стояла ясная и холодная. Уже почти четыре часа, но еще не светало.

He was used to the dark, he could see well.	Впрочем, и в темноте егерь видел хорошо -сказывалась привычка.
Slowly, slowly the great house drew him, as a magnet.	Медленно-медленно, шаг за шагом огромная усадьба притягивала, точно магнит.
He wanted to be near her.	Как хотелось ему быть рядом с этой женщиной!
It was not desire, not that.	Нет, отнюдь не страсть влекла его.
It was the cruel sense of unfinished aloneness, that needed a silent woman folded in his arms.	А все то же до боли острое ощущение, что в его одинокой жизни чего-то не хватает.
Perhaps he could find her.	А именно: женщины, тихо прильнувшей к его груди.
Perhaps he could even call her out to him: or find some way in to her.	Может, он найдет ее. Может, даже позовет или сам проберется к ней.
For the need was imperious.	Без нее не прожить!
He slowly, silently climbed the incline to the hall.	Медленно взобрался он на холм к самой усадьбе.
Then he came round the great trees at the top of the knoll, on to the drive, which made a grand sweep round a lozenge of grass in front of the entrance.	Миновал рощицу высоких деревьев, вышел на дорожку, она огибала ромбовидную большую лужайку перед крыльцом.
He could already see the two magnificent beeches which stood in this big level lozenge in front of the house, detaching themselves darkly in the dark air.	На ней, перед самым домом высились два величественных бука, егерь уже различал их силуэты на фоне темного неба.
There was the house, low and long and obscure, with one light burning downstairs, in Sir Clifford's room.	Вот и дом: приземистый, длинный, мрачный. На первом этаже одинокий огонек в комнате сэра Клиффорда.
But which room she was in, the woman who held the other end of the frail thread which drew him so mercilessly, that he did not know.	Но где ее комната? Где искать женщину, в руках которой тонкая нить, повязавшая его душу? И женщина безжалостно тянет за нить.
He went a little nearer, gun in hand, and stood motionless on the drive, watching the house.	Он подошел ближе и так, не выпуская ружья из рук, остановился на дорожке и оглядел дом.
Perhaps even now he could find her, come at her in some way.	Может, все же удастся найти ее, добраться до нее каким-то образом?
The house was not impregnable: he was as clever as burglars are.	Препятствие не столь уж неприступно, а сам егерь находчив, как вор-домушник.
Why not come to her?	Так почему бы и не наведаться к этой женщине?
He stood motionless, waiting, while the dawn faintly and imperceptibly paled behind him.	Он стоял недвижно, словно выжидая. Позади небо уже чуть тронул рассвет.
He saw the light in the house go out.	Погас огонек на первом этаже.
But he did not see Mrs Bolton come to the window and draw back the old curtain of dark-blue silk, and stand herself in the dark room, looking out on the half-dark of the approaching day, looking for the longed-for dawn, waiting, waiting for Clifford to be really reassured that it was daybreak.	Меллорс, конечно, не подозревал, что в эту минуту к окну подошла миссис Болтон, чуть отвела штору синего шелка, служившую уже много лет, и взглянула на посветлевшее небо -скорее бы рассвет. Тогда и Клиффорд убедится, что пришел новый день.
For when he was sure of daybreak, he would sleep almost at once.	А убедившись, тут же уснет.

She stood blind with sleep at the window, waiting. And as she stood, she started, and almost cried out.	Глаза у миссис Болтон слипались. Она стояла у окна и терпеливо дожидалась зари. Вдруг она вздрогнула и едва не вскрикнула.
For there was a man out there on the drive, a black figure in the twilight.	На дорожке темнела мужская фигура.
She woke up greyly, and watched, but without making a sound to disturb Sir Clifford.	С неохотой прогнала она сон и стала вглядываться, не проронив ни слова, чтобы не потревожить сэра Клиффорда.
The daylight began to rustle into the world, and the dark figure seemed to go smaller and more defined.	Заря быстро убирала ночные тени, фигура на дорожке как бы уменьшилась, зато обрисовалась отчетливее.
She made out the gun and gaiters and baggy jacket—it would be Oliver Mellors, the keeper. 'Yes, for there was the dog nosing around like a shadow, and waiting for him'!	Вот и ружье в руках, краги на ногах, мешковатая куртка - да никак это Оливер Меллорс, господский егерь! Да, и собака его рядом, выжидающей тенью прилепилась к хозяину.
And what did the man want?	Что ж ему здесь нужно?
Did he want to rouse the house?	Он что, вздумал весь дом на ноги поднять?
What was he standing there for, transfixed, looking up at the house like a love-sick male dog outside the house where the bitch is?	Стоит как вкопанный, глаз с дома не сводит, точно ошалевший от страсти кобель поджидает суку.
Goodness!	Не может быть!
The knowledge went through Mrs Bolton like a shot.	Догадка молнией пронзила миссис Болтон.
He was Lady Chatterley's lover!	Вот кто любовник леди Чаттерли!
He! He! To think of it!	Он! Конечно он! Подумать только!
Why, she, Ivy Bolton, had once been a tiny bit in love with him herself.	Впрочем, ничего удивительного: когда-то и она, Айви Болтон, была увлечена им.
When he was a lad of sixteen and she a woman of twenty-six.	Ему тогда минуло лишь шестнадцать, мальчишка совсем, а она - взрослая женщина двадцати шести лет.
It was when she was studying, and he had helped her a lot with the anatomy and things she had had to learn.	Она в ту пору училась, и он помогал ей разбираться в анатомии и других премудростях.
He'd been a clever boy, had a scholarship for Sheffield Grammar School, and learned French and things: and then after all had become an overhead blacksmith shoeing horses, because he was fond of horses, he said: but really because he was frightened to go out and face the world, only he'd never admit it.	Сам-то он паренек смышленый, первый ученик в шеффилдской школе, французский знал и еще много всякой всячины. А потом вдруг подался на шахту, устроился кузнецом, лошадей подковывать. Он убеждал всех, что любит лошадей. А на самом-то деле просто испугался куда-то ехать, жизни испугался. Но сознаться в этом ни за что б не сознался.
But he'd been a nice lad, a nice lad, had helped her a lot, so clever at making things clear to you.	Славный парнишка, помог ей изрядно, умница, все, бывало, объяснит, растолкует.
He was quite as clever as Sir Clifford: and always one for the women.	Не глупее сэра Клиффорда, пожалуй. И до женщин охоч.

More with women than men, they said.	Его чаще с женщинами, чем с друзьями, видели.
Till he'd gone and married that Bertha Coutts, as if to spite himself.	Все, однако, до поры. Женился он на Берте Куттс, назло самому себе женился.
Some people do marry to spite themselves, because they're disappointed of something.	Так женятся нередко, когда что-то в жизни не ладится.
And no wonder it had been a failure.—For years he was gone, all the time of the war: and a lieutenant and alname = "note" quite the gentleman, really quite the gentleman!—Then to come back to Tevershall and go as a game-keeper!	Конечно, ничего путного не вышло: началась война, он на несколько лет уехал. В офицеры выбился, из грязи да в князи, можно сказать, одно слово джентльмен. Но пришлось-таки в Тивершолл возвращаться и наниматься егерем.
Really, some people can't take their chances when they've got them!	Вот уж поистине: не умеют люди подвернувшейся удачей пользоваться.
And talking broad Derbyshire again like the worst, when she, Ivy Bolton, knew he spoke like any gentleman, really.	И снова у него речь, как у простолюдина, а ведь она, Айви Болтон, своими ушами слышала, как он изъяснялся по-благородному, ей-Богу.
Well, well! So her ladyship had fallen for him!	Вот, значит, как все обернулось! Значит, и ее милость егерские чары сразили.
Well her ladyship wasn't the first: there was something about him.	Что ж, не она первая. Есть в этом парне изюминка.
But fancy! A Tevershall lad born and bred, and she her ladyship in Wragby Hall!	И все равно в голове не укладывается: он -простой деревенский мужик, а ее милость - из благородных, хозяйка Рагби!
My word, that was a slap back at the high-and-mighty Chatterleys!	Вот уж оплеуха всем этим аристократам Чаттерли!
But he, the keeper, as the day grew, had realized: it's no good!	Все светлело и светлело небо, и все очевиднее понимал егерь: ничего не выйдет!
It's no good trying to get rid of your own aloneness.	Не избавиться ему от одиночества.
You've got to stick to it all your life.	Всю жизнь оно неотступно рядом!
Only at times, at times, the gap will be filled in. At times!	Лишь изредка и ненадолго будет заполняться пустота в душе. Лишь изредка!
But you have to wait for the times.	И этих мгновений нужно терпеливо дожидаться.
Accept your own aloneness and stick to it, all your life.	А с одиночеством придется смириться, жить с ним бок о бок.
And then accept the times when the gap is filled in, when they come.	Как придется смиренно дожидаться и счастливых минут.
But they've got to come.	Будут и они.
You can't force them.	Только не нужно торопить.
With a sudden snap the bleeding desire that had drawn him after her broke.	И мучившее его желание, погнавшее к усадьбе, к женщине, вдруг разом спало.
He had broken it, because it must be so.	Он сам уничтожил его, так нужно.
There must be a coming together on both sides.	Нужна взаимность, чтобы тебе шли навстречу.
And if she wasn't coming to him, he wouldn't track her down.	А вот женщина-то навстречу и не торопится, так стоит ли ее преследовать?

He mustn't.	Ни в коем случае!
He must go away, till she came.	Нужно уйти и дождаться, пока она придет сама.
He turned slowly, ponderingly, accepting again the isolation.	Он медленно, раздумчиво повернулся - видно, жить ему отшельником.
He knew it was better so.	Что ж, наверное, это и к лучшему.
She must come to him: it was no use his trailing after her. No use!	Негоже ему по пятам ходить за ней. Она сама должна прийти к нему, а ему негоже!
Mrs Bolton saw him disappear, saw his dog run after him.	Миссис Болтон увидела, как он пошел прочь. Собака - следом.
'Well, well!' she said. 'He's the one man I never thought of; and the one man I might have thought of. He was nice to me when he was a lad, after I lost Ted.	Вот уж о ком ни за что бы не подумала! И напрасно! Ведь он еще мальчишкой к ней внимателен был. И уже тогда она потеряла Теда.
Well, well! Whatever would he say if he knew!' And she glanced triumphantly at the already sleeping Clifford, as she stepped softly from the room.	И она тихо вышла из комнаты, напоследок победно взглянув на спящего Клиффорда. Что-то бы он сказал, узнай он всю правду!
Chapter 11	11
Connie was sorting out one of the Wragby lumber rooms.	Конни разбирала один из чуланов.
There were severaname = "note" the house was a warren, and the family never sold anything.	В Рагби их было несколько - не дом, а кунсткамера; ни один из Чаттерли не продал за всю жизнь ни одной вещи.
Sir Geoffery's father had liked pictures and Sir Geoffery's mother had liked cinquecento furniture.	Отец сэра Джеффри любил картины; мать -мебель чинквеченто.
Sir Geoffery himself had liked old carved oak chests, vestry chests.	Сам сэр Джеффри обожал резные дубовые шкафы.
So it went on through the generations.	И так из поколения в поколение.
Clifford collected very modern pictures, at very moderate prices.	Клиффорд покупал картины, самый что ни на есть модерн, по самым умеренным ценам.
So in the lumber room there were bad Sir Edwin Landseers and pathetic William Henry Hunt birds' nests: and other Academy stuff, enough to frighten the daughter of an R.A.	В чулане пылились птичьи гнезда из коллекций "скверного" сэра Эдвина Лэндсирса и "несчастного" Уильяма Генри Ханта и всякий другой ученый хлам, способный привести в ужас дочь члена Королевской академии.
She determined to look through it one day, and clear it all.	И она решила в один прекрасный день все это перебрать и выбросить.
And the grotesque furniture interested her.	А вот допотопная резная мебель ее заинтересовала.
Wrapped up carefully to preserve it from damage and dry-rot was the old family cradle, of rosewood.	Среди прочего оказалась старинная розового дерева колыбель, тщательно завернутая во избежание сухой гнили и другой порчи.
She had to unwrap it, to look at it.	Как было не развернуть ее, не полюбоваться.
It had a certain charm: she looked at it a longtime.	Такая прелесть! Конни долго ее рассматривала.

'It's thousand pities it won't be called for,' sighed Mrs Bolton, who was helping. 'Though cradles like that are out of date nowadays.'	- Жаль, что не понадобится, - вздохнула помогавшая ей миссис Болтон. - Впрочем, эти люльки давно вышли из моды.
It might be called for.	- Еще может понадобиться.
I might have a child,' said Connie casually, as if saying she might have a new hat.	Вдруг у меня будет ребенок, - вскользь заметила Конни, как будто речь шла о новой шляпке.
'You mean if anything happened to Sir Clifford!' stammered Mrs Bolton.	- Вы хотите сказать, что сэр Клиффорд не вечен? - запинаясь, проговорила миссис Болтон.
'No! I mean as things are. It's only muscular paralysis with Sir Clifford—it doesn't affect him,' said Connie, lying as naturally as breathing.	- Нет, конечно! Ведь у сэра Клиффорда парализованы только ноги, а так он здоров и крепок, - не моргнув глазом, сочинила Конни.
Clifford had put the idea into her head.	Эту мысль подал ей сам Клиффорд.
He had said: Of course I may have a child yet. I'm not really mutilated at all.	Он как-то заметил: "Без сомнения, я еще могу стать отцом. В этом смысле я не калека.
The potency may easily come back, even if the muscles of the hips and legs are paralysed.	Потенция еще может вернуться, пусть даже мышцы ног останутся парализованы.
And then the seed may be transferred.'	А сперму можно внести искусственно".
He really felt, when he had his periods of energy and worked so hard at the question of the mines, as if his sexual potency were returning.	Ему действительно казалось - особенно в те дни, когда он с утроенной энергией занимался шахматами, - что его мужская способность возвращается.
Connie had looked at him in terror.	Услыхав эти слова, Конни взглянула на него с ужасом.
But she was quite quick-witted enough to use his suggestion for her own preservation.	Но приняла их к сведению, хватило здравого смысла.
For she would have a child if she could: but not his.	Ведь она и правда могла родить, разумеется, не от Клиффорда.
Mrs Bolton was for a moment breathless, flabbergasted.	Миссис Болтон на секунду потеряла дар речи.
Then she didn't believe it: she saw in it a ruse.	И не поверила - почуяла в этом какой-то подвох.
Yet doctors could do such things nowadays. They might sort of graft seed.	Хотя это все равно, что привить почку к яблоне, врачи теперь и не на такое способны.
'Well, my Lady, I only hope and pray you may.	- Я могу только надеяться и молить Бога, ваша милость, - сказала она.
It would be lovely for you: and for everybody.	- Это будет так славно и для вас, и для всех ваших близких.
My word, a child in Wragby, what a difference it would make!'	Господи! Младенец в Рагби! Как все изменится!
'Wouldn't it!' said Connie. And she chose three R. A. pictures of sixty years ago, to send to the Duchess of Shortlands for that lady's next charitable bazaar.	- Конечно, изменится, - согласилась Конни и отложила в сторону три полотна, писанных лет шестьдесят назад по академическим канонам. Картины отправятся на благотворительный базар герцогини Шортлендской.

She was called 'the bazaar duchess', and she always asked all the county to send things for her to sell.	Г ерцогиня обложила этой повинностью все графство, ее так и звали "базарная герцогиня".
She would be delighted with three framed R. A.s.	Она будет в восторге от этих трех академиков.
She might even call, on the strength of them.	Пожалуй, даже позвонит от полноты чувств.
How furious Clifford was when she called!	В какую ярость приводят Клиффорда ее звонки!
But oh my dear! Mrs Bolton was thinking to herself.	"Боже правый! - думала про себя миссис Болтон.
Is it Oliver Mellors' child you're preparing us for?	- Уж не от Оливера ли Меллорса вы собираетесь подарить нам младенца?
Oh my dear, that would be a Tevershall baby in the Wragby cradle, my word! Wouldn't shame it, neither!	Господи, тивершолльский ребенок в покоях Рагби! Светопреставление!"
Among other monstrosities in this lumber room was a largish blackjapanned box, excellently and ingeniously made some sixty or seventy years ago, and fitted with every imaginable object.	Среди диковин, хранившихся в чулане, была довольно большая черная лакированная шкатулка, сделанная лет шестьдесят-семьдесят назад с поразительным искусством и содержащая отделения для мелочей на все случаи жизни.
On top was a concentrated toilet set: brushes, bottles, mirrors, combs, boxes, even three beautiful little razors in safety sheaths, shaving-bowl and all. Underneath came a sort of escritoire outfit: blotters, pens, ink-bottles, paper, envelopes, memorandum books: and then a perfect sewing-outfit, with three different sized scissors, thimbles, needles, silks and cottons, darning egg, all of the very best quality and perfectly finished.	Верх занимал туалетный несессер: всевозможные пузырьки, зеркальца, расчески, щетки, коробочки, были там и три маленьких изящных бритвы в безопасных чехлах, стаканчик для бритья и многое другое; ниже - письменные принадлежности: бумага, конверты, ручки, пузырьки с чернилами, пресс-папье, блокноты; затем рукодельный набор: три пары больших и маленьких ножниц, наперстки, иглы, катушки простых и шелковых ниток, деревянные яйца для штопки - все наилучшего качества.
Then there was a little medicine store, with bottles labelled Laudanum, Tincture of Myrrh, Ess. Cloves and so on: but empty.	А еще ниже аптечный ящик: целая батарея пузырьков с наклейками: опиумные капли, настойка мирры, гвоздичное масло и пр., пузырьки, однако, все пустые.
Everything was perfectly new, and the whole thing, when shut up, was as big as a small, but fat weekend bag. And inside, it fitted together like a puzzle. The bottles could not possibly have spilled: there wasn't room.	Шкатулка была совершенно новая, в собранном виде не больше дорожного саквояжа. Для непосвященного она являла собой настоящую головоломку.
The thing was wonderfully made and contrived, excellent craftsmanship of the Victorian order. But somehow it was monstrous.	И все же шкатулка была произведение искусства, удивительная выдумка викторианских ценителей комфорта, хотя и было в ней что-то чудовищное.
Some Chatterley must even have felt it, for the thing had never been used.	Чаттерли, во всяком случае некоторые, сознавали это: шкатулкой никто никогда не пользовался.
It had a peculiar soullessness.	В ней отсутствовала душа.
Yet Mrs Bolton was thrilled.	Миссис Болтон тут же пришла от нее в восторг.

'Look what beautiful brushes, so expensive, even the shaving brushes, three perfect ones! No! and those scissors! They're the best that money could buy. Oh, I call it lovely!'	- Ах, какие щеточки! Только взгляните! Они стоят, наверное, уйму денег. Боже мой, тут и кисточки для бритья, целых три! А ноженки! Никогда в жизни не видела такой красоты!
'Do you?' said Connie. 'Then you have it.'	- Правда? - сказала Конни. - Ну и возьмите себе эту красоту.
'Oh no, my Lady!'	- Нет, ваша милость, не возьму, - покачала головой миссис Болтон.
'Of course! It will only lie here till Doomsday. If you won't have it, I'll send it to the Duchess as well as the pictures, and she doesn't deserve so much. Do have it!'	- Да возьмите! Она ведь здесь пролежит до второго пришествия. Не возьмете, отправлю вместе с картинами герцогине для ее базара. А она этого не заслуживает. Так что берите!
'Oh, your Ladyship! Why, I shall never be able to thank you.'	- О, ваша милость! - лепетала миссис Болтон. -Век не забуду вашей доброты. Да мне-то чем вас отблагодарить?
'You needn't try,' laughed Connie.	- А ничем, - рассмеялась Конни.
And Mrs Bolton sailed down with the huge and very black box in her arms, flushing bright pink in her excitement.	И миссис Болтон выплыла из кладовой, красная от волнения, прижимая к груди черного блестящего монстра.
Mr Betts drove her in the trap to her house in the village, with the box.	Мистер Беттс отвез ее в двуколке домой.
And she had to have a few friends in, to show it: the school-mistress, the chemist's wife, Mrs Weedon the undercashier's wife.	И конечно, она позвала приятельниц полюбоваться подарком: учительницу, жену аптекаря и миссис Уидон, жену помощника кассира.
They thought it marvellous.	Все трое по достоинству оценили великолепие шкатулки.
And then started the whisper of Lady Chatterley's child.	И тут же принялись взахлеб обсуждать ошеломляющую новость: у леди Чаттерли может родиться ребенок!
'Wonders'll never cease!' said Mrs Weedon.	- Чудеса, да и только, - с сомнением покачала головой миссис Уидон.
But Mrs Bolton was convinced, if it did come, it would be Sir Clifford's child. So there!	На что миссис Болтон категорически заявила: если ребенок родится, в жилах его будет течь кровь Чаттерли. Вот так-то.
Not long after, the rector said gently to Clifford:	Не прошло и недели, священник деликатно обратился к Клиффорду:
'And may we really hope for an heir to Wragby? Ah, that would be the hand of God in mercy, indeed!'	- Неужели есть надежда, что в Рагби появится наследник? Поистине, милость Господня безгранична.
'Well! We may hope,' said Clifford, with a faint irony, and at the same time, a certain conviction.	- Да, надежда есть, - ответил Клиффорд с твердостью в голосе, но и с ноткой иронии.
He had begun to believe it really possible it might even be his child.	Он уже сам начал верить, что у Конни может родиться его ребенок.

Then one afternoon came Leslie Winter, Squire Winter, as everybody called him: lean, immaculate, and seventy: and every inch a gentleman, as Mrs Bolton said to Mrs Betts.	Вскоре с дневным визитом в Рагби заехал Лесли Уинтер, сквайр Уинтер, как его называли: сухощавый, безупречного вида джентльмен семидесяти лет. "Джентльмен с головы до пят", -как сказала про него миссис Болтон своей приятельнице миссис Беттс.
Every millimetre indeed! And with his old-fashioned, rather haw-haw! manner of speaking, he seemed more out of date than bag wigs.	Весь его облик, старомодная с расстановкой речь напоминали о старинных буклях и прочей древности.
Time, in her flight, drops these fine old feathers.	Да, быстрокрылое время теряет иной раз вот такие перья из своего плюмажа.
They discussed the collieries.	Речь зашла о состоянии дел на угольном рынке.
Clifford's idea was, that his coal, even the poor sort, could be made into hard concentrated fuel that would burn at great heat if fed with certain damp, acidulated air at a fairly strong pressure.	Клиффорд утверждал, что даже самый бедный уголь можно превратить в отличное топливо, если в горящую печь нагнетать под большим давлением насыщенный парами кислоты воздух.
It had long been observed that in a particularly strong, wet wind the pit-bank burned very vivid, gave off hardly any fumes, and left a fine powder of ash, instead of the slow pink gravel.	Давно замечено, что уголь, горящий при сильном влажном ветре в устье шахты, дает особенно сильный жар, почти не коптит, а сгорая, оставляет тонкую золу вместо пунцовых, долго тлеющих угольев.
'But where will you find the proper engines for burning your fuel?' asked Winter.	- А где будет применяться это топливо, мой мальчик?
'I'll make them myself. And I'll use my fuel myself. And I'll sell electric power. I'm certain I could do it.'	- Изобрету электрический генератор, который будет работать на моем угле. Я уверен, это у меня получится.
'If you can do it, then splendid, splendid, my dear boy. Haw! Splendid!	- Раз так, это просто чудесно! Да, чудесно!
If I can be of any help, I shall be delighted.	Ах, если бы я мог тебе помочь.
I'm afraid I am a little out of date, and my collieries are like me.	Но боюсь, мое время ушло. И копи мои так же ветхи, как я.
But who knows, when I'm gone, there may be men like you.	Впрочем, как знать, как знать! Мне на смену могут прийти такие же дельные люди, как ты.
Splendid!	Это будет чудесно!
It will employ all the men again, and you won't have to sell your coal, or fail to sell it.	Углекопы опять получат работу. Ты не будешь искать рынка для своего угля.
A splendid idea, and I hope it will be a success.	Славная мысль! Тебя, я уверен, ожидает огромный успех!
If I had sons of my own, no doubt they would have up-to-date ideas for Shipley: no doubt!	Будь у меня сын, и ему в голову могла бы прийти столь же плодотворная мысль. И усадьба Шипли возродилась бы.
By the way, dear boy, is there any foundation to the rumour that we may entertain hopes of an heir to Wragby?'	Между прочим, мой мальчик, можно ли верить слухам, что в Рагби ожидают наследника?
'Is there a rumour?' asked Clifford.	- А разве такие слухи ходят?

'Well, my dear boy, Marshall from Fillingwood asked me, that's all I can say about a rumour.	- Меня спросил об этом Маршалл из Филлингвуда, вот и все, что я знаю, мой мальчик.
Of course I wouldn't repeat it for the world, if there were no foundation.'	И разумеется, я никому не скажу ни слова, если слухи неосновательны.
'Well, Sir,' said Clifford uneasily, but with strange bright eyes. 'There is a hope. There is a hope.'	- Что мне ответить вам, сэр? - произнес Клиффорд немного натянуто, глядя на гостя странным, горящим взглядом. - Надежда есть. Да, есть.
Winter came across the room and wrung Clifford's hand.	Уинтер встал, прошелся по комнате и крепко пожал руку Клиффорду.
'My dear boy, my dear lad, can you believe what it means to me, to hear that!	- Мой мальчик, мой дорогой мальчик. Ты не представляешь себе, как я счастлив слышать эти слова.
And to hear you are working in the hopes of a son: and that you may again employ every man at Tevershall. Ah, my boy! to keep up the level of the race, and to have work waiting for any man who cares to work!—'	Значит, не зря все твои труды, раз есть надежда, что будет сын. Нет, Англия не оскудеет, мой мальчик. И все тивершолльские шахтеры будут с работой.
The old man was really moved.	Старый джентльмен был очевидно растроган.
Next day Connie was arranging tall yellow tulips in a glass vase.	На другой день Конни ставила в хрустальную вазу золотисто-желтые тюльпаны.
'Connie,' said Clifford, 'did you know there was a rumour that you are going to supply Wragby with a son and heir?'	- Конни, - обратился к ней Клиффорд, - ходят слухи, ты собираешься подарить мне сына и наследника.
Connie felt dim with terror, yet she stood quite still, touching the flowers.	У Конни потемнело в глазах, но она продолжала спокойно поправлять цветы.
'No!' she said. 'Is it a joke? Or malice?'	- Не может быть! Что это, чья-то злая шутка? -спросила она.
He paused before he answered: 'Neither, I hope. I hope it may be a prophecy.'	- Не думаю, - секунду помедлив, ответил Клиффорд. - По-моему, это судьба.
Connie went on with her flowers. 'I had a letter from Father this morning,' She said. 'He wants to know if I am aware he has accepted Sir Alexander Cooper's Invitation for me for July and August, to the Villa Esmeralda in Venice.'	- Я получила утром письмо от отца, - сказала она, не отрываясь от цветов. - Он спрашивает, знаю ли я, что он принял приглашение сэра Александра Купера. Сэр Александр приглашает меня на июль и август пожить в Венеции на вилле Эсмеральда.
'July and August?' said Clifford.	- Июль и август? - переспросил Клиффорд.
'Oh, I wouldn't stay all that time.	- Два месяца там нечего делать.
Are you sure you wouldn't come?'	Ты бы не поехал со мной?
'I won't travel abroad,' said Clifford promptly.	- Я за границу не езжу, - отрезал Клиффорд. - Ты знаешь.
She took her flowers to the window.	Конни поставила вазу с цветами на окно.
'Do you mind if I go?' she said. You know it was promised, for this summer.	- А я бы поехала. Ты не возражаешь? - спросила она. - Отец уже дал согласие...

'For how long would you go?'	- Сколько ты там пробудешь?
'Perhaps three weeks.'	- Недели три, не больше.
There was silence for a time.	Клиффорд не отвечал.
'Well,' said Clifford slowly, and a little gloomily. 'I suppose I could stand it for three weeks: if I were absolutely sure you'd want to come back.'	- Ладно, - наконец проговорил он, нахмурившись.- Думаю, что три недели я выдержу. Если буду абсолютно уверен, что ты вернешься.
'I should want to come back,' she said, with a quiet simplicity, heavy with conviction.	- Да я буду рваться обратно, - сказала она просто и искренно.
She was thinking of the other man.	Она думала о другом человеке.
Clifford felt her conviction, and somehow he believed her, he believed it was for him.	Клиффорд уловил отсутствие фальши у нее в голосе: он все-таки верил ей, верил, что ее потянет домой.
He felt immensely relieved, joyful at once. 'In that case,' he said,	И у него отлегло от сердца. - В таком случае, -улыбнулся он, - можешь ехать.
'I think it would be all right, don't you?'	Все будет в порядке, верно?
'I think so,' she said.	- Не сомневаюсь, - ответила Конни.
'You'd enjoy the change?'	- Перемена обстановки развлечет тебя.
She looked up at him with strange blue eyes. 'I should like to see Venice again,' she said, 'and to bathe from one of the shingle islands across the lagoon.	- Конечно, - согласилась она. - Как будет славно поехать на пустынный островок в лагуне, купаться, загорать на горячей гальке.
But you know I loathe the Lido!	Только я терпеть не могу Лидо.
And I don't fancy I shall like Sir Alexander Cooper and Lady Cooper.	Да и общество сэра Александра и леди Купер не очень-то интересно.
But if Hilda is there, and we have a gondola of our own: yes, it will be rather lovely.	Но если поедет Хильда и у нас будет своя гондола, мы чудесно проведем время.
I do wish you'd come.'	Мне бы так хотелось, чтобы и ты поехал!
She said it sincerely.	Конни не лукавила.
She would so love to make him happy, in these ways.	Ей и правда эти дни хотелось, чтобы Клиффорд был счастлив.
'Ah, but think of me, though, at the Gare du Nord: at Calais quay!'	- Да ты вообрази себе меня на Gare du Nord [Северный вокзал (фр.)], на набережной Кале!
'But why not?	- А что тут такого?
I see other men carried in litter-chairs, who have been wounded in the war.	Я сколько раз видела, как носят раненых на носилках вроде стула.
Besides, we'd motor all the way.'	К тому же мы будем всюду ездить в автомобиле.
'We should need to take two men.'	- И все же без двоих мужчин - чтобы они всегда были под рукой - не обойтись.
'Oh no! We'd manage with Field. There would always be another man there.'	- Зачем? Взяли бы с собой Филда. А второго нашли бы на месте.
But Clifford shook his head.	Но Клиффорд покачал головой.

'Not this year, dear!	- Не в этом году, дорогая.
Not this year!	Разве что в будущем. В будущем?
Next year probably I'll try.'	Что им сулит будущий год?
She went away gloomily. Next year! What would next year bring?	Конни пошла из комнаты с тяжелым сердцем.
She herself did not really want to go to Venice: not now, now there was the other man.	Она не хотела ехать в Венецию, ее держал здесь другой мужчина.
But she was going as a sort of discipline: and also because, if she had a child, Clifford could think she had a lover in Venice.	Но она поедет, нужно соблюдать не тобой заведенный этикет. А будет ребенок, Клиффорд решит, что связь у нее была в Венеции.
It was already May, and in June they were supposed to start.	Разговор был в мае, а в июне уже предстоял отъезд.
Always these arrangements! Always one's life arranged for one!	Всегда все расписано наперед, вся жизнь.
Wheels that worked one and drove one, and over which one had no real control!	Какие-то силы правят ею, а она над ними не властна.
It was May, but cold and wet again.	Был май, опять сырой и холодный.
A cold wet May, good for corn and hay! Much the corn and hay matter nowadays!	Дожди в мае - к урожаю, а урожай залог благополучия.
Connie had to go into Uthwaite, which was their little town, where the Chatterleys were still the Chatterleys.	Конни собралась ехать в Атуэйт, соседний городишко, где Чаттерли все еще "те самые" Чаттерли.
She went alone, Field driving her.	Она ехала одна, машину вел Филд.
In spite of May and a new greenness, the country was dismal.	Несмотря на май, на свежую зеленую листву, вид окрестностей наводил уныние.
It was rather chilly, and there was smoke on the rain, and a certain sense of exhaust vapour in the air.	Было холодно, моросил дождь, пропитанный дымом; в воздухе отчетливо ощущался привкус отработанного пара.
One just had to live from one's resistance.	Человек здесь жив постоянным натужным преодолением.
No wonder these people were ugly and tough.	Неудивительно, что люди в этом краю так некрасивы, грубы.
The car ploughed uphill through the long squalid straggle of Tevershall, the blackened brick dwellings, the black slate roofs glistening their sharp edges, the mud black with coal-dust, the pavements wet and black.	Автомобиль взбирался вверх по холму, по грязным беспорядочным улочкам Тивершолла с раскисшими, припорошенными угольной пылью обочинами, мокрыми черными тротуарами, мимо закопченных кирпичных домов под черной, тускло блестевшей гранями черепицей.
It was as if dismalness had soaked through and through everything.	Все смотрит исподлобья, угрюмо.
The utter negation of natural beauty, the utter negation of the gladness of life, the utter absence of the instinct for shapely beauty which every bird and beast has, the utter death of the human intuitive faculty was appalling.	Отрицание природы, отрицание радости жизни, отсутствие инстинкта прекрасного, свойственного любой земной твари, отсутствие интуитивного чувства гармонии - все это повергало в ужас.

The stacks of soap in the grocers' shops, the rhubarb and lemons in the greengrocers! the awful hats in the milliners! all went by ugly, ugly, ugly, followed by the plaster-and-gilt horror of the cinema with its wet picture announcements, 'A Woman's Love!', and the new big Primitive chapel, primitive enough in its stark brick and big panes of greenish and raspberry glass in the windows.	Мимо проплыли столбики мыла в окнах бакалейной лавки; груды лимонов и пучки ревеня в витрине зеленщика. Чудовищные шляпки за стеклами шляпной мастерской, все до единой жалкие, убогие, страшные, сменились аляповатой позолотой кинотеатра, чьи промокшие афиши зазывали посмотреть "Любовь женщины". Затем появилась церковь Ранних христиан, кирпично-красное убожество с огромными малиново-зелеными витражами вместо окон.
The Wesleyan chapel, higher up, was of blackened brick and stood behind iron railings and blackened shrubs.	Ее сменила церковь методистов, строение повыше из закопченного кирпича, отделенное от улицы почерневшей живой изгородью и чугунной оградой.
The Congregational chapel, which thought itself superior, was built of rusticated sandstone and had a steeple, but not a very high one.	Завершала парад Конгрегационалистская церковь, почитающая себя высокородной дамой, - сооружение из грубо обтесанного песчаника, увенчанное шпилем, правда, не очень длинным.
Just beyond were the new school buildings, expensivink brick, and gravelled playground inside iron railings, all very imposing, and fixing the suggestion of a chapel and a prison.	Затем пошли школьные здания - дорогой розовый кирпич, чугунная ограда, посыпанная гравием спортивная площадка, все очень добротно - не то монастырь, не то тюрьма.
Standard Five girls were having a singing lesson, just finishing the la-me-doh-la exercises and beginning a 'sweet children's song'.	Как раз в этот миг вездесущие пять учениц, как видно, на уроке пения, кончили упражнение "ля - ми - до - ля" и стали голосить "премиленькую детскую песенку".
Anything more unlike song, spontaneous song, would be impossible to imagine: a strange bawling yell that followed the outlines of a tune. It was not like savages: savages have subtle rhythms. It was not like animals: animals mean something when they yell. It was like nothing on earth, and it was called singing.	Этот странный ор, следующий извивам мелодии, не походил на звериный вой, всегда полный смысла, ни на пение дикарей, подчиненное изощренным ритмам.
Connie sat and listened with her heart in her boots, as Field was filling petrol.	Филд заправлялся бензином, а Конни сидела в машине и слушала с содроганием в сердце.
What could possibly become of such a people, a people in whom the living intuitive faculty was dead as nails, and only queer mechanical yells and uncanny will-power remained?	Что будет дальше с этой нацией, у которой начисто отсутствует инстинкт красоты и осталась только вот эта способность механического завывания и несокрушимая сила воли.
A coal-cart was coming downhill, clanking in the rain.	Вниз прошлепала по лужам телега с углем.

Field started upwards, past the big but weary-looking drapers and clothing shops, the post-office, into the little market-place of forlorn space, where Sam Black was peering out of the door of the Sun, that called itself an inn, not a pub, and where the commercial travellers stayed, and was bowing to Lady Chatterley's car.	Филд дал газ, и автомобиль опять полез вверх -мимо большого унылого магазина одежды и тканей, мимо почты и наконец выехал на крошечную базарную площадь, которой заканчивался подъем; из окна "Солнца", претендующего на титул гостиницы - Боже упаси назвать его постоялым двором, -выглянула физиономия Сэма Блэка и поклонилась автомобилю леди Чаттерли.
The church was away to the left among black trees.	Слева осталась церковь, окольцованная черными деревьями.
The car slid on downhill, past the Miners' Arms.	Автомобиль покатил вниз мимо гостиницы "Герб Углекопов".
It had already passed the Wellington, the Nelson, the Three Tuns, and the Sun, now it passed the Miners' Arms, then the Mechanics' Hall, then the new and almost gaudy Miners' Welfare and so, past a few new 'villas', out into the blackened road between dark hedges and dark green fields, towards Stacks Gate.	Далеко позади остались "Веллингтон", "Нельсон", "Три тунца", "Солнце". Вот уж исчез и "Герб Углекопов", и "Холл механиков", и почти роскошное "Шахтерское счастье"; затем пошла вереница новых "вилл", и автомобиль выехал на почерневший большак, по обеим сторонам которого тянулся бесконечный темный кустарник, отделявший от дороги такие же темные поля. Большак этот вел к Отвальной.
Tevershall!	Тивершолл!
That was Tevershall!	Вот он, Тивершолл!
Merrie England! Shakespeare's England!	Веселая шекспировская Англия!
No, but the England of today, as Connie had realized since she had come to live in it.	Нет, современная Англия. Конни поняла это давно, как только поселилась здесь.
It was producing a new race of mankind, over-conscious in the money and social and political side, on the spontaneous, intuitive side dead, but dead.	В Тивершолле зародилась новая раса, новый человек; одна половина души у него суетливо поглощена деньгами, политикой, социальным устройством, другая же, хранительница инстинктов, - мертва.
Half-corpses, all of them: but with a terrible insistent consciousness in the other half.	Все живущие здесь - полутрупы, причем чудовищно самонадеянные.
There was something uncanny and underground about it all. It was an under-world. And quite incalculable.	Есть в этом какая-то дьявольская мистика. Что-то потустороннее. Непредсказуемое.
How shall we understand the reactions in half-corpses?	В самом деле, можно ли постичь логику полутрупа?
When Connie saw the great lorries full of steel-workers from Sheffield, weird, distorted smallish beings like men, off for an excursion to Matlock, her bowels fainted and she thought: Ah God, what has man done to man?	Мимо проехали грузовики, битком набитые рабочими со сталелитейных заводов Шеффилда, фантастическими, скрюченными не то гномами, не то людьми, которых везли на экскурсию в Мэтлок; у Конни все заныло внутри.
What have the leaders of men been doing to their fellow men?	"Господи, - думала она, - что же человек делает с себе подобными? На что правители обрекают своих собратьев?

They have reduced them to less than humanness; and now there can be no fellowship any more!	В этих несчастных вытравлено все человеческое. Вот вам и всеобщее братство!
It is just a nightmare.	Какой-то кошмар!"
She felt again in a wave of terror the grey, gritty hopelessness of it all.	И Конни в который раз ощутила серую сосущую безысходность.
With such creatures for the industrial masses, and the upper classes as she knew them, there was no hope, no hope any more.	Эти потерявшие человеческий облик рабочие, этот знакомый правящий класс - какая уж тут надежда на будущее!
Yet she was wanting a baby, and an heir to Wragby! An heir to Wragby! She shuddered with dread.	А она-то мечтает о сыне, наследнике Рагби! Наследнике поместья Чаттерли! Конни от омерзения содрогнулась.
Yet Mellors had come out of all this!—Yes, but he was as apart from it all as she was.	Но ведь Меллорс плоть от плоти простых людей. Правда, он среди них - белая ворона, так же как и она в Рагби.
Even in him there was no fellowship left. It was dead. The fellowship was dead. There was only apartness and hopelessness, as far as all this was concerned. And this was England, the vast bulk of England: as Connie knew, since she had motored from the centre of it.	Но и он не верит во всеобщее братство, этой иллюзии в нем нет. Кругом - отчужденность и ни проблеска надежды. И это твердыня Англии, ее оплот. Конни живет в самом сердце шахтерского края и знает все не понаслышке.
The car was rising towards Stacks Gate.	Автомобиль взбирался все выше, до Отвальной было уже рукой подать.
The rain was holding off, and in the air came a queer pellucid gleam of May.	Дождь кончился, и воздух засиял прозрачной майской дымкой.
The country rolled away in long undulations, south towards the Peak, east towards Mansfield and Nottingham.	Окрест тянулись плавные очертания холмов - на юге до Пика, на востоке - до Мэнсфилда и Ноттингема.
Connie was travelling South.	Конни ехала к югу.
As she rose on to the high country, she could see on her left, on a height above the rolling land, the shadowy, powerful bulk of Warsop Castle, dark grey, with below it the reddish plastering of miners' dwellings, newish, and below those the plumes of dark smoke and white steam from the great colliery which put so many thousand pounds per annum into the pockets of the Duke and the other shareholders.	Дорога забирала круче; слева на высокой скале, господствующей над холмами, замаячила в небе мрачная темная громада Уорсопского замка; ниже краснели свежей еще штукатуркой новые шахтерские домики, а под ними набухали в воздухе сизые и снежно-белые облака - дым с паром, выдыхаемый огромной угольной шахтой, приносившей ежегодно тысячи фунтов стерлингов герцогу и другим держателям акций.
The powerful old castle was a ruin, yet it hung its bulk on the low sky-line, over the black plumes and the white that waved on the damp air below.	Средневековый замок, высившийся на скале, давно уже был руинами, и все же его башни и стены грозно высились над серо-белыми хвостами, колышущимися в холодном, промозглом воздухе.
A turn, and they ran on the high level to Stacks Gate.	Поворот, и машина покатила по ровной дороге прямо к Отвальной.

Stacks Gate, as seen from the highroad, was just a huge and gorgeous new hotel, the Coningsby Arms, standing red and white and gilt in barbarous isolation off the road.	Если смотреть из окошка автомобиля, вся Отвальная, казалось, состоит единственно из новой огромной гостиницы "Герб Конингсби" -варварского красно-белого с позолотой сооружения, стоящего на отшибе у дороги.
But if you looked, you saw on the left rows of handsome 'modern' dwellings, set down like a game of dominoes, with spaces and gardens, a queer game of dominoes that some weird 'masters' were playing on the surprised earth.	Левее видны ряды красивых особнячков "модерн", обрамленных газонами и садами: они расставлены так, точно некие великаны затеяли игру в домино на захваченной врасплох земле и куда-то отлучились.
And beyond these blocks of dwellings, at the back, rose all the astonishing and frightening overhead erections of a really modern mine, chemical works and long galleries, enormous, and of shapes not before known to man.	Ниже устрашающе громоздятся марсианские конструкции современной шахты, корпуса химического завода, бесконечные галереи и переходы - картина, прежде неведомая человечеству.
The head-stock and pit-bank of the mine itself were insignificant among the huge new installations.	Самое устье шахты затерялось среди этого столпотворения.
And in front of this, the game of dominoes stood forever in a sort of surprise, waiting to be played.	А замершие в изумлении костяшки домино, казалось, ждут не дождутся продолжения игры.
This was Stacks Gate, new on the face of the earth, since the war.	Это была Отвальная, родившаяся на свет вскоре после окончания войны.
But as a matter of fact, though even Connie did not know it, downhill half a mile below the 'hotel' was old Stacks Gate, with a little old colliery and blackish old brick dwellings, and a chapel or two and a shop or two and a little pub or two.	Но была еще одна Отвальная, расположенная еще ниже по склону в полумиле от новой гостиницы, но Конни даже и не слыхала о ней. В этой старой Отвальной была собственная маленькая шахтенка, ветхие, закопченные кирпичные домики, пара церквушек, две-три лавки.
But that didn't count any more.	Но теперь уже старой Отвальной как бы и не существовало.
The vast plumes of smoke and vapour rose from the new works up above, and this was now Stacks Gate: no chapels, no pubs, even no shops. Only the great works', which are the modern Olympia with temples to all the gods; then the model dwellings: then the hotel.	В новой Отвальной ни церкви, ни таверны, ни лавок, только огромная махина завода -современная Олимпия, в храмах которой молятся всем богам; выше "показательные" особнячки и, наконец, гостиница.
The hotel in actuality was nothing but a miners' pub though it looked first-classy.	В сущности она и была таверной для рабочего люда, только выглядела чересчур шикарно.
Even since Connie's arrival at Wragby this new place had arisen on the face of the earth, and the model dwellings had filled with riff-raff drifting in from anywhere, to poach Clifford's rabbits among other occupations.	Этот новый поселок вырос уже после того, как Конни поселилась в Рагби; в "показательные" особнячки понаехал отовсюду всякий сброд, не гнушавшийся и браконьерством: немало кроликов Клиффорда нашли упокоение в желудках пришельцев.
The car ran on along the uplands, seeing the rolling county spread out. The county!	Автомобиль ехал дальше, сколько хватало глаз -кругом плавно бежали, обгоняя друг друга, невысокие холмы. Древняя земля!
It had once been a proud and lordly county.	В свое время гордая, феодальная земля.

In front, looming again and hanging on the brow of the sky-line, was the huge and splendid bulk of Chadwick Hall, more window than wall, one of the most famous Elizabethan houses.	Впереди, оседлав гребень холма, неясно замаячил огромный, великолепный Чадвик-холл -вместо стен легкие переплеты окон - один из самых замечательных елизаветинских дворцов.
Noble it stood alone above a great park, but out of date, passed over.	Исполненный благородства, он горделиво высился над огромным парком.
It was still kept up, but as a show place. 'Look how our ancestors lorded it!'	Старомодный, отживший свой век, он не сдавался: его показывали как достопримечательность: "Полюбуйтесь, в каких дворцах обитали наши прадеды".
That was the past.	Это прошлое.
The present lay below.	Настоящее прозябало внизу.
God alone knows where the future lies.	И только Богу известно, где обреталось будущее.
The car was already turning, between little old blackened miners' cottages, to descend to Uthwaite.	Автомобиль свернул в улочку, стиснутую закопченными шахтерскими домиками, и покатил под гору в Атуэйт.
And Uthwaite, on a damp day, was sending up a whole array of smoke plumes and steam, to whatever gods there be.	В сырой, промозглый день Атуэйт исходил дымом и паром, куря фимиам невесть каким идолам.
Uthwaite down in the valley, with all the steel threads of the railways to Sheffield drawn through it, and the coal-mines and the steel-works sending up smoke and glare from long tubes, and the pathetic little corkscrew spire of the church, that is going to tumble down, still pricking the fumes, always affected Connie strangely.	Конни всегда как-то странно трогал этот Атуэйт, расположенный в долине, разрезанный пополам стальными нитями железной дороги, ведущей в Шеффилд; его угольные копи и сталелитейные заводики, выбрасывающие сквозь длинные дыхальца дым, подсвеченный языками пламени; завитый штопором шпиль церквушки, грозящий вот-вот упасть и все же бросающий вызов языческому курению.
It was an old market-town, centre of the dales.	В этот старинный городок съезжались на ярмарки жители всех окрестных селений.
One of the chief inns was the Chatterley Arms.	Одна из лучших гостиниц звалась "Г ерб Чаттерли".
There, in Uthwaite, Wragby was known as Wragby, as if it were a whole place, not just a house, as it was to outsiders: Wragby Hall, near Tevershalname = "note" Wragby, a 'seat'.	Здесь, в Атуэйте название "Рагби" означало поместье Рагби, а не просто дом. Для пришлых - Рагби-холл, тот, что возле Тивершолла, для местных Рагби - родовое гнездо.
The miners' cottages, blackened, stood flush on the pavement, with that intimacy and smallness of colliers' dwellings over a hundred years old.	Закопченные домики шахтеров стоят, краснея, вдоль большака - маленькие, уютные, замкнутые, как сто лет назад.
They lined all the way. The road had become a street, and as you sank, you forgot instantly the open, rolling country where the castles and big houses still dominated, but like ghosts.	Большак переходит в улицу, и вот вы уже в центре Атуэйта, точно и не было приволья, волнистых холмов, старинных замков и особняков - этих величавых призраков прошлого.

Now you were just above the tangle of naked railway-lines, and foundries and other 'works' rose about you, so big you were only aware of walls.	Пересекаете переплетенье стальных путей; вокруг литейные и какие-то другие цеха, скрытые за высоченными стенами.
And iron clanked with a huge reverberating clank, and huge lorries shook the earth, and whistles screamed.	Оглушительно лязгает металл, сотрясают землю тяжелые тягачи, заливисто свистят паровозы.
Yet again, once you had got right down and into the twisted and crooked heart of the town, behind the church, you were in the world of two centuries ago, in the crooked streets where the Chatterley Arms stood, and the old pharmacy, streets which used to lead Out to the wild open world of the castles and stately couchant houses.	Вы в самом сердце Атуэйта, среди его скрюченных, извилистых улочек; время здесь остановилось два столетия назад. За спиной церковь, впереди гостиница "Герб Чаттерли", старинная аптека; когда-то эти кривоколенные улочки выводили путника на открытые просторы замков и осанистых особняков.
But at the corner a policeman held up his hand as three lorries loaded with iron rolled past, shaking the poor old church. And not till the lorries were past could he salute her ladyship.	Стоявший на развилке полицейский поднял руку, пропуская три груженных чугунными болванками грузовика, от которых бедная, старенькая церковь сотряслась до основания, и только потом козырнул, приветствуя ее милость.
So it was. Upon the old crooked burgess streets hordes of oldish blackened miners' dwellings crowded, lining the roads out.	Вот как оно теперь; старинные кривые улочки вливаются в шоссе, вдоль которого шахтерские коттеджи поновее.
And immediately after these came the newer, pinker rows of rather larger houses, plastering the valley: the homes of more modern workmen. And beyond that again, in the wide rolling regions of the castles, smoke waved against steam, and patch after patch of raw reddish brick showed the newer mining settlements, sometimes in the hollows, sometimes gruesomely ugly along the sky-line of the slopes.	А дальше знакомая картина: над холмами и старинными замками реют сизо-серые плюмажи дыма и пара, и уже совсем далеко новые шахтерские поселки - то краснеют кирпичными заплатами в чашах долины, то взбираются на самый гребень холмов, уродуя их плавные очертания.
And between, in between, were the tattered remnants of the old coaching and cottage England, even the England of Robin Hood, where the miners prowled with the dismalness of suppressed sporting instincts, when they were not at work.	Все остальное пространство - клочки старой веселой Англии, Англии дилижансов и сельских хижин, а может, и Робина Гуда, где шахтеры в свободную минуту бродят, исходя угрюмой тоской, рожденной подавленным охотничьим инстинктом.
England, my England!	Англия, моя Англия!
But which is my England?	Но которая же моя?
The stately homes of England make good photographs, and create the illusion of a connexion with the Elizabethans.	Элегантные особняки старой Англии, которые прекрасно выходят на фотографиях, создавая иллюзию причастности к жизни елизаветинцев?
The handsome old halls are there, from the days of Good Queen Anne and Tom Jones.	Или изящные дома времен королевы Анны и Тома Джонса?
But smuts fall and blacken on the drab stucco, that has long ceased to be golden.	Но сажа закоптила их скучную серую лепнину, с которой уже давно стерлась позолота.
And one by one, like the stately homes, they were abandoned.	Они пустеют один за другим, вслед за елизаветинскими особняками.
Now they are being pulled down.	А теперь их и вовсе стали сносить.

As for the cottages of England—there they are—great plasterings of brick dwellings on the hopeless countryside.	Что же до деревенских хижин - вместо них эти кирпичные заплаты на безысходно унылой земле.
'Now they are pulling down the stately homes, the Georgian halls are going.	И вот уже гибнут дома, уходят в небытие последние георгианские особняки.
Fritchley, a perfect old Georgian mansion, was even now, as Connie passed in the car, being demolished.	Фричли-холл, великолепный образчик георгианской эпохи, сносится прямо сейчас, на глазах у Конни.
It was in perfect repair: till the war the Weatherleys had lived in style there.	Он был до войны в отличном состоянии, в нем счастливо и весело жило семейство Уэзерли.
But now it was too big, too expensive, and the country had become too uncongenial.	Но теперь он оказался слишком велик, разорителен, да и край потерял былую привлекательность для жилья.
The gentry were departing to pleasanter places, where they could spend their money without having to see how it was made.'	Дворянство бежит в другие места, где можно тратить деньги, не видя, как они зарабатываются.
This is history.	Это история.
One England blots out another.	Одна Англия вытесняет другую.
The mines had made the halls wealthy. Now they were blotting them out, as they had already blotted out the cottages.	Шахты обогатили дворянство, теперь они же и разоряют его, как уже разорили крестьян.
The industrial England blots out the agricultural England. One meaning blots out another.	Промышленная Англия сменила сельскую. Одно историческое содержание приходит на смену другому.
The new England blots out the old England. And the continuity is not Organic, but mechanical.	Новая Англия вытесняет старую. И развитие идет не работой подспудных жизненных сил, а механически привносится извне.
Connie, belonging to the leisured classes, had clung to the remnants of the old England.	Конни, принадлежа к классу бездельников, цеплялась за эти клочки уходящей Англии, как за якорь спасения.
It had taken her years to realize that it was really blotted out by this terrifying new and gruesome England, and that the blotting out would go on till it was complete.	Она не сразу поняла, что старая веселая Англия действительно исчезает и скоро от нее не останется и следа.
Fritchley was gone, Eastwood was gone, Shipley was going: Squire Winter's beloved Shipley. Connie called for a moment at Shipley.	С Фричли покончено, с Иствудом тоже; дышит на ладан Шипли, так щемяще любимый сквайром Уинтером. Конни заглянула к нему по пути.
The park gates, at the back, opened just near the level crossing of the colliery railway; the Shipley colliery itself stood just beyond the trees.	Дальние ворота были у самого переезда через железнодорожную колею, идущую к шахтам. Шахты высились как раз за парком.
The gates stood open, because through the park was a right-of-way that the colliers used.	Ворота стояли открытые настежь: шахтерам позволено было ходить через парк.
They hung around the park.	Вечерами и по воскресеньям они любили погулять среди вековых деревьев.

The car passed the ornamental ponds, in which the colliers threw their newspapers, and took the private drive to the house.	Автомобиль миновал декоративные пруды (шахтеры бросали в них прочитанные газеты) и покатил по аллее к дому.
It stood above, aside, a very pleasant stucco building from the middle of the eighteenth century.	Дом стоял чуть в стороне, на возвышении -красивый, с лепниной, осколок восемнадцатого века.
It had a beautiful alley of yew trees, that had approached an older house, and the hall stood serenely spread out, winking its Georgian panes as if cheerfully.	Поодаль шла тисовая аллея, ведущая еще к его предшественнику, от которого не осталось и следа. Шипли-холл наслаждался покоем блаженного неведения.
Behind, there were really beautiful gardens.	За домом тянулись прекрасные сады.
Connie liked the interior much better than Wragby.	Конни нравился дом сквайра Уинтера гораздо больше, чем Рагби-холл.
It was much lighter, more alive, shapen and elegant.	В нем было столько света, изящества, вкуса.
The rooms were panelled with creamy painted panelling, the ceilings were touched with gilt, and everything was kept in exquisite order, all the appointments were perfect, regardless of expense. Even the corridors managed to be ample and lovely, softly curved and full of life.	Стены обшиты кремовыми панелями, потолки поблескивают позолотой, мебель радует глаз элегантностью: хозяева за ценой не стояли. Дом содержался в образцовом порядке; даже коридоры, закруглявшиеся на поворотах, были светлые, просторные, полные цветов.
But Leslie Winter was alone.	Лесли Уинтер жил один.
He had adored his house.	Он обожал свой дом.
But his park was bordered by three of his own collieries.	Но-к парку примыкали три его собственные шахты.
He had been a generous man in his ideas. He had almost welcomed the colliers in his park.	А Уинтер был натурой щедрой и справедливой, и он чуть ли не сам пригласил шахтеров ходить через парк.
Had the miners not made him rich!	Разве не им он обязан своим благосостоянием?
So, when he saw the gangs of unshapely men lounging by his ornamental waters—not in the private part of the park, no, he drew the line there—he would say: 'the miners are perhaps not so ornamental as deer, but they are far more profitable.'	А увидев, как чумазые орды ринулись к его драгоценным прудам (у него хватило здравого смысла оставить заповедной примыкавшую к дому часть парка), он сказал себе в утешение: "Шахтеры, конечно, не столь живописны, как олени, но не в пример выгоднее".
But that was in the golden—monetarily—latter half of Queen Victoria's reign.	Это произошло еще в правление королевы Виктории во вторую, золотую ("золото" в смысле "капитал") его половину.
Miners were then 'good working men'.	Шахтеры тогда еще были славными рабочими парнями.
Winter had made this speech, half apologetic, to his guest, the then Prince of Wales.	Уинтер рассказал эту историю не то в шутку, не то в оправдание гостившему у него тогдашнему принцу Уэльскому.
And the Prince had replied, in his rather guttural English:	На что принц ответил ему своим гортанным голосом:
'You are quite right.	- Вы совершенно правы.

If there were coal under Sandringham, I would open a mine on the lawns, and think it first-rate landscape gardening.	Найдись уголь у меня в Сандринкеме, я велел бы вырыть на газонах шахту и почитал бы ее самым лучшим парковым украшением.
Oh, I am quite willing to exchange roe-deer for colliers, at the price. Your men are good men too, I hear.'	Я с удовольствием обменял бы своих косуль на шахтеров при нынешних ценах на уголь. К тому же я слыхал, ваши шахтеры - добрый народ.
But then, the Prince had perhaps an exaggerated idea of the beauty of money, and the blessings of industrialism.	Наверное, все-таки у принца было в ту пору несколько преувеличенное понятие о значимости денег и прелестях индустриального общества.
However, the Prince had been a King, and the King had died, and now there was another King, whose chief function seemed to be to open soup-kitchens.	Как бы то ни было, принц стал королем, король умер, вместо него стал править новый король, чьей главной заботой были, кажется, бесплатные столовые для бедняков.
And the good working men were somehow hemming Shipley in.	И вот теперь этот "добрый народ" повел наступление на усадьбу Шипли.
New mining villages crowded on the park, and the squire felt somehow that the population was alien.	Новые шахтерские поселки налезали на парк, и сквайр вдруг начал ощущать враждебность своих соседей.
He used to feel, in a good-natured but quite grand way, lord of his own domain and of his own colliers.	Он всегда чувствовал себя хозяином своей вотчины и своих углекопов - высокородным и добросердечным, но хозяином.
Now, by a subtle pervasion of the new spirit, he had somehow been pushed out.	Последнее время, однако, его шахты, его углекопы - вследствие какого-то неуловимого, новомодного поветрия - стали как бы выталкивать его с родовых земель.
It was he who did not belong any more. There was no mistaking it.	Теперь он становился здесь чужаком, в этом сомневаться не приходилось.
The mines, the industry, had a will of its own, and this will was against the gentleman-owner.	Шахты, производство стали проявлять своеволие, нацелив его острие на хозяина-джентльмена.
All the colliers took part in the will, and it was hard to live up against it.	Было не очень приятно жить, то и дело натыкаясь на него.
It either shoved you out of the place, or out of life altogether.	И посыл был всегда один - уйди из этих мест или совсем из жизни, но уйди.
Squire Winter, a soldier, had stood it out.	Сквайр Уинтер держался стойко, как подобает солдату.
But he no longer cared to walk in the park after dinner.	Перестал только гулять в парке после обеда.
He almost hid, indoors.	Отсиживался, так сказать, в стенах дома.
Once he had walked, bare-headed, and in his patent-leather shoes and purple silk socks, with Connie down to the gate, talking to her in his well-bred rather haw-haw fashion.	Как-то вышел проводить до ворот Конни - с непокрытой головой, в туфлях из дорогой кожи, в шелковых бордо носках; говорил с ней со старомодной учтивостью, чуть растягивая слова.

But when it came to passing the little gangs of colliers who stood and stared without either salute or anything else, Connie felt how the lean, well-bred old man winced, winced as an elegant antelope stag in a cage winces from the vulgar stare.	Вдоль аллеи стояли кучки шахтеров, глядевших на сквайра пустым взглядом - ни приветствия, ни улыбки, и Конни почувствовала, как этот высокий, сухопарый джентльмен, дойдя до них, весь подобрался, точно запертый в вольере красавец-олень под взглядами досужей публики.
The colliers were not personally hostile: not at all.	Личной к нему вражды у шахтеров не было.
But their spirit was cold, and shoving him out.	Но от них веяло таким холодом, что хотелось бежать отсюда куда глаза глядят.
And, deep down, there was a profound grudge. They worked for him'.	Подоплекой всего была зависть. Они работали на него.
And in their ugliness, they resented his elegant, well-groomed, well-bred existence. 'Who's he!'	И сознавая свое безобразие, ненавидели его элегантное, холеное, хорошо воспитанное существование. "Да кто в сущности он такой!"
It was the difference they resented.	Они ненавидели не его, а эту вопиющую разницу между ними.
And somewhere, in his secret English heart, being a good deal of a soldier, he believed they were right to resent the difference.	И все же в глубине души этот старый солдат признавал - а ведь, пожалуй, они и правы.
He felt himself a little in the wrong, for having all the advantages.	Есть что-то постыдное в его привилегиях.
Nevertheless he represented a system, and he would not be shoved out.	Но он был частью системы, а стало быть, никто не смел посягнуть на его права.
Except by death.	Разве что смерть.
Which came on him soon after Connie's call, suddenly.	И она не заставила себя ждать. Уинтер умер внезапно, вскоре после этого визита Конни к нему.
And he remembered Clifford handsomely in his will.	И в завещании щедро помянул Клиффорда.
The heirs at once gave out the order for the demolishing of Shipley. It cost too much to keep up. No one would live there. So it was broken up.	Его наследники тотчас распорядились пустить Шипли на слом. Слишком обременительно содержать такой особняк. Не нашлось охотника жить в нем, и дом разобрали.
The avenue of yews was cut down. The park was denuded of its timber, and divided into lots. It was near enough to Uthwaite. In the strange, bald desert of this still-one-more no-man's-land, new little streets of semi-detacheds were run up, very desirable! The Shipley Hall Estate!	Спилили вековые тисы. Вырубили парк, поделили его на участки и застроили. На странной, голой, ничейной земле выросли новые улицы новых кирпичных домов. Какая прелесть этот Шипли-холл! И до Атуэйта рукой подать.
Within a year of Connie's last call, it had happened.	И все это произошло в течение одного года, после ее последнего посещения Шипли.
There stood Shipley Hall Estate, an array of red-brick semi-detached 'villas' in new streets.	Так и вырос тут новый городок Шипли-холл, стройные ряды красно-кирпичных вилл, уличные перекрестки.
No one would have dreamed that the stucco hall had stood there twelve months before.	Кто бы сказал, что еще год назад здесь, на этой земле, величаво дремал осененный тисами особняк.

But this is a later stage of King Edward's landscape gardening, the sort that has an ornamental coal-mine on the lawn.	Логическое завершение архитектурной мечты принца Эдуарда: угольная шахта - лучшее украшение газона.
One England blots out another.	Одна Англия вытесняет другую.
The England of the Squire Winters and the Wragby Halls was gone, dead.	Нет больше Англии сквайра Уинтера, Рагби-холла, она умерла.
The blotting out was only not yet complete.	Но процесс вытеснения еще не кончен.
What would come after?	А что будет после?
Connie could not imagine.	Конни не представляла себе.
She could only see the new brick streets spreading into the fields, the new erections rising at the collieries, the new girls in their silk stockings, the new collier lads lounging into the Pally or the Welfare.	Она видела только, как все новые улочки выползают в поля, как рядом с шахтами растут заводские здания; видела молоденьких девушек в шелковых чулках, парней-шахтеров, все интересы которых вращались от танцзала до шахтерского благотворительного клуба.
The younger generation were utterly unconscious of the old England.	Молодое поколение понятия не имеет о старой Англии.
There was a gap in the continuity of consciousness, almost American: but industrial really.	Разрыв культурной традиции, почти по-американски. Действительно индустриальная революция.
What next?	А что дальше?
Connie always felt there was no next.	Конни чувствовала: дальше - ничего.
She wanted to hide her head in the sand: or, at least, in the bosom of a living man.	Ей хотелось, как страусу, зарыться головой в песок или хотя бы прижаться к груди любимого.
The world was so complicated and weird and gruesome!	Мир так сложен, непонятен, чудовищен.
The common people were so many, and really so terrible.	Простой люд так многочислен и невыносим, думала Конни на обратном пути, глядя на возвращавшихся из забоя шахтеров: черные, скрюченные, скособоченные, они тяжело топали коваными сапогами.
So she bought as she was going home, and saw the colliers trailing from the pits, grey-black, distorted, one shoulder higher than the other, slurring their heavy ironshod boots.	На пепельно-серых лицах вращаются яркие белки глаз; шеи согнуты, плечи согнуты низкой кровлей забоя.
Underground grey faces, whites of eyes rolling, necks cringing from the pit roof, shoulders Out of shape.	Господи, и это мужчины!
Men! Men! Alas, in some ways patient and good men.	Возможно, они добры, терпеливы, зато главное, увы, в них не существует.
In other ways, non-existent.	В них убито мужество, вытравлено из поколения в поколение.
Something that men should have was bred and killed out of them. Yet they were men.	И все же они мужчины.
They begot children. One might bear a child to them. Terrible, terrible thought!	Женщины рожают от них. Страшно даже подумать об этом.

They were good and kindly.	Наверное, они хорошие, добрые.
But they were only half, Only the grey half of a human being.	Но ведь они только полулюди. Серо-черные половинки человеческого существа.
As yet, they were 'good'. But even that was the goodness of their halfness. Supposing the dead in them ever rose up!	Пока они добрые. Но и доброта половинчата. А что, если та, мертвая половина проснется!
But no, it was too terrible to think of.	Нет, об этом лучше не думать.
Connie was absolutely afraid of the industrial masses.	Конни панически боялась индустриальных рабочих.
They seemed so weird to her.	Они ей казались такими странными.
A life with utterly no beauty in it, no intuition, always 'in the pit'.	Их жизнь, навечно прикованная к шахте, была начисто лишена красоты, интуиции, гармонии.
Children from such men!	Рожать дитя от такого мужчины?
Oh God, oh God!	О Господи!
Yet Mellors had come from such a father.	Но ведь и Меллорс был зачат таким отцом.
Not quite. Forty years had made a difference, an appalling difference in manhood. The iron and the coal had eaten deep into the bodies and souls of the men.	И все-таки Меллорс - другое дело. Сорок лет -немалый срок. За этот срок можно преобразиться, как бы глубоко ни въелся уголь в тело и душу твоих дедов и прадедов.
Incarnate ugliness, and yet alive!	Воплощенное уродство и все-таки живые души!
What would become of them all?	Что с ними станется в конце концов?
Perhaps with the passing of the coal they would disappear again, off the face of the earth.	Иссякнет под землей уголь, и они сами собой исчезнут?
They had appeared out of nowhere in their thousands, when the coal had called for them.	Эти тысячи гномов взялись ниоткуда, когда шахты призвали их.
Perhaps they were only weird fauna of the coal-seams.	Может, они какое-то кошмарное порождение угля?
Creatures of another reality, they were elementals, serving the elements of coal, as the metal-workers were elementals, serving the element of iron.	Существа иного мира, частицы горючей угольной пыли, так же как литейщики - частицы руды.
Men not men, but animas of coal and iron and clay.	Люди и не люди, плоть от плоти угля, руды, кремнезема.
Fauna of the elements, carbon, iron, silicon: elementals.	Фауна, рожденная углеродом, железом, кремнием.
They had perhaps some of the weird, inhuman beauty of minerals, the lustre of coal, the weight and blueness and resistance of iron, the transparency of glass.	И возможно, они обладают их странной нечеловеческой красотой: антрацитовым блеском угля, синеватой твердостью стали, чистейшей прозрачностью стекла.
Elemental creatures, weird and distorted, of the mineral world!	Порождения минералов, фантастические, искореженные. Дети подземных кладовых.
They belonged to the coal, the iron, the clay, as fish belong to the sea and worms to dead wood. The anima of mineral disintegration!	Уголь, железо, кремнезем для них все равно, что вода для рыб, трухлявое дерево для личинок.

Connie was glad to be home, to bury her head in the sand. She was glad even to babble to Clifford.	Конни вернулась домой, как под сень райских кущ, где можно зарыть голову в песок -поболтать с Клиффордом.
For her fear of the mining and iron Midlands affected her with a queer feeling that went all over her, like influenza.	Угольный и сталелитейный Мидленд нагнал на нее такого страху, что ее била лихорадка.
'Of course I had to have tea in Miss Bentley's shop,' she said.	- Я, конечно, заехала в лавку мисс Бентли, выпила чашку чая, - сказала она Клиффорду.
'Really! Winter would have given you tea.' 'Oh yes, but I daren't disappoint Miss Bentley.'	- Что за фантазия! Разве ты не могла выпить чашку чая в Шипли у Уинтера? - А я и там выпила. Но мне не хотелось огорчать мисс Бентли.
Miss Bentley was a shallow old maid with a rather large nose and romantic disposition who served tea with a careful intensity worthy of a sacrament.	Мисс Бентли, скучная старая дева с длинным носом и романтическим складом характера, угощала чаем, точно священнодействовала.
'Did she ask after me?' said Clifford.	- Она обо мне справлялась? - спросил Клиффорд.
'Of course!—.	- Разумеется!
May I ask your Ladyship how Sir Clifford is!—I believe she ranks you even higher than Nurse Cavell!'	"Позвольте осведомиться у вашей милости, как себя чувствует сэр Клиффорд?" Веришь ли, она превозносит тебя до небес. Заткнула за пояс даже сестру Кейвел!
'And I suppose you said I was blooming.'	- И ты, конечно, ей ответила: "Великолепно!"?
'Yes!	- Ну да.
And she looked as rapt as if I had said the heavens had opened to you.	Она пришла в такой восторг, как будто над ней небеса разверзлись.
I said if she ever came to Tevershall she was to come to see you.'	Я пригласила ее к нам, сказала, если она будет в Тивершолле, пусть непременно навестит тебя.
'Me! Whatever for! See me!'	- Меня? Зачем?
'Why yes, Clifford. You can't be so adored without making some slight return.	- Ах, Клиффорд, я же говорю, она боготворит тебя. Ты ведь должен быть хоть немного признателен ей за это.
Saint George of Cappadocia was nothing to you, in her eyes.'	В ее глазах Святой Георгий - ничто по сравнению с тобой.
And do you think she'll come?'	- И что же, ты думаешь, она приедет?
Oh, she blushed! and looked quite beautiful for a moment, poor thing!	- Ты бы видел, она так и вспыхнула. И даже на миг стала, бедняжка, хорошенькой.
Why don't men marry the women who would really adore them?'	И почему это мужчины не женятся на женщинах, которые их обожают?
'The women start adoring too late. But did she say she'd come?'	- В женщине просыпается дар обожания несколько поздновато. А она и правда может нагрянуть к нам?
'Oh!' Connie imitated the breathless Miss Bentley, 'your Ladyship, if ever I should dare to presume!'	- "Ах, ваша милость, - передразнила Конни мисс Бентли, - я не могла и мечтать о таком счастье".
'Dare to presume! how absurd!	- Не могла и мечтать! Что за чушь!

But I hope to God she won't turn up.	Надеюсь, все-таки у нее хватит ума забыть о твоем приглашении.
And how was her tea?'	А как у нее чай?
'Oh, Lipton's and very strong.	- Липтон и очень крепкий!
But Clifford, do you realize you are the Roman de la rose of Miss Bentley and lots like her?'	Но, Клиффорд, неужели ты не понимаешь, что для женщин, таких, как мисс Бентли, ты - Roman de la rose ["Роман о розе" (фр.) - средневековый роман (XIII в.) Гильома де Лерриса и Жана де Мена, отличающийся светским мировоззрением, пытливостью мысли, энциклопедичностью].
'I'm not flattered, even then.'	- Меня и это не растрогало.
'They treasure up every one of your pictures in the illustrated papers, and probably pray for you every night.	- Они дрожат над каждой твоей фотографией из журналов. И наверное, каждый вечер молятся за тебя.
It's rather wonderful.'	Как хочешь, но это прекрасно!
She went upstairs to change.	И Конни пошла наверх переодеться.
That evening he said to her:	А вечером Клиффорд сказал ей:
'You do think, don't you, that there is something eternal in marriage?'	- Ты ведь веришь, что браки заключаются на небесах?
She looked at him.	Конни удивленно взглянула на него.
'But Clifford, you make eternity sound like a lid or a long, long chain that trailed after one, no matter how far one went.'	- В этих словах я слышу бряцание длинной, длинной цепи, которая будет волочиться всюду, как бы далеко ни уехать.
He looked at her, annoyed. What I mean,' he said, 'is that if you go to Venice, you won't go in the hopes of some love affair that you can take au grand srnieux, will you?' 'A love affair in Venice au grand smieux?	- Я вот что имею в виду, - не без раздражения проговорил он. - Вот ты собралась в Венецию. Ты ведь едешь туда не для того, чтобы завести любовь au grand serieux? [очень серьезную (фр.)]
No. I assure you!	- Завести в Венеции любовь au grand serieux? Разумеется, нет, уверяю тебя.
No, I'd never take a love affair in Venice more than au tras petit srnieux.' She spoke with a queer kind of contempt. He knitted his brows, looking at her.	В Венеции я могла бы завести разве что любовь au tres petit serieux [не очень серьезную (фр.)]. Конни произнесла эти слова с легким презрением.
Coming downstairs in the morning, she found the keeper's dog Flossie sitting in the corridor outside Clifford's room, and whimpering very faintly.	Утром, спустившись вниз, она увидела в коридоре Флосси. Собака Меллорса сидела под дверью и тихонько поскуливала.
'Why, Flossie!' she said softly. 'What are you doing here?'	- Флосси, - тихонько позвала Конни. - Что ты здесь делаешь?
And she quietly opened Clifford's door.	- И с этими словами она спокойно отворила дверь.
Clifford was sitting up in bed, with the bed-table and typewriter pushed aside, and the keeper was standing at attention at the foot of the bed.	Клиффорд сидел в постели, прикроватный столик с машинкой был сдвинут в сторону; в ногах кровати стоял навытяжку егерь.
Flossie ran in.	Флосси в один миг проскочила в комнату.

With a faint gesture of head and eyes, Mellors ordered her to the door again, and she slunk out.	Легким движением головы и глаз Меллорс послал ее вон, и Флосси тотчас повиновалась.
'Oh, good morning, Clifford!'	- Доброе утро, Клиффорд, - сказала Конни.
Connie said. 'I didn't know you were busy.'	- Я не знала, что ты занят.
Then she looked at the keeper, saying good morning to him.	- Взглянув на егеря, она поздоровалась и с ним.
He murmured his reply, looking at her as if vaguely.	Меллорс ответил вполголоса, почти не глядя на нее.
But she felt a whiff of passion touch her, from his mere presence.	Но у Конни подкосились ноги, так подействовало на нее его присутствие.
'Did I interrupt you, Clifford? I'm sorry.'	- Я помешала тебе, Клиффорд? Прости.
'No, it's nothing of any importance.'	- Нисколько. Я ничем серьезным не занят.
She slipped out of the room again, and up to the blue boudoir on the first floor.	Конни вышла из комнаты и поднялась в голубую гостиную.
She sat in the window, and saw him go down the drive, with his curious, silent motion, effaced.	Села там у окна и долго смотрела, как он уходил по аллее - легко, изящно и как бы крадучись.
He had a natural sort of quiet distinction, an aloof pride, and also a certain look of frailty.	Его отличало природное достоинство, гордость и какая-то необъяснимая хрупкость.
A hireling!	Прислуга!
One of Clifford's hirelings! 'The fault, dear Brutus, is not in our stars, but in ourselves, that we are underlings.'	Прислуга Клиффорда! Не звезды, милый Брут, а сами мы Виновны в том, что сделались рабами [В.Шекспир, "Юлий Цезарь"].
Was he an underling? Was he?	А он правда прислуга? Правда?
What did he think of her?	А что он все-таки думает о ней?
It was a sunny day, and Connie was working in the garden, and Mrs Bolton was helping her.	День был солнечный, и Конни пошла поработать в сад. Миссис Болтон помогала ей.
For some reason, the two women had drawn together, in one of the unaccountable flows and ebbs of sympathy that exist between people.	Эти две женщины, повинуясь неведомой силе, управляющей симпатиями и антипатиями, питали друг к другу душевную приязнь.
They were pegging down carnations, and putting in small plants for the summer.	Подвязав к колышкам высокую гвоздику, они принялись за рассаду. Обе любили возиться с землей.
It was work they both liked.	Конни с нежностью расправляла тоненькие корешки и, осторожно погрузив крошечное растение в мягкую почву, придавливала ее пальцами.
Connie especially felt a delight in putting the soft roots of young plants into a soft black puddle, and cradling them down.	Этим весенним утром она почувствовала в своем чреве легкую приятную дрожь, как будто и ее нутра коснулся живительный солнечный луч.
On this spring morning she felt a quiver in her womb too, as if the sunshine had touched it and made it happy.	- Вы давно потеряли мужа? - спросила она миссис Болтон, беря очередной цветок и опуская его в ямку.

'It is many years since you lost your husband?' she said to Mrs Bolton as she took up another little plant and laid it in its hole. 'Twenty-three!' said Mrs Bolton, as she carefully separated the young columbines into single plants. 'Twenty-three years since they brought him home.'	- Двадцать три года назад, - ответила миссис Болтон, осторожно разделяя рассаду на отдельные ростки. - Его принесли домой... Да, уже двадцать три года назад.
Connie's heart gave a lurch, at the terrible finality of it. Brought him home!'	К горлу Конни подкатил комок. Как все просто и страшно: "Двадцать три года назад"!
'Why did he get killed, do you think?' she asked. 'He was happy with you?'	- Почему он погиб? - спросила она. - Он был с вами счастлив?
It was a woman's question to a woman.	Естественный вопрос одной женщины к другой.
Mrs Bolton put aside a strand of hair from her face, with the back of her hand.	Миссис Болтон тыльной стороной ладони откинула со лба волосы.
'I don't know, my Lady!	- Не знаю, ваша милость.
He sort of wouldn't give in to things: he wouldn't really go with the rest.	Он не любил подчиняться; я даже скажу, он мало с кем и дружбу водил.
And then he hated ducking his head for anything on earth. A sort of obstinacy, that gets itself killed.	С норовом был. Не любил кланяться. Это его и сгубило.
You see he didn't really care.	Не очень он и берегся.
I lay it down to the pit.	Шахта во всем виновата.
He ought never to have been down pit.	Ему никак нельзя было там работать.
But his dad made him go down, as a lad; and then, when you're over twenty, it's not very easy to come out.'	Отец отвел его в шахту - он еще был мальчишкой. А уж как перевалит за двадцать, уйти трудновато. Куда уйдешь-то?
'Did he say he hated it?'	- А он говорил, что ненавидит шахту?
Oh no!	- Нет, никогда не говорил.
Never! He never said he hated anything.	Чтобы он сказал "ненавижу"? Нет, не припомню.
He just made a funny face.	Только, бывало, сморщится.
He was one of those who wouldn't take care: like some of the first lads as went off so blithe to the war and got killed right away.	Он ничего не боялся, как-то не думал о плохом. Знаете, как весело шли на войну первые новобранцы? И сразу все полегли там. Вот и он был такой же.
He wasn't really wezzle-brained.	А вообще-то он парень был с головой.
But he wouldn't care.	Только не берегся.
I used to say to him:	Я ему сколько говорила:
"You care for nought nor nobody!"	"Никого не жалеешь, ни себя, ни других".
But he did!	А он жалел.
The way he sat when my first baby was born, motionless, and the sort of fatal eyes he looked at me with, when it was over!	Помню, как он сидел рядом со мной - я тогда первенького рожала. Молчит и такими глазами смотрит, точно это не он, а сама судьба на меня глаза вытаращила.

I had a bad time, but I had to comfort him.	Тяжело мне пришлось, и я же еще его и успокаивала.
"It's all right, lad, it's all right!" I said to him.	"Ничего, - говорю, - все обойдется".
And he gave me a look, and that funny sort of smile. He never said anything.	А он как зыркнет на меня и улыбнется, так-то странно... И все молчал.
But I don't believe he had any right pleasure with me at nights after; he'd never really let himself go. I used to say to him: Oh, let thysen go, lad!—I'd talk broad to him sometimes. And he said nothing. But he wouldn't let himself go, or he couldn't.	Только потом, думаю, ему уже никогда не было со мной хорошо... ночью, в постели. Я ему, бывало, говорю: "Да что это с тобой!" Даже сержусь, а он молчит... Не хотел, что ли, или не мог.
He didn't want me to have any more children.	Боялся, вдруг буду опять рожать.
I always blamed his mother, for letting him in th' room.	Я на его мать сердилась - зачем пустила его ко мне.
He'd no right t'ave been there.	Нельзя было пускать.
Men makes so much more of things than they should, once they start brooding.'	Мужчине что вошло в ум, то и засело. Хоть караул кричи.
'Did he mind so much?' said Connie in wonder.	- Это так на него повлияло? - изумилась Конни.
'Yes, he sort of couldn't take it for natural, all that pain.	- Да. Не мог он взять в толк, что все это от природы - боль и все такое.
And it spoilt his pleasure in his bit of married love.	Это-то и отравляло ему удовольствие.
I said to him: If I don't care, why should you?	Я ему говорю, раз я не боюсь, так тебе-то чего бояться.
It's my look-out!—But all he'd ever say was: It's not right!'	А он мне - неладно все это.
'Perhaps he was too sensitive,' said Connie.	- Он, наверное, был очень чувствительный, -заметила Конни.
'That's it!	- Вот-вот, чувствительный.
When you come to know men, that's how they are: too sensitive in the wrong place.	С мужчинами всегда так, больно чувствительны, где не надо.
And I believe, unbeknown to himself he hated the pit, just hated it.	И я думаю, хотя он сам и не сознавал, он эту шахту ненавидел, ненавидел, и все.
He looked so quiet when he was dead, as if he'd got free.	Когда он лежал в гробу, у него было такое лицо... Как будто он наконец-то освободился.
He was such a nice-looking lad.	Парень он был видный, красивый.
It just broke my heart to see him, so still and pure looking, as if he'd wanted to die.	У меня сердце так и разрывалось. Лежит такой спокойный, такой светлый, как будто рад, что умер.
Oh, it broke my heart, that did.	Он разбил мне сердце.
But it was the pit.'	А виновата во всем шахта.
She wept a few bitter tears, and Connie wept more.	Несколько все еще горьких слезинок скатились по ее щекам. А Конни просто облилась слезами.

It was a warm spring day, with a perfume of earth and of yellow flowers, many things rising to bud, and the garden still with the very sap of sunshine.	День был такой теплый, пахло свежей землей, желтой сурепкой; весь сад набух бутонами, впитывая потоки солнечного света.
'It must have been terrible for you!' said Connie.	- Как же вы это пережили? - сказала Конни.
'Oh, my Lady! I never realized at first.	- Сама не знаю. Сначала я даже не очень и поняла, какая беда стряслась.
I could only say: Oh my lad, what did you want to leave me for!—That was all my cry. But somehow I felt he'd come back.'	И только все повторяла: "Мальчик мой, как ты мог уйти от меня". И не плакала. У меня было такое чувство, что это понарошке, что он вот-вот вернется.
'But he didn't want to leave you,' said Connie.	- А у него когда-нибудь было в мыслях уйти от вас?
'Oh no, my Lady!	- Конечно нет, ваша милость.
That was only my silly cry.	Это я так, по глупости говорила.
And I kept expecting him back.	И все ждала, ждала его.
Especially at nights.	Особенно по ночам.
I kept waking up thinking: Why he's not in bed with me!—It was as if my feelings wouldn't believe he'd gone.	Проснусь и тоскую, ну почему, почему его нету рядом, в постели. Это не я сама, это мои чувства не верили, что его никогда уже не будет со мной.
I just felt he'd have to come back and lie against me, so I could feel him with me.	Мое тело ждало его: вот придет он и ляжет под бочок. И мы опять будем вместе.
That was all I wanted, to feel him there with me, warm.	Умирала, так хотела почувствовать его тепло.
And it took me a thousand shocks before I knew he wouldn't come back, it took me years.'	А он все не шел. Я ждала его сто, тысячу ночей, много лет. Пока вдруг не поняла, никогда его со мной не будет, никогда.
The touch of him,' said Connie.	- Вам не хватало его близости? - спросила Конни.
'That's it, my Lady, the touch of him!	- Да, ваша милость, вот именно. Его близости.
I've never got over it to this day, and never shall.	И сколько я жива, я никогда не смирюсь с этим.
And if there's a heaven above, he'll be there, and will lie up against me so I can sleep.'	И если есть Бог, мы встретимся с ним на небе. И тогда опять ляжем вместе в обнимку.
Connie glanced at the handsome, brooding face in fear.	Конни со страхом посмотрела на все еще красивое, искаженное горем лицо.
Another passionate one out of Tevershall!	Еще одна страдалица в Тивершолле.
The touch of him!	"Опять ляжем вместе в обнимку".
For the bonds of love are ill to loose!	Да, любовных уз без крови не порвать.
'It's terrible, once you've got a man into your blood!' she said. 'Oh, my Lady!	- Не приведи Бог, чтобы мужчина вошел тебе в кровь и плоть, - сказала она. - Ах, ваша милость.
And that's what makes you feel so bitter.	Это и есть самое страшное.

You feel folks wanted him killed. You feel the pit fair wanted to kill him.	Я думаю иногда, люди хотели, чтобы его убило. Шахта хотела.
Oh, I felt, if it hadn't been for the pit, an' them as runs the pit, there'd have been no leaving me. But they all want to separate a woman and a man, if they're together.'	Если бы не шахта, если бы не они, нас бы ничто никогда не разлучило. Если мужчина и женщина любят друг друга, все-все стремится их разлучить, все против.
'If they're physically together,' said Connie.	- Если любовь настоящая.
'That's right, my Lady!	- Да, ваша милость.
There's a lot of hard-hearted folks in the world.	В мире столько жестокосердных людей.
And every morning when he got up and went to th' pit, I felt it was wrong, wrong.	Он уйдет утром на шахту, а я думаю: нельзя, нельзя ему туда ходить.
But what else could he do? What can a man do?'	А чем бы еще он мог зарабатывать? Чем?
A queer hate flared in the woman.	В последних словах миссис Болтон Конни уловила до сих пор тлевшую ненависть.
But can a touch last so long?' Connie asked suddenly. 'That you could feel him so long?'	- Неужели близость с мужчиной помнится так долго? - вдруг спросила Конни. - Прошло столько лет, а для вас это было как вчера.
'Oh my Lady, what else is there to last?	- Да, ваша милость. А что еще помнить-то?
Children grows away from you.	Дети подрастут, и до свидания.
But the man, well! But even that they'd like to kill in you, the very thought of the touch of him.	А муж, муж - он твой, навсегда. Но люди и память о нем хотели бы убить во мне.
Even your own children! Ah well!	Даже собственные дети. Да что тут сказать!
We might have drifted apart, who knows. But the feeling's something different.	Может, когда-нибудь мы с ним и расстались бы. Но чувства - с ними ничего не поделаешь.
It's 'appen better never to care.	Уж лучше совсем бы не знать любви.
But there, when I look at women who's never really been warmed through by a man, well, they seem to me poor doolowls after all, no matter how they may dress up and gad.	Да только гляжу я на этих бедняжек, не знавших мужниной ласки, такие они несчастные, обделенные, как бы ни наряжались, как бы ни задирали носа.
No, I'll abide by my own.	Нет уж, моя судьба все-таки лучше.
I've not much respect for people.'	А людей я не очень-то уважаю. Нет, не очень.
Chapter 12	12
Connie went to the wood directly after lunch.	Конни пошла в лес сразу после второго завтрака.
It was really a lovely day, the first dandelions making suns, the first daisies so white.	День был поистине прекрасен, в траве пестрели солнечные головки одуванчиков, белые, как снег, маргаритки.
The hazel thicket was a lace-work, of half-open leaves, and the last dusty perpendicular of the catkins.	Орешник стоял окутанный зеленым кружевом мелких жатых листочков, прошитый сухими прошлогодними сережками.

Yellow celandines now were in crowds, flat open, pressed back in urgency, and the yellow glitter of themselves. It was the yellow, the powerful yellow of early summer. And primroses were broad, and full of pale abandon, thick-clustered primroses no longer shy.	Росли, теснясь, вверх и вширь ярко-желтые бальзамины. И примулы, невидные, застенчивые примулы, уже цвели тяжелыми розоватыми гроздьями.
The lush, dark green of hyacinths was a sea, with buds rising like pale corn, while in the riding the forget-me-nots were fluffing up, and columbines were unfolding their ink-purple ruches, and there were bits of blue bird's eggshell under a bush.	Сочно-зеленый ковер гиацинтов ощетинился бледными пиками бутонов; там и здесь раскрывал свои коробочки водосбор; верховая тропа вспенилась незабудками; под кустами белеют хрупкие скорлупки яиц - только что покинутых птенцами.
Everywhere the bud-knots and the leap of life!	На кустах, на деревьях - набухшие бутоны, всюду опять занималась жизнь.
The keeper was not at the hut.	Егеря не было в охотничьей сторожке.
Everything was serene, brown chickens running lustily.	Все было исполнено миром, в загоне бегали крепкие коричневые цыплята.
Connie walked on towards the cottage, because she wanted to find him.	Конни очень хотелось повидать его, и она свернула на тропинку, ведущую к его дому.
The cottage stood in the sun, off the wood's edge.	Дом стоял на опушке леса, залитый солнцем.
In the little garden the double daffodils rose in tufts, near the wide-open door, and red double daisies made a border to the path.	Двери распахнуты настежь, по обе стороны цветут пучки махровых нарциссов; вдоль дорожки, слева и справа розовые и красные маргаритки.
There was the bark of a dog, and Flossie came running.	Залаяла собака, и навстречу выбежала Флосси.
The wide-open door! so he was at home.	Дверь распахнута настежь! Значит, он дома.
And the sunlight falling on the red-brick floor!	Солнце ярко освещало сквозь дверь красный кирпичный пол.
As she went up the path, she saw him through the window, sitting at the table in his shirt-sleeves, eating.	Подойдя ближе, она увидела Меллорса в окно: он сидел за столом в легкой рубашке и ел.
The dog wuffed softly, slowly wagging her tail.	Собака тявкнула раз-другой и слабо завиляла хвостом.
He rose, and came to the door, wiping his mouth with a red handkerchief still chewing.	Он встал, подошел к двери, вытирая рот красным платком и дожевывая кусок.
'May I come in?' she said.	- Можно войти? - спросила она.
'Come in!'	- Входите.
The sun shone into the bare room, which still smelled of a mutton chop, done in a dutch oven before the fire, because the dutch oven still stood on the fender, with the black potato-saucepan on a piece of paper, beside it on the white hearth. The fire was red, rather low, the bar dropped, the kettle singing.	Половина комнаты была залита солнцем, пахло бараньей отбивной, зажаренной в духовке; духовка все еще стояла на выступе очага, рядом на листке бумаги - сковородка. В очаге потрескивает небольшой огонь, решетка опущена: чайник на ней уже завел свою песенку.

On the table was his plate, with potatoes and the remains of the chop; also bread in a basket, salt, and a blue mug with beer.	На столе - тарелка с картошкой и остатками отбивной, хлеб в плетеной хлебнице, соль, синий кувшин с пивом.
The table-cloth was white oil-cloth, he stood in the shade.	Вместо скатерти - белая клеенка. Егерь встал, лицо его было в тени, солнце в дальний угол не доставало.
'You are very late,' she said. 'Do go on eating!'	- Вы опоздали с завтраком, - сказала она. -Садитесь и ешьте!
She sat down on a wooden chair, in the sunlight by the door.	Она села на простой стул у двери на самое солнце.
'I had to go to Uthwaite,' he said, sitting down at the table but not eating.	- Я ездил в Атуэйт, - сказал он и тоже сел, но к еде не притронулся.
'Do eat,' she said.	- Пожалуйста, ешьте, - сказала она.
But he did not touch the food.	Он не шевельнулся.
'Shall y'ave something?' he asked her. 'Shall y'ave a cup of tea? t' kettle's on t' boil'—he half rose again from his chair.	- Кушать будете? - спросил он. - Может, чашку, чая? Чайник кипит, - привстал он со стула.
'If you'll let me make it myself,' she said, rising.	- Сидите, я сама налью, - сказала Конни, поднявшись.
He seemed sad, and she felt she was bothering him.	Вид у него был невеселый, она явно мешала ему.
'Well, tea-pot's in there'—he pointed to a little, drab corner cupboard; 'an' cups. An' tea's on t' mantel ower yer 'ead,'	- Заварной чайник и чашки там, - указал он на старый угловой буфетик, - а чай на каминной доске над вами.
She got the black tea-pot, and the tin of tea from the mantel-shelf. She rinsed the tea-pot with hot water, and stood a moment wondering where to empty it.	Она взяла черного цвета чайник, сняла с полки жестяную банку с чаем, ополоснула чайник кипятком и секунду помешкала, не зная, куда выплеснуть воду.
'Throw it out,' he said, aware of her. 'It's clean.'	- Вылейте за дверь, - сказал он, видя ее нерешительность. - Вода чистая.
She went to the door and threw the drop of water down the path.	Подойдя к двери, Конни выплеснула воду на дорожку.
How lovely it was here, so still, so really woodland.	Как здесь было славно, покойно, настоящий лесной край.
The oaks were putting out ochre yellow leaves: in the garden the red daisies were like red plush buttons.	Дубы опушились охряными листочками; красные маргаритки - точно красные бархатные пуговицы, рассыпанные на зеленом ковре.
She glanced at the big, hollow sandstone slab of the threshold, now crossed by so few feet.	Она глянула на сточенный временем каменный порог - теперь его мало кто переступает.
'But it's lovely here,' she said. 'Such a beautiful stillness, everything alive and still.'	- Как здесь хорошо! - сказала она. - Так красиво и тихо. Все полно и покоя и жизни.
He was eating again, rather slowly and unwillingly, and she could feel he was discouraged.	Он наконец принялся за еду, но ел медленно, безо всякой охоты: Конни чувствовала, он выбит из колеи.

She made the tea in silence, and set the tea-pot on the hob, as she knew the people did.	Она молча заварила чай и поставила чайник на боковую полочку в очаге, как делают местные хозяйки.
He pushed his plate aside and went to the back place; she heard a latch click, then he came back with cheese on a plate, and butter.	Он отодвинул тарелку и пошел в глубь дома. Послышался звук защелки, скоро он вернулся, неся масло и тарелку с сыром.
She set the two cups on the table; there were only two. 'Will you have a cup of tea?' she said.	Конни поставила на стол две чашки - их и было всего две. - А вы выпьете чашку чая?
'If you like.	- С вашего позволения.
Sugar's in th' cupboard, an' there's a little cream jug. Milk's in a jug in th' pantry.'	Сахар в буфете, и сливки там же. Молоко в кладовке.
'Shall I take your plate away?' she asked him.	- Можно я уберу вашу тарелку? - спросила Конни.
He looked up at her with a faint ironical smile. 'Why...if you like,' he said, slowly eating bread and cheese.	- Как хотите, - сказал он, глянув на нее с легкой усмешкой, медленно жуя хлеб с сыром.
She went to the back, into the pent-house scullery, where the pump was.	Конни пошла в моечную, куда воду подавал насос.
On the left was a door, no doubt the pantry door.	Дверь слева вела, очевидно, в кладовую.
She unlatched it, and almost smiled at the place he called a pantry; a long narrow white-washed slip of a cupboard.	Открыв задвижку, она улыбнулась: вот что он называет кладовкой - длинный, узкий, побеленный внутри шкаф.
But it managed to contain a little barrel of beer, as well as a few dishes and bits of food.	Но там все-таки умещались бочка пива, посуда и кое-какая еда.
She took a little milk from the yellow jug.	Конни отлила немного молока из желтого кувшина и вернулась в комнату.
'How do you get your milk?' she asked him, when she came back to the table.	- Где вы берете молоко? - спросила она.
'Flints! They leave me a bottle at the warren end. You know, where I met you!'	- У Флинтов. Они оставляют для меня в конце парка бутылку. Там, где мы встретились в прошлый раз.
But he was discouraged.	Но он явно был выбит из колеи.
She poured out the tea, poising the cream-jug.	Конни разлила чай и взяла из буфета молочник со сливками.
'No milk,' he said; then he seemed to hear a noise, and looked keenly through the doorway.	- Мне без молока, - сказал он; и в тот же миг насторожился, взглянув на дверь, ему послышался снаружи какой-то шорох.
''Appen we'd better shut,' he said.	- По мне, лучше бы затворить дверь.
'It seems a pity,' she replied. 'Nobody will come, will they?'	- Может, не надо? Вряд ли кто-нибудь придет.
'Not unless it's one time in a thousand, but you never know.'	- Шанс один из тысячи, но ручаться все же нельзя.
'And even then it's no matter,' she said. 'It's only a cup of tea.'	- Ну и пусть, - сказала она. - Мы ведь только пьем чай.

'Where are the spoons?'	А где ложки?
He reached over, and pulled open the table drawer.	Он протянул руку, выдвинул ящик в столе.
Connie sat at the table in the sunshine of the doorway.	Конни села за стол в конус льющегося из двери света.
'Flossie!' he said to the dog, who was lying on a little mat at the stair foot. Go an' hark, hark!' He lifted his finger, and his 'hark!' was very vivid.	- Флосси! - позвал он собаку, лежавшую на нижней ступеньке. - Ступай, послушай! -приказал он, подняв вверх палец. "Послушай" прозвучало очень выразительно.
The dog trotted out to reconnoitre.	И Флосси потрусила на разведку.
'Are you sad today?' she asked him.	- Вы чем-то расстроены сегодня? - спросила Конни.
He turned his blue eyes quickly, and gazed direct on her.	Он метнул в ее сторону взгляд своих синих глаз и в упор посмотрел ей в лицо.
'Sad! no, bored!	- Расстроен? Просто досада берет.
I had to go getting summonses for two poachers I caught, and, oh well, I don't like people.'	Я ездил сегодня в суд за повестками, поймал на днях в парке двух браконьеров. Ну и... а, не люблю я людей.
He spoke cold, good English, and there was anger in his voice. 'Do you hate being a game-keeper?' she asked.	- Вам неприятно работать егерем?
'Being a game-keeper, no!	- Неприятно? Отнюдь.
So long as I'm left alone.	При условии, что я сижу здесь в лесу и до меня никому нет дела.
But when I have to go messing around at the police-station, and various other places, and waiting for a lot of fools to attend to me...oh well, I get mad...' and he smiled, with a certain faint humour.	А вот ежели приходится торчать в присутственных местах и ждать, когда тебя одарит своим вниманием всякая сволочь, тогда я... Тогда я бешусь, - сказал он, усмехнувшись, как ей показалось, с вызовом.
'Couldn't you be really independent?' she asked.	- А вы могли бы жить, ни от кого не завися?
'Me? I suppose I could, if you mean manage to exist on my pension. I could!	- Жить только на пенсию? Думаю, что мог бы. Да, конечно, мог бы.
But I've got to work, or I should die. That is, I've got to have something that keeps me occupied.	Но мне надо работать, иначе я с тоски подохну. Я должен быть занят с утра до вечера.
And I'm not in a good enough temper to work for myself.	Делать что-то свое я сейчас не расположен.
It's got to be a sort of job for somebody else, or I should throw it up in a month, out of bad temper.	Вот и приходится работать на хозяина. Иначе через месяц-другой все заброшу, просто из-за чудовищного сплина.
So altogether I'm very well off here, especially lately...' He laughed at her again, with mocking humour.	Так что в общем мне здесь неплохо, особенно последнее время, - и опять та же усмешка, граничащая с вызовом.
'But why are you in a bad temper?' she asked. 'Do you mean you are always in a bad temper?'	- Отчего у вас этот сплин? - спросила Конни. -Вы всегда в таком настроении?

'Pretty well,' he said, laughing. 'I don't quite digest my bile.'	- Почти всегда, - рассмеялся он. - Желчь разливается.
'But what bile?' she said.	- Какая желчь? - спросила она.
'Bile!' he said. 'Don't you know what that is?'	- Желчь? - повторил он. - Вы не знаете, что такое желчь?
She was silent, and disappointed.	Конни молчала, явно разочарованная.
He was taking no notice of her.	Он просто не замечает ее.
'I'm going away for a while next month,' she said.	- Я через месяц уезжаю на, какое-то время, -сказала она.
'You are! Where to?'	- Уезжаете? Куда? - В Венецию.
'Venice! With Sir Clifford?	- В Венецию? С сэром Клиффордом?
For how long?'	Надолго?
'For a month or so,' she replied. 'Clifford won't go.'	- Наверное, на месяц, - ответила она. - Клиффорд со мной не едет.
'He'll stay here?' he asked.	- Он останется здесь? - спросил он.
'Yes! He hates to travel as he is.'	- Да. Клиффорд не любит ездить из-за своего состояния.
'Ay, poor devil!' he said, with sympathy.	- Бедняга! - искренне посочувствовал он.
There was a pause.	Немного помолчали.
'You won't forget me when I'm gone, will you?' she asked.	- Вы не забудете меня за этот месяц? - спросила она.
Again he lifted his eyes and looked full at her.	Он опять поднял глаза и посмотрел на нее в упор.
'Forget?' he said. 'You know nobody forgets.	- Забуду? - переспросил он. - Вы же знаете, человек ничего никогда не забывает.
It's not a question of memory;'	Так что память здесь ни при чем.
She wanted to say: 'When then?' but she didn't. Instead, she said in a mute kind of voice: I told Clifford I might have a child.'	Конни хотела спросить: "А что же при чем?", но вместо этого глухо произнесла: - Я сказала Клиффорду, возможно, у меня будет ребенок.
Now he really looked at her, intense and searching.	На этот раз он посмотрел на нее долгим напряженным взглядом.
'You did?' he said at last. 'And what did he say?'	- Вот как! - сказал он наконец. - И что же он ответил?
'Oh, he wouldn't mind.	- Он не возражает.
He'd be glad, really, so long as it seemed to be his.'	Если все будут думать, что ребенок его, он будет даже рад. Правда, рад.
She dared not look up at him.	Конни не смела поднять на него глаза.
He was silent a long time, then he gazed again on her face. 'No mention of me, of course?' he said.	Он долго молчал. - Обо мне, разумеется, разговора не было?
'No. No mention of you,' she said.	- Нет. О вас разговора не было.

'No, he'd hardly swallow me as a substitute breeder.	- Еще бы! Ему вряд ли пришлась бы по вкусу такая замена.
Then where are you supposed to be getting the child?'	Ну а откуда бы взялся этот ребенок?
'I might have a love-affair in Venice,' she said. 'You might,' he replied slowly. 'So that's why you're going?' 'Not to have the love-affair,' she said, looking up at him, pleading.	- У меня в Венеции может быть роман, - сказала она, взглядом умоляя его о пощаде. - Может, -произнес он медленно, - вы потому и едете? -Нет, конечно. Я не собираюсь заводить там никаких романов.
'Just the appearance of one,' he said.	- Значит, потом намекнете, что роман был в Венеции.
There was silence.	Опять замолчали.
He sat staring out the window, with a faint grin, half mockery, half bitterness, on his face.	Он смотрел в окно, улыбаясь не то с горечью, не то с насмешкой.
She hated his grin.	Ее задевала эта его усмешка.
'You've not taken any precautions against having a child then?' he asked her suddenly. 'Because I haven't.'	- Вы что, не предостерегались? - вдруг сказал он.- Так же как и я?
'No,' she said faintly. 'I should hate that.'	- Я это ненавижу, - пролепетала она.
He looked at her, then again with the peculiar subtle grin out of the window.	Он посмотрел на нее, затем устремил взгляд в окно, по-прежнему чуть заметно улыбаясь.
There was a tense silence.	Молчание становилось невыносимым.
At last he turned his head and said satirically:	Наконец он повернулся к ней и сказал, не скрывая иронии.
'That was why you wanted me, then, to get a child?'	- Так вот зачем я вам понадобился - для ребенка.
She hung her head.	Конни опустила голову.
'No. Not really,' she said. 'What then, really?' he asked rather bitingly.	- Нет, не совсем, - прошептала она. - Не совсем? Как это не совсем? - сказал он с явным желанием уколоть ее.
She looked up at him reproachfully, saying: 'I don't know.'	- Не знаю, - Конни с укором взглянула на него.
He broke into a laugh.	Он рассмеялся.
Then I'm damned if I do,' he said.	- И я не знаю.
There was a long pause of silence, a cold silence.	Опять воцарилось молчание.
'Well,' he said at last. 'It's as your Ladyship likes.	- Ну, что ж, - начал он. - Как вашей милости будет угодно.
If you get the baby, Sir Clifford's welcome to it.	Ну, вы родите. Сэр Клиффорд будет доволен.
I shan't have lost anything.	Я тоже ничего не потеряю.

On the contrary, I've had a very nice experience, very nice indeed!'—and he stretched in a half-suppressed sort of yawn. 'If you've made use of me,' he said, 'it's not the first time I've been made use of; and I don't suppose it's ever been as pleasant as this time; though of course one can't feel tremendously dignified about it.'—He stretched again, curiously, his muscles quivering, and his jaw oddly set.	Напротив, судьба послала мне несколько прекрасных мгновений, действительно прекрасных, - с этими словами он, чуть не зевая, потянулся на стуле. - Вы воспользовались мной, - продолжал он. - Что ж, не вы первая, не вы последняя. Но хоть унижение в этот раз скрашено удовольствием. Он опять потянулся, по телу у него пробежала мелкая дрожь, подбородок как-то странно выпятился.
'But I didn't make use of you,' she said, pleading.	- Это не так. У меня и в мыслях не было воспользоваться вами, - сказала Конни.
'At your Ladyship's service,' he replied.	- Всегда готов к услугам вашей милости.
'No,' she said. 'I liked your body.'	- Но вы мне очень нравитесь.
'Did you?' he replied, and he laughed. 'Well, then, we're quits, because I liked yours.'	- Да? - рассмеялся он. - Вы мне тоже очень нравитесь, так что мы квиты.
He looked at her with queer darkened eyes.	И он посмотрел на нее изменившимся, потемневшим взглядом.
'Would you like to go upstairs now?' he asked her, in a strangled sort of voice.	- Может, пойдем сейчас наверх? - спросил он дрогнувшим голосом.
'No, not here.	- Нет, только не здесь.
Not now!' she said heavily, though if he had used any power over her, she would have gone, for she had no strength against him.	Не сейчас! - поспешно возразила она. Начни он настаивать, она бы покорилась - так сильно ее тянуло к нему.
He turned his face away again, and seemed to forget her. 'I want to touch you like you touch me,' she said. 'I've never really touched your body.'	Он отвернулся и, казалось, забыл о ней. - Мне бы хотелось ощущать ваше тело. Так же, как ощущаете вы мое, - сказала она. - Я ведь еще ни разу не прикоснулась к вашему телу.
He looked at her, and smiled again. 'Now?' he said. 'No! No! Not here!	Он взглянул на нее и улыбнулся. - Ну, так идем! - Нет, нет!
At the hut. Would you mind?'	Лучше в сторожке. Хорошо?
How do I touch you?' he asked.	- А как я ощущаю? - спросил он.
'When you feel me.'	- Когда ласкаете.
He looked at her, and met her heavy, anxious eyes.	Взглянув на нее, он перехватил ее отяжелевший, неспокойный взгляд.
'And do you like it when I feel you?' he asked, laughing at her still.	- Вам это нравится? - спросил он, все еще улыбаясь.
'Yes, do you?' she said.	- Да, а вам?
'Oh, me!' Then he changed his tone. 'Yes,' he said. 'You know without asking.'	- Мне? - и прибавил изменившимся тоном: -Нравится. И вы это знаете.
Which was true.	Да, она знала.
She rose and picked up her hat. 'I must go,' she said.	Конни встала, взяла шляпку. - Мне пора идти, -сказала она.
'Will you go?' he replied politely.	- Идите, конечно.

She wanted him to touch her, to say something to her, but he said nothing, only waited politely.	Ей хотелось, чтобы он протянул руку, коснулся ее, сказал что-нибудь, но он молчал в почтительном ожидании.
'Thank you for the tea,' she said.	- Спасибо за чай, - сказала она.
'I haven't thanked your Ladyship for doing me the honours of my tea-pot,' he said.	- Не смею благодарить вашу милость за оказанную честь мне и моему очагу.
She went down the path, and he stood in the doorway, faintly grinning.	Конни пошла по дорожке, ведущей в лес, а он стоял в дверях, и легкая усмешка чуть кривила его губы.
Flossie came running with her tail lifted.	Флосси, задрав хвост, бросилась было вдогонку.
And Connie had to plod dumbly across into the wood, knowing he was standing there watching her, with that incomprehensible grin on his face.	Конни шла медленно, не шла, а тащилась, чувствуя, что он смотрит ей вслед, улыбаясь непонятной улыбкой.
She walked home very much downcast and annoyed.	Она вернулась домой расстроенная.
She didn't at all like his saying he had been made use of because, in a sense, it was true.	Ее задели его слова, что она пользуется им в своих целях, потому что ведь, в сущности, это была правда.
But he oughtn't to have said it. Therefore, again, she was divided between two feelings: resentment against him, and a desire to make it up with him.	И в ней опять заговорили противоречивые чувства - возмущение и потребность скорее помириться с ним.
She passed a very uneasy and irritated tea-time, and at once went up to her room.	За чаем Конни была молчалива и рано удалилась наверх.
But when she was there it was no good; she could neither sit nor stand.	Она себе места не находила.
She would have to do something about it.	Надо, не мешкая, на что-то решиться.
She would have to go back to the hut; if he was not there, well and good.	Вот возьмет и пойдет прямо сейчас в сторожку. А если его там нет? Что ж, может, оно и к лучшему.
She slipped out of the side door, and took her way direct and a little sullen.	Конни незаметно выскользнула из дома через заднюю дверь и пошла в лес, все еще пребывая в унынии.
When she came to the clearing she was terribly uneasy.	У самой сторожки она вдруг почувствовала сильнейшее смущение.
But there he was again, in his shirt-sleeves, stooping, letting the hens out of the coops, among the chicks that were now growing a little gawky, but were much more trim than hen-chickens.	Его она увидела сразу; он стоял нагнувшись в рубашке и выгонял из загона кур, вокруг которых путались фазанята, крепенькие, еще немного неуклюжие, но поизящнее обыкновенных цыплят.
She went straight across to him. 'You see I've come!' she said.	Конни пошла прямо к нему. - Видите, я пришла, -сказала она просто.
'Ay, I see it!' he said, straightening his back, and looking at her with a faint amusement.	- Вижу, - ответил он, выпрямляясь и глядя на нее с заметным удивлением.
'Do you let the hens out now?' she asked.	- Вы выпускаете кур? - спросила она.

'Yes, they've sat themselves to skin and bone,' he said. 'An' now they're not all that anxious to come out an' feed.	- Выгоняю. Не выгонишь, сами не пойдут.
There's no self in a sitting hen; she's all in the eggs or the chicks.'	Им холод нипочем, у несушек, вишь, одно на уме - как бы чего с птенцами не приключилось.
The poor mother-hens; such blind devotion! even to eggs not their own!	Бедняжки куры, вот он, инстинкт продолжения рода. Слепая материнская привязанность! И ведь им все равно, чьи яйца высиживать.
Connie looked at them in compassion.	Конни поглядела на них с жалостью.
A helpless silence fell between the man and the woman.	Оба беспомощно молчали.
'Shall us go i' th' 'ut?' he asked.	- Пойдем, что ли, в сторожку, - сказал он наконец.
'Do you want me?' she asked, in a sort of mistrust.	- А вы этого хотите? - спросила она неуверенно.
'Ay, if you want to come.' She was silent. 'Come then!' he said.	- Ну так что, идем, нет?
And she went with him to the hut.	И она пошла с ним.
It was quite dark when he had shut the door, so he made a small light in the lantern, as before.	Он затворил дверь, и стало совсем темно; как в те разы засветил несильно фонарь.
'Have you left your underthings off?' he asked her.	- У вас ничего нет под платьем? - спросил он.
'Yes!'	- Ничего.
'Ay, well, then I'll take my things off too.'	- Ну, так и я буду нагишом.
He spread the blankets, putting one at the side for a coverlet.	Он постелил одеяла, одно оставил сбоку, чтобы накрыться.
She took off her hat, and shook her hair.	Конни сняла шляпу, тряхнула волосами.
He sat down, taking off his shoes and gaiters, and undoing his cord breeches.	Он сел, разулся, снял носки, стянул вельветовые брюки.
'Lie down then!' he said, when he stood in his shirt.	- Ложитесь! - велел он, стоя в одной рубахе.
She obeyed in silence, and he lay beside her, and pulled the blanket over them both.	Она молча повиновалась, он лег рядом и натянул на обоих одеяло.
'There!' he said.	- Ну вот, - проговорил он.
And he lifted her dress right back, till he came even to her breasts. He kissed them softly, taking the nipples in his lips in tiny caresses.	Закатал вверх ее платье до самой груди и стал нежно целовать соски, лаская их губами.
'Eh, but tha'rt nice, tha'rt nice!' he said, suddenly rubbing his face with a snuggling movement against her warm belly.	- Вот славно-то! - сказал он, потеревшись щекой о ее теплый живот.
And she put her arms round him under his shirt, but she was afraid, afraid of his thin, smooth, naked body, that seemed so powerful, afraid of the violent muscles.	Конни тоже обняла его; но ей вдруг стало страшно; она испугалась его гладкого, худого тела, которое оказалось таким сильным и яростным.
She shrank, afraid.	Все внутри у нее сжалось от страха.

And when he said, with a sort of little sigh: 'Eh, tha'rt nice!' something in her quivered, and something in her spirit stiffened in resistance: stiffened from the terribly physical intimacy, and from the peculiar haste of his possession.	- Славно-то как! - повторил он, вздохнув. От этих слов что-то в ней дрогнуло, ум в сопротивлении напрягся, ей неприятна была близость чужого тела, стремительность его движений.
And this time the sharp ecstasy of her own passion did not overcome her; she lay with her ends inert on his striving body, and do what she might, her spirit seemed to look on from the top of her head, and the butting of his haunches seemed ridiculous to her, and the sort of anxiety of his penis to come to its little evacuating crisis seemed farcical. Yes, this was love, this ridiculous bouncing of the buttocks, and the wilting of the poor, insignificant, moist little penis. This was the divine love!	И страсть на этот раз не проснулась в ней. Ее руки безучастно обнимали его размеренно движущееся тело, она отвечала ему против воли: ей казалось, у нее открылся третий глаз и отрешенно следит за происходящим: его прыгающие бедра казались ей смешными, убыстряющиеся толчки - просто фарсом. Подскоки ягодиц, сокращение бедного маленького влажного пениса - и это любовь!
After all, the moderns were right when they felt contempt for the performance; for it was a performance.	В конце концов нынешнее поколение право, чувствуя презрение к этому спектаклю.
It was quite true, as some poets said, that the God who created man must have had a sinister sense of humour, creating him a reasonable being, yet forcing him to take this ridiculous posture, and driving him with blind craving for this ridiculous performance.	Поэты говорят, и с ними нельзя не согласиться, что Бог, создавший человека, обладал, по-видимому, несколько странным, если не сказать злобным, чувством юмора. Наделив человека разумом, он безысходно навязал ему эту смешную позу, вселил слепую, неуправляемую тягу к участию в этом спектакле.
Even a Maupassant found it a humiliating anti-climax.	Даже Мопассан назвал его "унизительным".
Men despised the intercourse act, and yet did it.	Мужчина презирает половой акт, а обойтись без него не может.
Cold and derisive her queer female mind stood apart, and though she lay perfectly still, her impulse was to heave her loins, and throw the man out, escape his ugly grip, and the butting over-riding of his absurd haunches.	Холодный, насмешливый, непостижимый женский ум оценивал происходящее со стороны; и хотя она лежала податливо, ее так и подмывало рвануться и сбросить с себя мужчину, освободиться от его жестких объятий, от этой абсурдной пляски его бедер, ягодиц.
His body was a foolish, impudent, imperfect thing, a little disgusting in its unfinished clumsiness.	Его тело представлялось ей глупым, непристойным, отталкивающим в своей незавершенности.
For surely a complete evolution would eliminate this performance, this 'function'.	Ведь нет сомнения, что дальнейшая эволюция отменит этот спектакль.
And yet when he had finished, soon over, and lay very very still, receding into silence, and a strange motionless distance, far, farther than the horizon of her awareness, her heart began to weep.	Тем не менее, когда все скоро кончилось и Он лежал, замерев, очень далекий, канувший за пределы ее разумения, сердце ее заныло.
She could feel him ebbing away, ebbing away, leaving her there like a stone on a shore.	Он уходил от нее, отступал, как отливная волна, кинувшая на берег ненужный ей камешек.

He was withdrawing, his spirit was leaving her. He knew. And in real grief, tormented by her own double consciousness and reaction, she began to weep. He took no notice, or did not even know. The storm of weeping swelled and shook her, and shook him.	Рыдание вдруг сотрясло ее, и он очнулся.
'Ay!' he said. 'It was no good that time. You wasn't there.'—So he knew!	- Ты чего? - сказал он. - Ну, не сладилось в этот раз, бывает. Значит, он понял!
Her sobs became violent. 'But what's amiss?' he said. 'It's once in a while that way.' 'I...I can't love you,' she sobbed, suddenly feeling her heart breaking.	Рыдания ее стали безудержны. - Чего убиваться-то! - продолжал он. - Раз на раз не приходится. - Я... я не могу тебя любить, -захлебывалась она слезами.
'Canna ter? Well, dunna fret! There's no law says as tha's got to. Ta'e it for what it is.'	- Ну и ладно. Реветь-то чего! Никто тебя не понуждает любить.
He still lay with his hand on her breast.	Он все еще держал руку на ее груди.
But she had drawn both her hands from him.	Конни не сразу разомкнула руки.
His words were small comfort. She sobbed aloud.	Его слова не утешили ее: она плакала навзрыд.
'Nay, nay!' he said. 'Ta'e the thick wi' th' thin.	- Ну, ну, - говорил он.
This wor a bit o' thin for once.'	- Вишь как бывает: то густо, то пусто.
She wept bitterly, sobbing. 'But I want to love you, and I can't.	- Я хочу... хочу тебя любить, - причитала сквозь слезы Конни. - Но почему-то не могу.
It only seems horrid.'	Все мне кажется таким ужасным.
He laughed a little, half bitter, half amused.	Он засмеялся, удивленно и с оттенком горечи.
'It isna horrid,' he said, 'even if tha thinks it is.	- Чего ужасно-то? Кажется - перекрестись.
An' tha canna ma'e it horrid.	Эка невидаль - не любишь.
Dunna fret thysen about lovin' me. Tha'lt niver force thysen to 't.	А коли не любишь, неволить себя - грех.
There's sure to be a bad nut in a basketful.	Да только ведь орех с червоточиной - один на сотню.
Tha mun ta'e th' rough wi' th' smooth.'	Что же теперь, из-за одного ореха вешаться?
He took his hand away from her breast, not touching her.	Он убрал руку с ее груди, не приласкав.
And now she was untouched she took an almost perverse satisfaction in it.	И она почувствовала какое-то надсадное удовольствие.
She hated the dialect: the thee and the tha and the thysen.	Конни не выносила эту его народную манеру говорить - вишь, понужать, эка невидаль.
He could get up if he liked, and stand there, above her, buttoning down those absurd corduroy breeches, straight in front of her. After all, Michaelis had had the decency to turn away.	Еще встанет сейчас и начнет прямо над ней застегивать эти нелепые вельветовые брюки, Микаэлис из приличия хоть отворачивался.
This man was so assured in himself he didn't know what a clown other people found him, a half-bred fellow.	Такая самоуверенность, ему и в голову не придет, что в глазах людей он просто клоун, дурно воспитанный клоун.

Yet, as he was drawing away, to rise silently and leave her, she clung to him in terror.	И все же, когда он отстранился от нее и стал молча вставать, она вцепилась в него как в бреду.
'Don't! Don't go! Don't leave me!	- Не уходи! Не уходи от меня!
Don't be cross with me!	Не сердись!
Hold me!	Обними лучше.
Hold me fast!' she whispered in blind frenzy, not even knowing what she said, and clinging to him with uncanny force.	Крепко обними, - шептала она в исступлении, не понимая, что говорит, удерживая с невесть откуда взявшейся силой.
It was from herself she wanted to be saved, from her own inward anger and resistance. Yet how powerful was that inward resistance that possessed her! He took her in his arms again and drew her to him, and suddenly she became small in his arms, small and nestling.	Она искала спасения от самой себя, своего внутреннего неприятия, сопротивления, которое было так сильно. И он внял ей, обнял, привлек к себе, взял на руки, и она вдруг ощутила себя крошечным комочком.
It was gone, the resistance was gone, and she began to melt in a marvellous peace.	Сопротивление исчезло, в душе воцарился ни с чем не сравнимый покой.
And as she melted small and wonderful in his arms, she became infinitely desirable to him, all his blood-vessels seemed to scald with intense yet tender desire, for her, for her softness, for the penetrating beauty of her in his arms, passing into his blood.	И тогда эта нежная, доверчиво прильнувшая к нему женщина стала для него бесконечно желанна. Он жаждал обладать этой мягкой женственной красотой, волнующей в нем каждую жилку.
And softly, with that marvellous swoon-like caress of his hand in pure soft desire, softly he stroked the silky slope of her loins, down, down between her soft warm buttocks, coming nearer and nearer to the very quick of her.	И он стал, как в тумане, ласкать ее ладонью, воплощавшей чистую живую страсть. Ладонь его плыла по шелковистым округлым бедрам, теплым холмикам ягодиц, все ниже, ниже, пока не коснулась самых чувствительных ее клеточек.
And she felt him like a flame of desire, yet tender, and she felt herself melting in the flame. She let herself go.	Она отогревалась, оттаивала в его пламени.
She felt his penis risen against her with silent amazing force and assertion and she let herself go to him She yielded with a quiver that was like death, she went all open to him.	Мужская его плоть напряглась сильно, уверенно. И она покорилась ему. Точно электрический разряд пробежал по ее телу, это было как смерть, и она вся ему раскрылась.
And oh, if he were not tender to her now, how cruel, for she was all open to him and helpless! She quivered again at the potent inexorable entry inside her, so strange and terrible. It might come with the thrust of a sword in her softly-opened body, and that would be death.	Он не посмеет сейчас быть резким, разящим, ведь она беззащитна, вся открыта ему. И если бы он вонзился в ее тело кинжалом, это была бы смерть.
She clung in a sudden anguish of terror. But it came with a strange slow thrust of peace, the dark thrust of peace and a ponderous, primordial tenderness, such as made the world in the beginning.	На нее нахлынул мгновенный ужас. Но движение его было странным, замедленным, несущим мир - темное, тяжелое и вместе медленное колыхание космоса, сотворившее Землю.
And her terror subsided in her breast, her breast dared to be gone in peace, she held nothing.	Ужас унялся у нее в груди, ее объял покой, ничего затаенного не осталось.

She dared to let go everything, all herself and be gone in the flood.	Она отреклась от всего, от себя и предалась несущейся стремнине.
And it seemed she was like the sea, nothing but dark waves rising and heaving, heaving with a great swell, so that slowly her whole darkness was in motion, and she was Ocean rolling its dark, dumb mass. Oh, and far down inside her the deeps parted and rolled asunder, in long, fair-travelling billows, and ever, at the quick of her, the depths parted and rolled asunder, from the centre of soft plunging, as the plunger went deeper and deeper, touching lower, and she was deeper and deeper and deeper disclosed, the heavier the billows of her rolled away to some shore, uncovering her, and closer and closer plunged the palpable unknown, and further and further rolled the waves of herself away from herself leaving her, till suddenly, in a soft, shuddering convulsion, the quick of all her plasm was touched, she knew herself touched, the consummation was upon her, and she was gone.	Она сама была теперь океан; его тяжелая зыбь, раскачивающая свою темную немую бездну; где-то в глуби бездна расступалась, посылая в стороны длинные, тягучие валы, - расступалась от нежных и сильных толчков; толчки уходили все глубже; валы, которые были она сама, колыхались сильнее, обнажая ее, порывая с ней... Внезапно нежное и сильное содрогание коснулось святая святых ее плоти. Крещендо разрешилось, и она исчезла.
She was gone, she was not, and she was born: a woman.	Исчезла и родилась заново - женщиной!
Ah, too lovely, too lovely!	Как это было прекрасно!
In the ebbing she realized all the loveliness.	Возвращение к жизни не стерло в памяти только что пережитого чуда.
Now all her body clung with tender love to the unknown man, and blindly to the wilting penis, as it so tenderly, frailly, unknowingly withdrew, after the fierce thrust of its potency.	Исходя любовью к чужому мужчине, она не замечала, как таинственный гость уходит от нее. После столь мощно явленной силы он уходил кротко, неосязаемо.
As it drew out and left her body, the secret, sensitive thing, she gave an unconscious cry of pure loss, and she tried to put it back.	А когда совсем исчез, из груди ее вырвался горестный крик утраты.
It had been so perfect!	Он был само совершенство!
And she loved it so!	Она так любила его!
And only now she became aware of the small, bud-like reticence and tenderness of the penis, and a little cry of wonder and poignancy escaped her again, her woman's heart crying out over the tender frailty of that which had been the power.	Только сейчас она осознала, что он похож на бутон, маленький, нежный, безгласный бутон; и она опять вскрикнула, на этот раз с недоуменной болью: ее женское сердце оплакивало мощь, обернувшуюся немощью.
'It was so lovely!' she moaned. 'It was so lovely!'	- Он был так прекрасен! - всхлипнула она. - Так прекрасен.
But he said nothing, only softly kissed her, lying still above her.	А Меллорс молчал, все еще обнимая ее тело и тихо целуя.
And she moaned with a sort Of bliss, as a sacrifice, and a newborn thing.	Она всхлипывала от избытка чувства - сожженная в пепел жертва и вновь родившееся существо.
And now in her heart the queer wonder of him was awakened.	И тогда в сердце у нее пробудилось странное восхищение.
A man!	Мужчина!

The strange potency of manhood upon her!	Непостижимая для нее мужская природа.
Her hands strayed over him, still a little afraid.	Руки ее блуждали по его телу, а в душе все еще тлел страх.
Afraid of that strange, hostile, slightly repulsive thing that he had been to her, a man.	Страх, который вызывало в ней это непонятное, совсем недавно враждебное, даже отталкивающее существо - мужчина.
And now she touched him, and it was the sons of god with the daughters of men.	А теперь она с нежностью касается его. Сыны Божий и дочери человеческие.
How beautiful he felt, how pure in tissue!	Как он красив, как гладка его кожа.
How lovely, how lovely, strong, and yet pure and delicate, such stillness of the sensitive body!	Как прекрасен, могуч, чист и нежен покой его тела, заряженного страстью.
Such utter stillness of potency and delicate flesh.	Покой, присущий сильной и нежной плоти!
How beautiful!	Как он прекрасен!
How beautiful!	Как прекрасен!
Her hands came timorously down his back, to the soft, smallish globes of the buttocks.	Ее ладони робко скользнули ниже, коснулись мягких ягодиц.
Beauty! What beauty! a sudden little flame of new awareness went through her.	Совершенная красота! Новое, неведомое знание, как пламенем, опалило ее.
How was it possible, this beauty here, where she had previously only been repelled?	Нет, это невероятно - ведь только что эта красота представлялась ей чуть не безобразием.
The unspeakable beauty to the touch of the warm, living buttocks!	Несказанная красота этих круглых тугих ягодиц.
The life within life, the sheer warm, potent loveliness.	Непостижимо сложный механизм жизни; полная скрытой энергии красота.
And the strange weight of the balls between his legs!	А эта странная загадочная тяжесть мошонки?
What a mystery!	Великая тайна!
What a strange heavy weight of mystery, that could lie soft and heavy in one's hand! The roots, root of all that is lovely, the primeval root of all full beauty. She clung to him, with a hiss of wonder that was almost awe, terror.	Начало начал всего, девственный источник прекрасного... Она прижалась к нему, шумно вздохнув, и в этом вздохе слились изумление, благоговейный восторг, граничащий с ужасом.
He held her close, but he said nothing. He would never say anything.	Он молча притянул ее к себе, все это время он так и не сказал ни слова.
She crept nearer to him, nearer, only to be near to the sensual wonder of him.	Она прижималась к нему все плотнее, стараясь быть как можно ближе к этому чуду.
And out of his utter, incomprehensible stillness, she felt again the slow momentous, surging rise of the phallus again, the other power.	И вот опять полный, непостижимый покой точно подернуло рябью: медленно, угрожающе заворочался фаллос.
And her heart melted out with a kind of awe.	И сердце ее объял священный трепет.
And this time his being within her was all soft and iridescent, purely soft and iridescent, such as no consciousness could seize.	Близость на этот раз была нежной и переливчатой, ускользающей от восприятия.

Her whole self quivered unconscious and alive, like plasm.	Все ее существо трепетало живым, неуправляемым трепетом плазмы.
She could not know what it was. She could not remember what it had been. Only that it had been more lovely than anything ever could be. Only that.	Она не понимала, что происходит. Не помнила, что с ней было. Она знала одно - ничего сладостнее она никогда прежде не испытывала.
And afterwards she was utterly still, utterly unknowing, she was not aware for how long.	И уже после всего на нее снизошел полный, блаженный покой отрешенности, и она пребывала в нем Бог весть сколько времени.
And he was still with her, in an unfathomable silence along with her. And of this, they would never speak.	Он все еще был с ней, погруженный, как и она, в океан молчания. И на поверхность не вырвалось ни одного слова.
When awareness of the outside began to come back, she clung to his breast, murmuring 'My love! My love!'	Когда внешний мир стал проступать в сознании, Конни прошептала: "Любовь моя! Любовь!"
And he held her silently. And she curled on his breast, perfect.	Он молча прижал ее к себе, она свернулсь калачиком у него на груди, упиваясь совершенной гармонией...
But his silence was fathomless.	Молчание его начинало тревожить.
His hands held her like flowers, so still aid strange. 'Where are you?' she whispered to him.	Его руки Ласкали ее, как лепестки цветка, такие покойные и такие странные. - Ты где? -шептала она ему.
'Where are you? Speak to me! Say something to me!'	- Где? Ну скажи что-нибудь! Хоть словечко!
He kissed her softly, murmuring: 'Ay, my lass!'	- Моя девонька, - он нежно поцеловал ее.
But she did not know what he meant, she did not know where he was.	Но она как не слышала, не понимала, где он.
In his silence he seemed lost to her.	Его молчание, казалось, отчуждает его.
'You love me, don't you?' she murmured.	- Ты ведь любишь меня? - спросила она.
'Ay, tha knows!' he said. 'But tell me!' she pleaded.	- Ты это знаешь, миленькая. - А ты все равно скажи.
'Ay! Ay! 'asn't ter felt it?' he said dimly, but softly and surely.	- Люблю. Ты ведь чувствуешь это. - Он едва шевелил губами, но говорил твердо и с нежностью.
And she clung close to him, closer.	Она еще теснее прижалась к нему.
He was so much more peaceful in love than she was, and she wanted him to reassure her.	Он был скуп на слова, а ей хотелось, чтобы он снова и снова повторял, что любит.
'You do love me!' she whispered, assertive.	- Ты меня любишь, да, любишь! - истово прошептала она.
And his hands stroked her softly, as if she were a flower, without the quiver of desire, but with delicate nearness.	Он опять стал поглаживать ее, как гладил бы цветок. В ладонях теперь уже не было ни искорки страсти, а только бережное любование.
And still there haunted her a restless necessity to get a grip on love.	А ей хотелось слышать уверения в любви.

'Say you'll always love me!' she pleaded.	- Скажи, что всегда будешь меня любить, -требовала она.
'Ay!' he said, abstractedly.	- У-гу, - промычал он отрешенно.
And she felt her questions driving him away from her.	И она поняла, что ее настойчивость только отдаляет его от нее.
'Mustn't we get up?' he said at last.	- Тебе, наверное, пора идти, - сказал он наконец.
'No!' she said.	- Нет, нет, - запротестовала она.
But she could feel his consciousness straying, listening to the noises outside.	Но он уже краем уха прислушивался к звукам наружного мира.
'It'll be nearly dark,' he said.	- Начинает темнеть, - беспокоился он.
And she heard the pressure of circumstances in his voice.	И она уловила в этом голосе нотки отрезвления.
She kissed him, with a woman's grief at yielding up her hour.	Она поцеловала его, по-женски печалясь, что час ее миновал.
He rose, and turned up the lantern, then began to pull on his clothes, quickly disappearing inside them.	Он встал, подкрутил ярче фонарь и начал быстро одеваться.
Then he stood there, above her, fastening his breeches and looking down at her with dark, wide-eyes, his face a little flushed and his hair ruffled, curiously warm and still and beautiful in the dim light of the lantern, so beautiful, she would never tell him how beautiful.	Он стоял над ней, застегивая брюки, глядя на нее вниз темными, расширенными глазами, лицо слегка порозовело, волосы растрепались - и такой он был естественный, спокойный, уютный в неярком свете фонаря, такой красивый, не найти слов.
It made her want to cling fast to him, to hold him, for there was a warm, half-sleepy remoteness in his beauty that made her want to cry out and clutch him, to have him.	И ей опять захотелось крепко прижаться к нему, обнять; в его красивом лице она подметила полусонную отдаленность и опять чуть не расплакалась - так бы схватить его и никуда не пускать.
She would never have him.	Нет, этого никогда не будет, не может быть.
So she lay on the blanket with curved, soft naked haunches, and he had no idea what she was thinking, but to him too she was beautiful, the soft, marvellous thing he could go into, beyond everything.	Она все не вставала, нежно белел округлый холмик ее бедра. Он не знал, о чем она думает, но и он любовался ею - живым, ласковым, удивительным созданием, которое принадлежало ему.
I love thee that I call go into thee,' he said.	- Я люблю тебя, потому что ты моя баба, - сказал он.
'Do you like me?' she said, her heart beating.	- Я тебе нравлюсь? - У Конни забилось сердце.
It heals it all up, that I can go into thee. I love thee that tha opened to me. I love thee that I came into thee like that.'	- Ты моя баба, этим сказано все. Я люблю тебя, потому что сегодня ты вся совсем отдалась мне.
He bent down and kissed her soft flank, rubbed his cheek against it, then covered it up.	Он нагнулся, поцеловал ее и натянул на нее одеяло.
'And will you never leave me?' she said.	- Ты никогда от меня не уйдешь? - спросила она.
'Dunna ask them things,' he said.	- Чего спрашивать-то?
'But you do believe I love you?' she said.	- Но ты теперь веришь, что я тебя люблю?

'Tha loved me just now, wider than iver tha thout tha would.	- Сейчас ты любишь. Но ведь у тебя и в мыслях не было, что полюбишь.
But who knows what'll 'appen, once tha starts thinkin' about it!'	Чего о будущем-то гадать. Начнешь думать, сомневаться...
'No, don't say those things!—And you don't really think that I wanted to make use of you, do you?'	- Никогда не говори мне таких вещей. Но теперь-то ты не считаешь, что я хотела тобой воспользоваться?
'How?'	- Как воспользоваться?
'To have a child—?'	- Родить от тебя ребенка.
'Now anybody can 'ave any childt i' th' world,' he said, as he sat down fastening on his leggings.	- Сейчас бабе понести - плевое дело, только пальчиков помани, - проговорил он и, сев на стул, начал пристегивать носки.
'Ah no!' she cried. You don't mean it?'	- Неправда. Неужели ты и сам этому веришь?
'Eh well!' he said, looking at her under his brows. 'This wor t' best.'	- Верю - не верю... - сказал он, поглядев на нее исподлобья. - А сегодня было наилучше всего.
She lay still.	Она лежала спокойно.
He softly opened the door.	Он тихо отворил дверь.
The sky was dark blue, with crystalline, turquoise rim.	Небо было темно-синее, к низу переходящее в бирюзу.
He went out, to shut up the hens, speaking softly to his dog.	Он вышел запереть кур, что-то тихонько сказал Флосси.
And she lay and wondered at the wonder of life, and of being.	А она лежала и не могла надивиться этому диву - жизни, живым тварям.
When he came back she was still lying there, glowing like a gipsy.	Когда он вернулся, она все еще лежала, сияя радостным возбуждением.
He sat on the stool by her.	Он сел рядом на скамейку, опустив руки между колен.
Tha mun come one naight ter th' cottage, afore tha goos; sholl ter?' he asked, lifting his eyebrows as he looked at her, his hands dangling between his knees.	- Приходи до отъезда ко мне домой, на всю ночь,- сказал он, подняв брови и не отрывая от нее взгляда.
'Sholl ter?' she echoed, teasing.	- На всю ночь? - улыбнулась она.
He smiled. 'Ay, sholl ter?' he repeated.	- Придешь?
'Ay!' she said, imitating the dialect sound.	- Приду.
'Yi!' he said.	- Вот и лады, - ответил он на своем кошмарном наречии.
'Yi!' she repeated.	- Лады, - передразнила она его. Он улыбнулся.
'An' slaip wi' me,' he said. 'It needs that. When sholt come?' 'When sholl I?' she said.	- Когда? - Наверное, в воскресенье. - В воскресенье?
'Nay,' he said, 'tha canna do't.	Ха! В воскресенье негоже, - возразил он.

When sholt come then?'	- Почему негоже? - спросила она. Он опять рассмеялся - смешно это у нее получается: лады, негоже.
''Appen Sunday,' she said.	- Ты не сможешь.
''Appen a' Sunday! Ay!' He laughed at her quickly. 'Nay, tha canna,' he protested.	- Смогу. - Ладно, вставай. Пора и честь знать. -Он наклонился и нежно погладил ладонью ее лицо. - Кралечка моя. Лучшей кралечки на всем свете нет. - Что такое кралечка? - Не знаешь разве? Кралечка - значит любимая баба. -Кралечка, - опять поддразнила она его. - Это когда спариваются? - Спариваются животные. А кралечка - это ты. Смекаешь? Ты ведь не скотина какая-нибудь. Даже когда спариваешься. Краля! Любота, одно слово. Она встала и поцеловала его а переносицу. Глаза его смотрели глубоко, бархатисто, и с таким теплом. - Я правда тебе нравлюсь? Он молча поцеловал ее. Его рука скользила по знакомым округлостям ее тела уверенно, нежно, без похоти. Смеркалось; она быстро шла домой, и окружающий мир казался ей сном: деревья качались, точно корабли на волнах, ставшие на якорь; крутой склон, ведущий к, дому, горбатился, как огромный медведь.
Chapter 13	13
On Sunday Clifford wanted to go into the wood. It was a lovely morning, the pear-blossom and plum had suddenly appeared in the world in a wonder of white here and there.	В воскресенье Клиффорду захотелось покататься по лесу. Было чудесное утро. Сад пенился кипенно-белыми грушами и сливами - извечное весеннее чудо.
It was cruel for Clifford, while the world bloomed, to have to be helped from chair to bath-chair. But he had forgotten, and even seemed to have a certain conceit of himself in his lameness.	Это буйное цветение мира и бедный Клиффорд, не способный без чужой помощи пересесть с кресла на свой "банный" стул, являли собой жестокий контраст, но Клиффорд не замечал его; он даже, казалось, гордился своим увечьем.
Connie still suffered, having to lift his inert legs into place. Mrs Bolton did it now, or Field.	А Конни не могла без дрожи в сердце перекладывать с кресла на стул его безжизненные ноги; и теперь вместо нее Клиффорду помогала миссис Болтон или Филд.
She waited for him at the top of the drive, at the edge of the screen of beeches.	Она ждала его в конце аллеи, под буками.
His chair came puffing along with a sort of valetudinarian slow importance.	Наконец показалось его кресло; оно двигалось медленно, пыхтя, вызывая жалость хилостью и самодовольством.
As he joined his wife he said:	Подъехав к жене, Клиффорд изрек:
'Sir Clifford on his roaming steed!'	- Сэр Клиффорд на своем лихом скакуне.
'Snorting, at least!' she laughed.	- Скажи лучше - на Росинанте, - рассмеялась Конни.

He stopped and looked round at the facade of the long, low old brown house.	Клиффорд нажал на тормоз и оглянулся на дом -невысокое, растянутое, потемневшее от времени строение.
'Wragby doesn't wink an eyelid!' he said. 'But then why should it!	- А Рагби-холл и глазом не моргнет, - сказал он. - Впрочем, чему удивляться.
I ride upon the achievements of the mind of man, and that beats a horse.'	Хозяина везет самоновейшее изобретение человеческого гения. Никакому скакуну с ним не тягаться.
I suppose it does.	- Пожалуй, что не тягаться.
And the souls in Plato riding up to heaven in a two-horse chariot would go in a Ford car now,' she said.	Души Платона отправились на небо в колеснице, запряженной двумя рысаками. Теперь бы их отвозил туда фордик.
Or a Rolls-Royce: Plato was an aristocrat!'	- Скорее роллс-ройс. Платон-то был аристократ.
'Quite!	- Вот именно.
No more black horse to thrash and maltreat.	Нет больше вороных, некого стегать и мучать.
Plato never thought we'd go one better than his black steed and his white steed, and have no steeds at all, only an engine!'	Платон и помыслить не мог, что придет время и не станет ни белых, ни вороных. Возить будут одни моторы.
'Only an engine and gas!' said Clifford. 'I hope I can have some repairs done to the old place next year.	- Моторы и бензин, - подхватил Клиффорд и, указав рукой на дом, прибавил: - Надеюсь, через год сделать небольшой ремонт.
I think I shall have about a thousand to spare for that: but work costs so much!' he added.	Возможно, буду располагать лишней тысячей фунтов. Работа очень дорогая.
'Oh, good!' said Connie. 'If only there aren't more strikes!'	- Хорошо бы. Только бы не было забастовок.
'What would be the use of their striking again!	- Какой им прок бастовать?
Merely ruin the industry, what's left of it: and surely the owls are beginning to see it!'	Погубят производство, и все. Вернее, то, что от него осталось. Теперь это и дураку ясно.
'Perhaps they don't mind ruining the industry,' said Connie.	- А может, они этого и добиваются.
'Ah, don't talk like a woman!	- Пожалуйста, оставь эти женские глупости!
The industry fills their bellies, even if it can't keep their pockets quite so flush,' he said, using turns of speech that oddly had a twang of Mrs Bolton.	Если не производство, чем они будут набивать брюхо? Хотя, конечно, кошельков оно им не набьет, - сказал Клиффорд, употребив оборот, напомнивший ей миссис Болтон.
'But didn't you say the other day that you were a conservative-anarchist,' she asked innocently.	- Не ты ли на днях заявил, что ты анархист-консерватор? - невинно заметила Конни.
'And did you understand what I meant?' he retorted. 'All I meant is, people can be what they like and feel what they like and do what they like, strictly privately, so long as they keep the form of life intact, and the apparatus.'	- А ты не поняла, что я хотел этим сказать? Тогда я тебе объясню: человек может делать что хочет, чувствовать что хочет, быть кем хочет, но только в рамках частной жизни, не посягая на устои.
Connie walked on in silence a few paces.	Конни несколько шагов шла молча.

Then she said, obstinately:	Потом сказала упрямо:
'It sounds like saying an egg may go as addled as it likes, so long as it keeps its shell on whole.	- Другими словами, яйцо может тухнуть, как ему вздумается, лишь бы скорлупа не лопнула?
But addled eggs do break of themselves.'	Да ведь как раз тухлые яйца и лопаются.
'I don't think people are eggs,' he said. 'Not even angels' eggs, my dear little evangelist.'	- Но люди не куриные яйца и даже не ангельские, моя дорогая проповедница.
He was in rather high feather this bright morning.	Этим ярким весенним утром Клиффорд был в бодром, даже приподнятом настроении.
The larks were trilling away over the park, the distant pit in the hollow was fuming silent steam.	Высоко в небе заливались жаворонки, шахта в долине пыхтела паром почти неслышно.
It was almost like old days, before the war.	Все кругом было точь-в-точь как до войны.
Connie didn't really want to argue.	В общем-то Конни не хотелось спорить.
But then she did not really want to go to the wood with Clifford either.	Но и углубляться в лес с Клиффордом тоже не было желания.
So she walked beside his chair in a certain obstinacy of spirit.	Вот в ней и говорил дух противоречия.
'No,' he said. 'There will be no more strikes, it. The thing is properly managed.'	- Не бойся, - сказал Клиффорд, - забастовок больше не будет. Все зависит от того, как управлять народом.
'Why not?'	- Почему не будет?
'Because strikes will be made as good as impossible.'	- Я так сделаю, что они потеряют всякий смысл.
'But will the men let you?' she asked.	- А рабочие тебе позволят?
'We shan't ask them. We shall do it while they aren't looking: for their own good, to save the industry.'	- Мы их не спросим. Будем действовать так, что они ничего не заметят. Для их же пользы, чтобы не погибло производство.
'For your own good too,' she said.	- Но, конечно, и для вашей пользы?
'Naturally! For the good of everybody.	- Естественно! Для общей пользы.
But for their good even more than mine.	Но для них это важнее, чем для меня.
I can live without the pits. They can't.	Я могу без шахты прожить, они не могут.
They'll starve if there are no pits.	Умрут с голоду, если шахты закроются.
I've got other provision.'	У меня же есть другие источники пропитания.
They looked up the shallow valley at the mine, and beyond it, at the black-lidded houses of Tevershall crawling like some serpent up the hill.	Они стали смотреть на шахту, господствующую над неглубокой долиной, на домики Тивершолла под черными крышами, на улицу, змеей ползущую по склону холма.
From the old brown church the bells were ringing: Sunday, Sunday, Sunday!	Колокола на старой пожелтевшей церкви вызванивали: "Вос-кре-сень-е, вос-кре-сень-е".
'But will the men let you dictate terms?' she said. 'My dear, they will have to: if one does it gently.'	- Неужели рабочие позволят вам диктовать условия? - Милочка моя, да им ничего не останется делать. Надо только знать к ним подход.

'But mightn't there be a mutual understanding?'	- Но неужели невозможно достичь какого-то взаимопонимания?
'Absolutely: when they realize that the industry comes before the individual.'	- Конечно, возможно. Для этого они должны усвоить одно: главное - производство, человек -дело второстепенное.
'But must you own the industry?' she said.	- А хозяин производства, конечно, ты?
'I don't. But to the extent I do own it, yes, most decidedly. The ownership of property has now become a religious question: as it has been since Jesus and St Francis.	- Разумеется. Вопросу собственности придается сейчас чуть ли не религиозное значение. Впрочем, это повелось еще со времен Христа. Вспомни хотя бы святого Франциска.
The point is not: take all thou hast and give to the poor, but use all thou hast to encourage the industry and give work to the poor.	Только теперь мы говорим немного иначе: вместо "раздай имущество бедным", "вложи, что имеешь, в производство". Чтобы у бедных была работа.
It's the only way to feed all the mouths and clothe all the bodies.	Это единственный способ накормить все рты.
Giving away all we have to the poor spells starvation for the poor just as much as for us.	Попробуй раздай имущество - умрешь от голода вместе с бедняками.
And universal starvation is no high aim.	Планировать всеобщий голод - глупо.
Even general poverty is no lovely thing. Poverty is ugly.'	Равенство в нищете - не очень веселая вещь. Нищета уродлива.
'But the disparity?'	- А неравенство?
That is fate.	- Неравенство - это судьба.
Why is the star Jupiter bigger than the star Neptune?	Почему планета Юпитер больше планеты Нептун?
You can't start altering the make-up of things!'	Неразумно стремиться исправить мировой порядок.
'But when this envy and jealousy and discontent has once started,' she began.	- Но раз уж в человечестве завелись ревность, зависть, недовольство...
'Do, your best to stop it.	- Надо безжалостно искоренять эти чувства.
Somebody's got to be boss of the show.'	Кто-то должен командовать парадом.
'But who is boss of the show?' she asked.	- Кто же им сейчас командует?
'The men who own and run the industries.'	- Те, кому принадлежит производство, кто им управляет.
There was a long silence.	Воцарилось долгое молчание.
'It seems to me they're a bad boss,' she said.	- Мне кажется, эти люди - дурные правители.
'Then you suggest what they should do.'	- А что бы ты делала на их месте?
'They don't take their boss-ship seriously enough,' she said.	- Они несерьезно относятся к своим обязанностям.
'They take it far more seriously than you take your ladyship,' he said.	- Уверяю тебя, гораздо серьезнее, чем ты к своему положению "леди".

'That's thrust upon me. I don't really want it,' she blurted out.	- Камень в мой огород? Я могу и обидеться.
He stopped the chair and looked at her.	Он остановил кресло и взглянул на нее.
'Who's shirking their responsibility now!' he said. 'Who is trying to get away now from the responsibility of their own boss-ship, as you call it?'	- Кто может сейчас позволить себе уклоняться от своих обязанностей? Приведи хоть один пример! Среди дурных правителей, как ты изволила выразиться, таких нет.
'But I don't want any boss-ship,' she protested.	- Но я не хочу командовать никаким парадом.
'Ah! But that is funk.	- Это, милая моя, трусость.
You've got it: fated to it. And you should live up to it.	Ты - хозяйка, тебе выпал такой жребий. И ты должна нести свою ношу.
Who has given the colliers all they have that's worth having: all their political liberty, and their education, such as it is, their sanitation, their health-conditions, their books, their music, everything.	Кто дает углекопам все, что составляет смысл и радость жизни: политические свободы, образование, какое бы оно ни было; здоровые санитарные условия, здравоохранение, книги, музыку?
Who has given it them? Have colliers given it to colliers? No!	Кто дает им все это? Может, какие-то другие рабочие? Нет.
All the Wragbys and Shipleys in England have given their part, and must go on giving.	Все это дали им мы. Те, кто живет в Рагби, Шипли и других таких же поместьях, разбросанных по всей Англии. Дают и будут давать впредь.
There's your responsibility.'	Вот в чем наш долг.
Connie listened, and flushed very red.	Конни слушала, покраснев до корней волос.
'I'd like to give something,' she said. 'But I'm not allowed.	- Я бы хотела давать, - сказала она. - Да нельзя.
Everything is to be sold and paid for now; and all the things you mention now, Wragby and Shipley sells them to the people, at a good prof it.	Все теперь продается, и за все надо платить. Все, что ты сейчас перечислил, Рагби и Шипли продают народу, получая солидные барыши.
Everything is sold.	Все продается.
You don't give one heart-beat of real sympathy.	Твое сердце не сделало бесплатно ни одного сострадательного удара.
And besides, who has taken away from the people their natural life and manhood, and given them this industrial horror?	А скажи: кто отнял у людей возможность жить естественной жизнью; кто лишил рудокопов мужественности, доблести, красоты, да просто осанки? Кто, наконец, навязал им это чудовище -промышленное производство?
Who has done that?'	Кто виноват во всем этом?
'And what must I do?' he asked, green. 'Ask them to come and pillage me?'	- Что же мне теперь делать? - побледнев спросил Клиффорд. - Просить их прийти и грабить меня?
'Why is Tevershall so ugly, so hideous?	- Почему, ну почему Тивершолл так отвратительно безобразен?
Why are their lives so hopeless?'	Почему их жизнь так безысходна?

'They built their own Tevershall, that's part of their display of freedom.	- Они сами построили этот Тивершолл, их никто не неволил.
They built themselves their pretty Tevershall, and they live their own pretty lives. I can't live their lives for them.	На их вкус Тивершолл красив и жизнь их прекрасна. Они сами ее создали.
Every beetle must live its own life.'	По пословице: всяк сверчок знай свой шесток.
'But you make them work for you.	- Но ты ведь принуждаешь их работать на себя.
They live the life of your coal-mine.'	Их шесток - твоя шахта.
'Not at all. Every beetle finds its own food. Not one man is forced to work for me.	- Никого я не принуждаю. Каждый сам ищет свою кормушку.
'Their lives are industrialized and hopeless, and so are ours,' she cried.	- Производство поработило их, жизнь их безнадежна. Так же, впрочем, как и наша, -Конни почти кричала.
I don't think they are.	- Заблуждаешься.
That's just a romantic figure of speech, a relic of the swooning and die-away romanticism.	Все, что ты говоришь, - дань дышащему на ладан романтизму.
You don't look at all a hopeless figure standing there, Connie my dear.' Which was true.	Вот ты стоишь здесь, и в твоем лице, во всей фигуре не заметно никакой безнадежности, милая моя женушка. И Клиффорд был прав.
For her dark-blue eyes were flashing, her colour was hot in her cheeks, she looked full of a rebellious passion far from the dejection of hopelessness.	Синие глаза Конни горели, щеки заливал румянец; она была живым воплощением бунтарства, антиподом безнадежности.
She noticed, ill the tussocky places of the grass, cottony young cowslips standing up still bleared in their down.	Среди травы она заметила только что распустившиеся первоцветы, которые весело топорщили свои ватные головки.
And she wondered with rage, why it was she felt Clifford was so wrong, yet she couldn't say it to him, she could not say exactly where he was wrong.	И вдруг подумала, ведь не прав же Клиффорд, ясно, что не прав, так почему она не может вразумительно сказать ему это, объяснить его неправоту?
'No wonder the men hate you,' she said.	- Не удивительно, что эти люди не любят тебя, -единственное, что она нашлась сказать.
They don't!' he replied. And don't fall into errors: in your sense of the word, they are not men.	- Это не так, - возразил он. - И, пожалуйста, не путай понятий. Они не люди в твоем понимании этого слова.
They are animals you don't understand, and never could.	Это вид млекопитающих, которых ты никогда не понимала и не поймешь.
Don't thrust your illusions on other people.	И не надо распространять на других собственные иллюзии.
The masses were always the same, and will always be the same.	Простолюдин всегда остается простолюдином.
Nero's slaves were extremely little different from our colliers or the Ford motor-car workmen.	Рабы Нерона лишь самую малость отличаются от английских шахтеров и рабочих Форда.
I mean Nero's mine slaves and his field slaves.	Я имею в виду тех древних рабов, что корежились в копях и гнули спины на полях.

It is the masses: they are the unchangeable.	Рабы есть рабы, они не меняются от поколения к поколению.
An individual may emerge from the masses.	И среди них были и будут отдельные яркие личности.
But the emergence doesn't alter the mass.	Но на общей массе это не сказывается.
The masses are unalterable. It is one of the most momentous facts of social science. Panem et circenses! Only today education is one of the bad substitutes for a circus.	Народ не становится лучше - вот один из главных постулатов социологии panem et circenses! [хлеба и зрелищ (лат.)] Но только сегодня вместо зрелищ мы дали ему просвещение - вредная подмена.
What is wrong today is that we've made a profound hash of the circuses part of the programme, and poisoned our masses with a little education.'	Беда нашего времени заключается в том, что мы извратили идею зрелищ, отравив народ грамотой.
When Clifford became really roused in his feelings about the common people, Connie was frightened.	Конни пугалась, когда Клиффорд заводил речь о народе.
There was something devastatingly true in what he said. But it was a truth that killed.	В том, что он говорил, была своя, убийственная логика. Но именно это и удручало.
Seeing her pale and silent, Clifford started the chair again, and no more was said till he halted again at the wood gate, which she opened.	Заметив, что Конни побледнела и сжала губы, Клиффорд покатил дальше, и оба не сказали больше ни слова, пока кресло не остановилось у калитки, ведущей в лес. Конни открыла калитку.
'And what we need to take up now,' he said, 'is whips, not swords.	- И нужны нам сейчас не мечи, а розги.
The masses have been ruled since time began, and till time ends, ruled they will have to be.	Народ испокон веков нуждался в жестокой розге правителя и будет нуждаться до конца дней.
It is sheer hypocrisy and farce to say they can rule themselves.'	Когда говорят, что народ может сам управлять жизнью, это лицемерие и фарс.
'But can you rule them?' she asked.	- И ты мог бы управлять народом?
'I? Oh yes!	- Конечно!
Neither my mind nor my will is crippled, and I don't rule with my legs.	Ни разум, ни воля у меня не изувечены войной. А ноги... Что ж, ноги правителям не так и нужны.
I can do my share of ruling: absolutely, my share; and give me a son, and he will be able to rule his portion after me.'	Да, я могу управлять народом в каких-то пределах. У меня нет ни грамма сомнения. Подари мне сына, и он будет править после меня.
'But he wouldn't be your own son, of your own ruling class; or perhaps not,' she stammered.	- Но он не будет твоим кровным сыном, -проговорила она, запинаясь. - Может статься, он будет принадлежать не твоему классу.
'I don't care who his father may be, so long as he is a healthy man not below normal intelligence.	- А мне все равно, кто будет его природный отец, при условии, что им будет физически крепкий мужчина с нормальными умственными способностями.
Give me the child of any healthy, normally intelligent man, and I will make a perfectly competent Chatterley of him.	Отдай мне ребенка от здорового, умственно полноценного мужчины, и я сделаю из него совершенный образчик Чаттерли.

It is not who begets us, that matters, but where fate places us.	Неважно, кем мы зачаты, важно, куда судьбе заблагорассудится поместить нас.
Place any child among the ruling classes, and he will grow up, to his own extent, a ruler.	Поместите любого ребенка среди правящего класса, и он вырастет прекрасным его представителем.
Put kings' and dukes' children among the masses, and they'll be little plebeians, mass products.	А поместите в простонародную среду, и он вырастет плебеем, продуктом своего класса.
It is the overwhelming pressure of environment.'	Влияние окружающей среды на ребенка -главнейший фактор воспитания.
Then the common people aren't a race, and the aristocrats aren't blood,' she said.	- Так, значит, простые люди не составляют особого класса, и не кровь делает аристократа аристократом?
'No, my child! All that is romantic illusion.	- Отнюдь, дитя мое! Все это романтические бредни.
Aristocracy is a function, a part of fate.	Аристократия - это судьба.
And the masses are a functioning of another part of fate.	Так же как и народ.
The individual hardly matters.	Индивидуальные свойства не играют роли.
It is a question of which function you are brought up to and adapted to.	Весь фокус заключается в том, в какой, среде ребенок вырос, сформировалась его личность.
It is not the individuals that make an aristocracy: it is the functioning of the aristocratic whole.	Аристократия - это не отдельные люди, это образ жизни.
And it is the functioning of the whole mass that makes the common man what he is.'	И наоборот, образ жизни раба делает его тем, что он есть.
'Then there is no common humanity between us all!'	- Значит, такой вещи, как всеобщее равенство, не существует?
'Just as you like. We all need to fill our bellies.	- Это как смотреть. Желудок, который требует пищи, есть у всех.
But when it comes to expressive or executive functioning, I believe there is a gulf and an absolute one, between the ruling and the serving classes.	Но ежели взглянуть с другой стороны - я говорю о двух видах деятельности: творческой и исполнительской, - между правящим и подчиненным классом пролегает пропасть.
The two functions are opposed.	Эти две социальные функции -диаметрально противоположны.
And the function determines the individual.'	Но ведь именно они определяют индивидуальные свойства личности.
Connie looked at him with dazed eyes.	Конни слушала разглагольствования мужа, не переставая изумляться.
'Won't you come on?' she said.	- Может, двинемся дальше? - предложила она.
And he started his chair.	И Клиффорд опять запустил мотор.
He had said his say. Now he lapsed into his peculiar and rather vacant apathy, that Connie found so trying.	Он высказался, и на него опять нашла странная тупая апатия, которая так действовала ей на нервы.

In the wood, anyhow, she was determined not to argue.	"Въедем в лес, - решила она, - и я постараюсь больше не спорить".
In front of them ran the open cleft of the riding, between the hazel walls and the gay grey trees.	Впереди, точно по дну ущелья, бежала верховая тропа, зажатая с двух сторон сплошным орешником, над которым высились голые еще, серые кроны деревьев.
The chair puffed slowly on, slowly surging into the forget-me-nots that rose up in the drive like milk froth, beyond the hazel shadows.	Кресло, отдуваясь, въехало в море белопенных незабудок, светлеющих в тени кустов.
Clifford steered the middle course, where feet passing had kept a channel through the flowers.	Клиффорд старался держаться середины, где незабудки были кем-то уже примяты. И все-таки позади оставался проложенный в цветах след.
But Connie, walking behind, had watched the wheels jolt over the wood-ruff and the bugle, and squash the little yellow cups of the creeping-jenny. Now they made a wake through the forget-me-nots. All the flowers were there, the first bluebells in blue pools, like standing water.	Идя за креслом, Конни видела, как колеса, подпрыгивая на неровностях, давили голубые пики дубровок, белые зонтики лесного чая и крошечные желтые головки бальзамова яблока. Каких только цветов тут не было, уже синели озерца и первых колокольчиков.
'You are quite right about its being beautiful,' said Clifford. 'It is so amazingly.	- Да, ты права, сейчас в лесу очень красиво, -сказал Клиффорд, - просто поразительно!
What is quite so lovely as an English spring!'	Нет ничего прекрасней английской весны!
Connie thought it sounded as if even the spring bloomed by act of Parliament.	Слова прозвучали так, будто это весеннее буйство было вызвано к жизни парламентским актом.
An English spring!	Английская весна!
Why not an Irish one? or Jewish?	А почему не ирландская, не еврейская?
The chair moved slowly ahead, past tufts of sturdy bluebells that stood up like wheat and over grey burdock leaves.	Кресло медленно подвигалось вперед, мимо высоких литых колокольчиков, стоявших навытяжку, как пшеница в поле, прямо по серым разлапистым лопухам.
When they came to the open place where the trees had been felled, the light flooded in rather stark.	Доехали до старой вырубки, залитой ослепительно ярким солнцем.
And the bluebells made sheets of bright blue colour, here and there, sheering off into lilac and purple.	В его лучах ярко-голубые колокольчики переливались то сиреневым, то лиловым.
And between, the bracken was lifting its brown curled heads, like legions of young snakes with a new secret to whisper to Eve.	Папоротники тянули вверх коричневые изогнутые головки, точно легион молодых змеек, спешащих шепнуть на ухо Еве новый коварный замысел.
Clifford kept the chair going till he came to the brow of the hill; Connie followed slowly behind.	Клиффорд катил в сторону спуска, Конни медленно шла следом.
The oak-buds were opening soft and brown.	На дубах уже лопались мягкие коричневатые почки.
Everything came tenderly out of the old hardness.	Всюду из корявой плоти дерев выползали первые нежные почки.

Even the snaggy craggy oak-trees put out the softest young leaves, spreading thin, brown little wings like young bat-wings in the light.	Старые дремучие дубы опушались нежно-зелеными мятыми листочками, парящими на коричневатых створках, которые топырились совсем как крылья летучей мыши.
Why had men never any newness in them, any freshness to come forth with! Stale men!	Почему человеку не дано обновляться, выбрасывая свежие молодые побеги? Бедный безвозвратно дряхлеющий человек!
Clifford stopped the chair at the top of the rise and looked down.	Клиффорд остановил кресло у спуска и посмотрел вниз.
The bluebells washed blue like flood-water over the broad riding, and lit up the downhill with a warm blueness.	Колокольчики затопили весь склон, источая теплое голубое сияние.
'It's a very fine colour in itself,' said Clifford, 'but useless for making a painting.'	- Цвет сам по себе очень красивый, - заметил Клиффорд, - но на холст его не перенесешь. Не годится.
'Quite!' said Connie, completely uninterested.	- Само собой, - рассеянно ответила Конни: мысли ее витали далеко отсюда.
'Shall I venture as far as the spring?' said Clifford.	- Рискнуть разве проехаться до источника? -сказал Клиффорд.
'Will the chair get up again?' she said.	- А кресло обратно поднимется?
'We'll try; nothing venture, nothing win!'	- Надо попробовать. Кто не дерзает, тот не выигрывает.
And the chair began to advance slowly, joltingly down the beautiful broad riding washed over with blue encroaching hyacinths.	И кресло начало медленно двигаться вниз по широкой верховой тропе, синевшей дикими гиацинтами.
O last of all ships, through the hyacinthian shallows!	О, самый утлый из всех мыслимых кораблей, бороздящий гиацинтовые отмели!
O pinnace on the last wild waters, sailing in the last voyage of our civilization!	О, жалкая скорлупка среди последних неукрощенных волн, участник последнего плавания нашей цивилизации!
Whither, O weird wheeled ship, your slow course steering.	Куда ты правишь свой парус, чудо-юдо, корабль на колесах?
Quiet and complacent, Clifford sat at the wheel of adventure: in his old black hat and tweed jacket, motionless and cautious.	Клиффорд, спокойный, довольный собой, в старой черной шляпе, твидовом пиджаке, неподвижный, внимательный, не выпускал штурвала.
O Captain, my Captain, our splendid trip is done!	О, капитан, мой капитан, закончен наш поход!
Not yet though!	Хотя, может, и не совсем!
Downhill, in the wake, came Constance in her grey dress, watching the chair jolt downwards.	Конни в сером домашнем платье двигалась в кильватере, не спуская глаз с подпрыгивающего на спуске кресла.
They passed the narrow track to the hut.	Миновали узкую стежку, ведущую к егерской сторожке.
Thank heaven it was not wide enough for the chair: hardly wide enough for one person.	Слава Богу, тропинка уже кресла - двоим не разойтись.

The chair reached the bottom of the slope, and swerved round, to disappear.	Наконец, спуск окончен, кресло повернуло и скрылось за кустами.
And Connie heard a low whistle behind her.	Конни услыхала позади легкий свист.
She glanced sharply round: the keeper was striding downhill towards her, his dog keeping behind him.	Она резко обернулась: следом за ней спускался егерь, позади бежала его собака.
'Is Sir Clifford going to the cottage?' he asked, looking into her eyes.	- Сэр Клиффорд хочет посетить сторожку? -спросил он, глядя ей прямо в глаза.
'No, only to the well.'	- Нет, он доедет только до источника.
'Ah! Good!	- А-а, хорошо!
Then I can keep out of sight. But I shall see you tonight.	Тогда я могу отлучиться. До вечера!
I shall wait for you at the park-gate about ten.'	Буду ждать около десяти у калитки в парк.
He looked again direct into her eyes.	- И он опять поглядел ей прямо в глаза.
'Yes,' she faltered.	- Да, - выдохнула она.
They heard the Papp! Papp! of Clifford's horn, tooting for Connie.	Из-за поворота донесся звук рожка - Клиффорд сигналил Конни.
She 'Coo-eed!' in reply.	"А-у!" - откликнулась она.
The keeper's face flickered with a little grimace, and with his hand he softly brushed her breast upwards, from underneath.	По лицу егеря пробежала не то мысль, не то воспоминание, он легко провел ладонью по ее груди.
She looked at him, frightened, and started running down the hill, calling Coo-ee! again to Clifford.	Она испуганно глянула на него и побежала вниз, еще раз крикнув Клиффорду.
The man above watched her, then turned, grinning faintly, back into his path.	Егерь смотрел сверху, как она бежит, потом повернулся, едва заметная усмешка коснулась его губ, и он пошел дальше своей дорогой.
She found Clifford slowly mounting to the spring, which was halfway up the slope of the dark larch-wood.	Клиффорд тем временем медленно взбирался по склону соседнего холма, где на полдороге вверх среди темных лиственниц бил ключ.
He was there by the time she caught him up.	Конни догнала его у самой воды.
'She did that all right,' he said, referring to the chair.	- А скакун у меня лихой, - сказал Клиффорд, погладив подлокотник кресла.
Connie looked at the great grey leaves of burdock that grew out ghostly from the edge of the larch-wood. The people call it Robin Hood's Rhubarb.	Конни смотрела на огромные серые лопухи, которые торчали, как привидения, под первыми лиственницами, их называют здесь "ревень Робина Гуда".
How silent and gloomy it seemed by the well! Yet the water bubbled so bright, wonderful!	Тихо и мрачно было вокруг, зато в самом источнике весело булькала вода.
And there were bits of eye-bright and strong blue bugle...And there, under the bank, the yellow earth was moving.	Цвели очанки, вверх тянулись крепкие острия голубых дубровок. Вдруг у самой воды зашевелился желтоватый песок.
A mole!	Крот!

It emerged, rowing its pink hands, and waving its blind gimlet of a face, with the tiny pink nose-tip uplifted.	Он выползал, разгребая землю розовыми лапками и смешно мотая слепым рыльцем с задранным кверху розовым пятачком.
'It seems to see with the end of its nose,' said Connie.	- Можно подумать, он видит кончиком носа, -заметила Конни.
'Better than with its eyes!' he said. 'Will you drink?'	- Во всяком случае, он служит ему не хуже, чем глаза. Ты будешь пить?
'Will you?'	- А ты?
She took an enamel mug from a twig on a tree, and stooped to fill it for him.	Она сняла с ветки эмалированную кружку; наклонившись над источником, зачерпнула воды и протянула Клиффорду.
He drank in sips.	Он стал пить маленькими глотками.
Then she stooped again, and drank a little herself.	Потом Конни зачерпнула еще раз и тоже сделала глоток.
'So icy!' she said gasping.	- Холодная! - задохнулась она.
'Good, isn't it!	- Хороша!
Did you wish?'	Ты хотела пить?
'Did you?'	- А ты?
'Yes, I wished. But I won't tell.'	- Хотел, но не стал говорить.
She was aware of the rapping of a woodpecker, then of the wind, soft and eerie through the larches.	Конни слышала, как стучит по дереву дятел, как шумит мягко, таинственно ветер в ветвях лиственниц.
She looked up.	Она взглянула наверх.
White clouds were crossing the blue.	По небесной сини плыли белые пухлые облака.
'Clouds!' she said.	- Облака! - сказала она.
'White lambs only,' he replied.	- Не тучи же! - возразил он.
A shadow crossed the little clearing. The mole had swum out on to the soft yellow earth.	По песку у источника мелькнула тень: крот вылез наружу и заторопился куда-то.
'Unpleasant little beast, we ought to kill him,' said Clifford.	- Какая мерзкая тварь, надо бы его убить, -проговорил Клиффорд.
'Look! he's like a parson in a pulpit,' she said.	- Да ты глянь на него, вылитый пастор за кафедрой!
She gathered some sprigs of woodruff and brought them to him.	Конни сорвала цветок лесного чая и протянула Клиффорду.
'New-mown hay!' he said. 'Doesn't it smell like the romantic ladies of the last century, who had their heads screwed on the right way after all!'	- Аромат свежего сена! Такими духами душились в прошлом веке особы романтического склада. Надо, однако, отдать им должное, головы у них при этом работали отлично.
She was looking at the white clouds.	Конни опять посмотрела на небо.
'I wonder if it will rain,' she said.	- Боюсь, будет дождь, - сказала она.
'Rain!	- Дождь?

Why! Do you want it to?'	С чего бы это? Тебе хочется, чтобы пошел дождь?
They started on the return journey, Clifford jolting cautiously downhill.	Двинулись в обратный путь. Клиффорд ехал вниз осторожно.
They came to the dark bottom of the hollow, turned to the right, and after a hundred yards swerved up the foot of the long slope, where bluebells stood in the light.	Спустились в затененную лощину, повернули вправо и шагов через сто оказались у подножья длинного склона, залитого синевой колокольчиков.
'Now, old girl!' said Clifford, putting the chair to it.	- Ну, старина, вперед! - сказал Клиффорд, свернув на уходящую вверх тропу.
It was a steep and jolty climb.	Подъем был крутой и ухабистый.
The chair pugged slowly, in a struggling unwilling fashion.	Кресло ехало вперед неохотно, с трудом.
Still, she nosed her way up unevenly, till she came to where the hyacinths were all around her, then she balked, struggled, jerked a little way out of the flowers, then stopped	Но все-таки ехало - то быстрее, то со скоростью черепахи; когда добрались до лужайки гиацинтов, кресло чихнуло, дернулось, еще немного протащилось, оставив позади гиацинты, и встало.
'We'd better sound the horn and see if the keeper will come,' said Connie. He could push her a bit.	- Погуди, может, егерь услышит, - предложила Конни, - и подтолкнет тебя.
For that matter, I will push. It helps.'	Впрочем, это я и сама могу.
'We'll let her breathe,' said Clifford. 'Do you mind putting a scotch under the wheel?'	- Пусть оно лучше передохнет, - предложил Клиффорд. - Подложи, пожалуйста, под колесо камень.
Connie found a stone, and they waited.	Конни нашла камень, и стали ждать.
After a while Clifford started his motor again, then set the chair in motion.	Спустя немного, Клиффорд опять включил мотор.
It struggled and faltered like a sick thing, with curious noises.	Кресло вздрагивало, дергалось, как паралитик, издавая непонятные звуки.
'Let me push!' said Connie, coming up behind.	- Давай я толкну, - предложила Конни, встав сзади кресла.
'No! Don't push!' he said angrily. 'What's the good of the damned thing, if it has to be pushed!	- Ни в коем случае, - запретил Клиффорд. - Его изобрели не затем, чтобы толкать.
Put the stone under!'	Подвинь опять камень.
There was another pause, then another start; but more ineffectual than before.	И снова молчание, снова попытка сдвинуться с места, еще более неудачная.
'You must let me push,' said she. 'Or sound the horn for the keeper.'	- Не упрямься, позволь мне толкнуть, -настаивала Конни, - или посигналь, чтобы пришел егерь.
'Wait!'	- Подожди!
She waited; and he had another try, doing more harm than good.	Конни ничего не оставалось, как ждать. Клиффорд еще раз попытался тронуться с места и только совсем испортил дело.

'Sound the horn then, if you won't let me push,' she said. Hell!	- Если не хочешь, чтобы я толкала, посигналь егерю, - сказала Конни. - Дьявол!
Be quiet a moment!'	Можешь ты помолчать хоть секунду!
She was quiet a moment: he made shattering efforts with the little motor.	Конни замолчала. Клиффорд нещадно терзал слабосильный моторчик кресла.
'You'll only break the thing down altogether, Clifford,' she remonstrated; 'besides wasting your nervous energy.'	- Ты в конце концов его доконаешь, - не выдержала Конни. - Пожалей хоть свои нервы.
If I could only get out and look at the damned thing!' he said, exasperated.	- Если бы я мог сойти с этого проклятого кресла и взглянуть, что там такое, - в отчаянии проговорил он.
And he sounded the horn stridently. 'Perhaps Mellors can see what's wrong.'	И нажал на клаксон. - Может, Меллорс скажет, что случилось.
They waited, among the mashed flowers under a sky softly curdling with cloud.	Они ждали среди раздавленных гиацинтов, Конни взглянула на небо: облака приметно сгущались.
In the silence a wood-pigeon began to coo roo-hoo hoo! roo-hoo hoo! Clifford shut her up with a blast on the horn.	Громко заворковал голубь: его заглушил резкий сигнал клаксона.
The keeper appeared directly, striding inquiringly round the corner. He saluted.	Тут же из-за поворота появился Меллорс. И вопросительно взглянув на хозяина, откозырял.
'Do you know anything about motors?' asked Clifford sharply.	- Вы что-нибудь понимаете в моторах? - спросил Клиффорд.
I am afraid I don't.	- Боюсь, что нет.
Has she gone wrong?'	Что-нибудь сломалось?
'Apparently!' snapped Clifford.	- Наверное, - коротко бросил Клиффорд.
The man crouched solicitously by the wheel, and peered at the little engine.	Егерь наклонился к колесу и осмотрел маленький моторчик.
I'm afraid I know nothing at all about these mechanical things, Sir Clifford,' he said calmly. 'If she has enough petrol and oil—'	- Боюсь, я ничего не смыслю в механизмах, сэр Клиффорд, - произнес он спокойно. - Бензин есть, масло есть...
'Just look carefully and see if you can see anything broken,' snapped Clifford.	- Тогда посмотрите еще раз, нет ли какой-нибудь поломки.
The man laid his gun against a tree, took oil his coat, and threw it beside it.	Егерь поставил ружье к дереву, снял куртку, бросил рядом с ружьем.
The brown dog sat guard.	Рыжеватая собака села подле караулить.
Then he sat down on his heels and peered under the chair, poking with his finger at the greasy little engine, and resenting the grease-marks on his clean Sunday shirt.	Затем он присел на корточки, заглянул под кресло и поковырял пальцем в замасленном моторчике, заметив с раздражением, что вымазал в масле чистейшую рубашку, которую носил по воскресеньям.
'Doesn't seem anything broken,' he said.	- На первый взгляд все в порядке, - сказал он.
And he stood up, pushing back his hat from his forehead, rubbing his brow and apparently studying.	Встал, передвинул шляпу на затылок и потер лоб, по-видимому, соображая, что могло приключиться с этой механической штуковиной.

Have you looked at the rods underneath?' asked Clifford. 'See if they are all right!'	- Вы не заметили, рама цела? Посмотрите, все ли с ней в порядке?
The man lay flat on his stomach on the floor, his neck pressed back, wriggling under the engine and poking with his finger.	Егерь лег на живот головой под кресло и, неудобно изогнувшись, стал ковырять что-то пальцем.
Connie thought what a pathetic sort of thing a man was, feeble and small-looking, when he was lying on his belly on the big earth.	Как жалок лежащий на животе мужчина, подумала Конни. Такой слабый, тонкий посреди бескрайней земли.
'Seems all right as far as I can see,' came his muffled voice.	- Все в порядке, насколько я могу судить, - чуть сдавленно проговорил он.
'I don't suppose you can do anything,' said Clifford.	- Вы, я вижу, помочь не можете, - подытожил сэр Клиффорд.
'Seems as if I can't!'	- Думаю, что нет, - сказал егерь.
And he scrambled up and sat on his heels, collier fashion. 'There's certainly nothing obviously broken.'	Он выбрался из-под кресла, сел на корточки -характерная поза шахтера - и прибавил: - Во всяком случае, снаружи никаких поломок не видно.
Clifford started his engine, then put her in gear.	Клиффорд завел мотор, включил передачу.
She would not move.	Кресло ни с места.
'Run her a bit hard, like,' suggested the keeper.	- Прибавьте еще газу, - посоветовал егерь.
Clifford resented the interference: but he made his engine buzz like a blue-bottle.	Клиффорд как будто не слышал, но газ прибавил, и кресло загудело, как навозная муха.
Then she coughed and snarled and seemed to go better.	Моторчик чихнул, фыркнул, проявляя признаки жизни.
'Sounds as if she'd come clear,' said Mellors.	- Кажется, поедет, - заметил Меллорс.
But Clifford had already jerked her into gear.	Клиффорд включил первую скорость.
She gave a sick lurch and ebbed weakly forwards.	Кресло лихорадочно дернулось и медленно, скрипя, поехало.
'If I give her a push, she'll do it,' said the keeper, going behind.	- Я буду толкать сзади, - предложил Меллорс. -И эта штука возьмет подъем.
'Keep off!' snapped Clifford. 'She'll do it by herself.'	- Не смейте! - прикрикнул Клиффорд. - Машина сама справится.
'But Clifford!' put in Connie from the bank, 'you know it's too much for her.	- Но, Клиффорд, - вмешалась сидевшая на скамейке Конни. - Ты и сам знаешь: для нее этот подъем слишком крут.
Why are you so obstinate!'	Почему ты упрямишься?
Clifford was pale with anger.	Клиффорд побелел от ярости.
He jabbed at his levers.	Изо всех сил дернул рукоятку.
The chair gave a sort of scurry, reeled on a few more yards, and came to her end amid a particularly promising patch of bluebells.	Кресло пустилось было рысцой, метра два-три проехало и встало посреди полянки колокольчиков, сияющих какой-то особенной голубизной.

'She's done!' said the keeper. 'Not power enough.'	- На этот раз село, кажется, прочно, - сказал егерь. - Не хватает мощности.
'She's been up here before,' said Clifford coldly.	- Мы берем этот подъем не первый раз, - холодно возразил Клиффорд.
'She won't do it this time,' said the keeper.	- В этот раз не взять.
Clifford did not reply.	Клиффорд не ответил.
He began doing things with his engine, running her fast and slow as if to get some sort of tune out of her.	И начал дергать и нажимать что попало: включил газ, убавил, прибавил, точно настраивал мотор на определенную волну.
The wood re-echoed with weird noises. Then he put her in gear with a jerk, having jerked off his brake.	Затем вдруг рывком включил первую скорость. И лес огласился душераздирающим скрежетом.
'You'll rip her inside out,' murmured the keeper.	- Смотрите не поломайте, - тихо проговорил егерь.
The chair charged in a sick lurch sideways at the ditch.	Кресло судорожно дернулось и свернуло в канаву.
'Clifford!' cried Connie, rushing forward.	- Клиффорд! - крикнула, подбегая, Конни.
But the keeper had got the chair by the rail.	Но Меллорс успел схватить кресло за поручень.
Clifford, however, putting on all his pressure, managed to steer into the riding, and with a strange noise the chair was fighting the hill.	Клиффорд налег на рычаги всем телом, сумел вырулить на тропу, и кресло, фыркая и треща, опять двинулось вверх.
Mellors pushed steadily behind, and up she went, as if to retrieve herself.	Меллорс толкал его сзади, и кресло хоть и медленно, но ползло, точно хотело спасти свою честь.
'You see, she's doing it!' said Clifford, victorious, glancing over his shoulder.	- Видите, движемся, - торжествующе проговорил Клиффорд, обернувшись.
There he saw the keeper's face.	И вдруг увидел за спиной лицо егеря.
'Are you pushing her?'	- Вы толкаете кресло?
'She won't do it without.'	- Оно бы иначе не шло.
Leave her alone.	- Отпустите сейчас же!
I asked you not.	Я ведь просил не помогать.
'She won't do it.'	- Оно не поедет!
'Let her try!' snarled Clifford, with all his emphasis.	- Посмотрим! - чуть не сорвав голос, рявкнул Клиффорд.
The keeper stood back: then turned to fetch his coat and gun.	Егерь отпустил поручень, повернулся и пошел вниз за ружьем и курткой.
The chair seemed to strange immediately. She stood inert.	Мотор в тот же миг заглох, и кресло остановилось как вкопанное.
Clifford, seated a prisoner, was white with vexation.	Клиффорд, раб своего изобретения, чуть не скрипел зубами от бессилия.
He jerked at the levers with his hand, his feet were no good.	Он двигал рычаги рукой - ноги-то бездействовали.

He got queer noises out of her. In savage impatience he moved little handles and got more noises out of her.	Крутил туда-сюда маленькие рукоятки, отчего мотор прямо-таки орал дурным голосом.
But she would not budge.	Но кресло не двигалось.
No, she would not budge.	Не двигалось, и все тут.
He stopped the engine and sat rigid with anger.	Наконец Клиффорд выключил мотор и застыл без движения, не зная, на ком сорвать гнев.
Constance sat on the bank arid looked at the wretched and trampled bluebells. 'Nothing quite so lovely as an English spring.' 'I can do my share of ruling.' 'What we need to take up now is whips, not swords.' 'The ruling classes!'	Констанция сидела в сторонке и с жалостью глядела на порушенные, растоптанные колокольчики: "Нет ничего прекрасней английской весны". "Да, я могу управлять народом". "И нужны нам сейчас не мечи, а розги". "Правящий класс!"
The keeper strode up with his coat and gun, Flossie cautiously at his heels.	Егерь шел вверх, держа в руке ружье и перекинув через плечо куртку, верная Флосси трусила по пятам.
Clifford asked the man to do something or other to the engine.	Клиффорд опять попросил хоть что-нибудь сделать с мотором.
Connie, who understood nothing at all of the technicalities of motors, and who had had experience of breakdowns, sat patiently on the bank as if she were a cipher.	Конни, ничего не смыслившая в моторах, скоростях, передачах, но бывшая неоднократно свидетельницей подобных срывов, сидела на скамейке молча, как бессловесная кукла.
The keeper lay on his stomach again. The ruling classes and the serving classes!	Егерь вернулся, опять лег на живот: правящий класс и его обслуга!
He got to his feet and said patiently: 'Try her again, then.'	- Ну-ка, попробуйте еще раз! - сказал он, вставая на ноги.
He spoke in a quiet voice, almost as if to a child.	Он говорил спокойно, как говорят с детьми.
Clifford tried her, and Mellors stepped quickly behind and began to push.	Клиффорд попробовал, Меллорс быстро пристроился сзади и начал опять толкать.
She was going, the engine doing about half the work, the man the rest.	Кресло пошло за счет сложения двух сил -механической и мускульной.
Clifford glanced round, yellow with anger.	Клиффорд обернулся, позеленев от злости.
'Will you get off there!'	- Да говорят же вам, уберите руки.
The keeper dropped his hold at once, and Clifford added: 'How shall I know what she is doing!'	Егерь тотчас отпустил кресло, и Клиффорд, как бы принося извинения, прибавил: - Я должен знать, на что эта машина способна.
The man put his gun down and began to pull on his coat. He'd done.	Положив на землю ружье, егерь стал натягивать куртку - умыл руки.
The chair began slowly to run backwards.	И кресло медленно покатилось вниз.
'Clifford, your brake!' cried Connie.	- Клиффорд! - крикнула Конни. - Тормози.
She, Mellors, and Clifford moved at once, Connie and the keeper jostling lightly. The chair stood.	Все трое - Конни, Меллорс и Клиффорд -двинулись одновременно. Конни с Меллорсом налетели друг на друга, кресло остановилось.
There was a moment of dead silence.	На мгновение воцарилась мертвая тишина.

'It's obvious I'm at everybody's mercy!' said Clifford. He was yellow with anger.	- Я, очевидно, полностью в вашей власти, -сдаваясь, проговорил Клиффорд.
No one answered.	Никто не ответил.
Mellors was slinging his gun over his shoulder, his face queer and expressionless, save for an abstracted look of patience.	Меллорс перекинул ружье на плечо, лицо у него до странности утратило всякое выражение, разве в глазах - тень вынужденной покорности.
The dog Flossie, standing on guard almost between her master's legs, moved uneasily, eyeing the chair with great suspicion and dislike, and very much perplexed between the three human beings. The tableau vivant remained set among the squashed bluebells, nobody proffering a word.	Его собака, Флосси, стоя на страже у ног хозяина, нервно пошевеливала хвостом, глядя на кресло с подозрением и неприязнью; действия этих трех существ человечьей породы были выше ее собачьего разумения, tableau vivant [живая картина (фр.)] была обрамлена потоптанными, помятыми колокольчиками. Все трое молчали.
'I expect she'll have to be pushed,' said Clifford at last, with an affectation of sang froid.	- Полагаю, что придется ее толкать, - наконец высказался Клиффорд с напускным sang froid [хладнокровием (фр.)].
No answer.	Никакого ответа.
Mellors' abstracted face looked as if he had heard nothing.	На отрешенном лице Меллорса не дрогнул ни один мускул, точно он и не слышал.
Connie glanced anxiously at him.	Конни с беспокойством взглянула на него.
Clifford too glanced round.	Клиффорд тоже обернулся.
'Do you mind pushing her home, Mellors!' he said in a cool superior tone. I hope I have said nothing to offend you,' he added, in a tone of dislike.	- Вы не согласитесь, Меллорс, потолкать нас до дома? - высокомерно произнес он. - Надеюсь, я не сказал вам ничего, обидного, - прибавил с явной неприязнью.
'Nothing at all, Sir Clifford!	- Разумеется, сэр Клиффорд!
Do you want me to push that chair?'	Вы хотите, чтобы я толкал ваше кресло?
'If you please.'	- Если вас это не затруднит.
The man stepped up to it: but this time it was without effect.	Егерь подошел, взялся за поручень, толкнул. На этот раз кресло не поддалось.
The brake was jammed.	Заело тормоза.
They poked and pulled, and the keeper took off his gun and his coat once more.	Начали дергать, нажимать, егерь опять снял ружье и куртку.
And now Clifford said never a word.	Теперь уже Клиффорд молчал.
At last the keeper heaved the back of the chair off the ground and, with an instantaneous push of his foot, tried to loosen the wheels.	Приподняв задок кресла, егерь сильным ударом ноги попытался освободить колесо. Но и это не помогло.
He failed, the chair sank.	И он опустил кресло.
Clifford was clutching the sides.	Клиффорд сидел, вцепившись в подлокотники.
The man gasped with the weight.	У егеря от тяжести перехватило дух.
Don't do it!' cried Connie to him.	- Не смейте этого делать! - воскликнула Конни.

'If you'll pull the wheel that way, so!' he said to her, showing her how.	- Пожалуйста, помогите мне, дерните колесо, -попросил он ее.
'No! You mustn't lift it!	- Ни за что! Не смейте больше поднимать кресло.
You'll strain yourself,' she said, flushed now with anger.	Вы надорветесь, - сказала она, краснея.
But he looked into her eyes and nodded.	Но он, посмотрев ей в глаза, повелительно кивнул.
And she had to go and take hold of the wheel, ready.	И она подчинилась.
He heaved and she tugged, and the chair reeled.	Егерь поднял кресло, она с силой дернула и кресло сильно качнулось.
'For God's sake!' cried Clifford in terror.	- Ради Бога, осторожнее! - испугался Клиффорд.
But it was all right, and the brake was off.	Но ничего страшного не произошло, а тормоз отпустило.
The keeper put a stone under the wheel, and went to sit on the bank, his heart beat and his face white with the effort, semi-conscious.	Егерь подложил камень под колесо и сел на скамейку передохнуть; сердце у него бешено колотилось, от лица отлила кровь, он был на грани обморока.
Connie looked at him, and almost cried with anger.	Конни поглядела на него и чуть не заплакала от возмущения.
There was a pause and a dead silence.	Опять воцарилось молчание.
She saw his hands trembling on his thighs.	Она видела, как дрожат его руки, лежащие на коленях.
'Have you hurt yourself?' she asked, going to him.	- Вам плохо? - спросила она, подойдя к нему.
'No. No!' He turned away almost angrily.	- Нет, конечно! - почти сердито ответил он.
There was dead silence.	Тишина стала мертвой.
The back of Clifford's fair head did not move.	Белокурый затылок Клиффорда не двигался.
Even the dog stood motionless.	Даже Флосси стояла, точно окаменев.
The sky had clouded over.	Небо все сильнее заволакивало тучами.
At last he sighed, and blew his nose on his red handkerchief.	Наконец он вздохнул и высморкался в большой красный платок.
That pneumonia took a lot out of me,' he said.	- Никак силы не вернутся после воспаления легких, - сказал он.
No one answered.	И опять никто не отозвался.
Connie calculated the amount of strength it must have taken to heave up that chair and the bulky Clifford: too much, far too much!	Конни подумала, сколько же сил съело воспаление легких, если он надеялся без труда поднять это кресло с весьма увесистым Клиффордом.
If it hadn't killed him!	Только бы его здоровье не подорвалось совсем.
He rose, and again picked up his coat, slinging it through the handle of the chair.	Егерь поднялся, взял куртку, перекинул через поручень кресла.
'Are you ready, then, Sir Clifford?'	- Вы готовы, сэр Клиффорд?

'When you are!'	- Я жду вас.
He stooped and took out the scotch, then put his weight against the chair.	Он нагнулся, убрал из-под колеса камень и налег всем телом на поручень.
He was paler than Connie had ever seen him: and more absent.	Таким бледным Конни никогда не видела его. И таким отрешенным.
Clifford was a heavy man: and the hill was steep.	Клиффорд был довольно плотный мужчина; а подъем довольно крутой.
Connie stepped to the keeper's side.	Конни стала рядом с егерем.
'I'm going to push too!' she said.	- Я тоже буду толкать! - сказала она.
And she began to shove with a woman's turbulent energy of anger.	И принялась толкать с силой, какую женщине придают злость и негодование.
The chair went faster.	Коляска пошла быстрее.
Clifford looked round.	Клиффорд обернулся.
'Is that necessary?' he said.	- Это так уж необходимо? - спросил он.
'Very!	- Да!
Do you want to kill the man!	Ты что, хочешь убить человека?
If you'd let the motor work while it would—'	Если бы ты не упрямился и сразу позволил толкать...
But she did not finish. She was already panting.	Но она не окончила фразы - стала задыхаться.
She slackened off a little, for it was surprisingly hard work.	Толкать коляску оказалось не так-то легко.
'Ay! slower!' said the man at her side, with a faint smile of his eyes.	- Потише, потише, - проговорил идущий рядом Меллорс, чуть улыбнувшись глазами.
'Are you sure you've not hurt yourself?' she said fiercely.	- А вы уверены, что не надорвались? - спросила она: внутри у нее все клокотало от ярости.
He shook his head.	Он помотал головой.
She looked at his smallish, short, alive hand, browned by the weather.	Конни взглянула на его узкую, подвижную, загорелую руку.
It was the hand that caressed her.	Эта рука ласкала ее.
She had never even looked at it before.	Она никогда раньше не приглядывалась к его рукам.
It seemed so still, like him, with a curious inward stillness that made her want to clutch it, as if she could not reach it.	В них был тот же странный внутренний покой, который исходил от всего его существа. И ей так захотелось взять сейчас его руку и крепко сжать.
All her soul suddenly swept towards him: he was so silent, and out of reach!	Душа ее рванулась к нему: он был так молчалив, так недосягаем.
And he felt his limbs revive.	А он вдруг ощутил, как ожила, напряглась в нем плоть.
Shoving with his left hand, he laid his right on her round white wrist, softly enfolding her wrist, with a caress.	Толкая коляску левой рукой, правую он опустил на ее белое, округлое запястье и стал ласкать.

And the flame of strength went down his back and his loins, reviving him.	И точно огненный язык лизнул его сверху вниз вдоль спины.
And she bent suddenly and kissed his hand.	Конни быстро нагнулась и поцеловала егоруку.
Meanwhile the back of Clifford's head was held sleek and motionless, just in front of them.	И все это в присутствии холеного недвижного затылка Клиффорда.
At the top of the hill they rested, and Connie was glad to let go.	Добравшись до верху, остановились, к радости Конни, передохнуть.
She had had fugitive dreams of friendship between these two men: one her husband, the other the father of her child.	У нее нет-нет и мелькала мысль: хорошо бы эти два мужчины стали друзьями - один ее муж, другой - отец ребенка, чего бы не поладить.
Now she saw the screaming absurdity of her dreams.	Но теперь она убедилась в полной несбыточности этой надежды.
The two males were as hostile as fire and water.	Эти мужчины были противопоказаны один другому, несовместимы, как огонь и вода.
They mutually exterminated one another.	Они готовы были стереть друг друга с лица земли.
And she realized for the first time what a queer subtle thing hate is.	И Конни первый раз в жизни осознала, какое тонкое и сложное чувство ненависть.
For the first time, she had consciously and definitely hated Clifford, with vivid hate: as if he ought to be obliterated from the face of the earth.	Первый раз она отчетливо поняла, что ненавидит Клиффорда, ненавидит лютой ненавистью. Она бы хотела, чтобы он просто перестал существовать.
And it was strange, how free and full of life it made her feel, to hate him and to admit it fully to herself.—'Now I've hated him, I shall never be able to go on living with him,' came the thought into her mind.	И что странно: ненавидя его, честно признаваясь себе в этом, она чувствовала освобождение и жажду жить. "Да, я ненавижу его и жить с ним не буду", - пронеслось у нее в голове.
On the level the keeper could push the chair alone.	На ровной дороге егерю было нетрудно одному толкать кресло.
Clifford made a little conversation with her, to show his complete composure: about Aunt Eva, who was at Dieppe, and about Sir Malcolm, who had written to ask would Connie drive with him in his small car, to Venice, or would she and Hilda go by train.	Чтобы продемонстрировать полнейшее душевное равновесие, Клиффорд завел разговор о семейных делах - тетушке Еве, живущей в Дьеппе, сэре Малькольме, который спрашивал в письме, как Конни поедет в Венецию: с ним в поезде или с Хильдой в ее маленьком авто.
'I'd much rather go by train,' said Connie. 'I don't like long motor drives, especially when there's dust.	- Я, конечно, предпочитаю поезд, - сказала Конни.- Не люблю длинные поездки в автомобиле, летом такая пылища.
But I shall see what Hilda wants.'	Но мне бы хотелось знать и мнение Хильды.
'She will want to drive her own car, and take you with her,' he said. 'Probably!—I must help up here. You've no idea how heavy this chair is.'	- А она, наверное, захочет ехать с тобой. - Скорее всего! Подожди, я помогу, опять начинается подъем. Знаешь, какое тяжелое кресло!
She went to the back of the chair, and plodded side by side with the keeper, shoving up the pink path.	Она опять пошла рядом с егерем, толкая кресло по усыпанной розоватым гравием тропе.

She did not care who saw.	Ее нисколько не волновало, что их могут увидеть вместе.
'Why not let me wait, and fetch Field? He is strong enough for the job,' said Clifford.	- Почему бы не оставить меня здесь и не позвать Филда? Эта работа ему по силам, - сказал Клиффорд.
'It's so near,' she panted.	- Да тут уж близко, - ответила Конни, тяжело дыша.
But both she and Mellors wiped the sweat from their faces when they came to the top.	Но преодолев подъем, опять остановились на отдых, и у нее и у Меллорса пот лил по лицу градом.
It was curious, but this bit of work together had brought them much closer than they had been before.	И странная вещь - поначалу они чувствовали холодную отчужденность, но совместное старание опять сблизило их.
'Thanks so much, Mellors,' said Clifford, when they were at the house door. ' I must get a different sort of motor, that's all.	- Большое спасибо, Меллорс, - проговорил у дверей дома Клиффорд. - Просто надо сменить мотор, вот и все.
Won't you go to the kitchen and have a meal?	Зайдите на кухню, там вас покормят.
It must be about time.'	Время обеденное.
'Thank you, Sir Clifford.	- Благодарю вас, сэр Клиффорд.
I was going to my mother for dinner today, Sunday.'	По воскресеньям я обедаю у матушки.
'As you like.'	- Ну, как знаете.
Mellors slung into his coat, looked at Connie, saluted, and was gone.	Меллорс надел куртку, бросил взгляд на Конни и козырнул.
Connie, furious, went upstairs.	Конни поднялась наверх разъяренная.
At lunch she could not contain her feeling.	За обедом она дала волю чувствам.
'Why are you so abominably inconsiderate, Clifford?' she said to him.	- Почему ты с таким пренебрежением относишься к другим людям?
'Of whom?'	- К кому, например?
'Of the keeper!	- К нашему лесничему.
If that is what you call ruling classes, I'm sorry for you.'	Если это привилегия правящего класса, мне тебя жалко.
'Why?'	- А в чем, собственно, дело?
'A man who's been ill, and isn't strong!	- Человек был тяжело болен. И все еще физически не окреп.
My word, if I were the serving classes, I'd let you wait for service. I'd let you whistle.'	Поверь мне, будь я у тебя в услужении, ты бы насиделся сегодня в лесу в этом идиотском кресле.
'I quite believe it.'	- Охотно верю.
'If he'd been sitting in a chair with paralysed legs, and behaved as you behaved, what would you have done for him?'	- Вообрази, это он сидит в кресле с парализованными ногами и ведет себя как ты сегодня, интересно, что бы ты сделал на его месте?

'My dear evangelist, this confusing of persons and personalities is in bad taste.'	- Моя дорогая христианочка, это смешение людей и личностей отдает дурным тоном.
'And your nasty, sterile want of common sympathy is in the worst taste imaginable.	- А твое гнусное чистоплюйское презрение к людям отдает, отдает...
Noblesse oblige! You and your ruling class!'	Даже слов не нахожу. Ты и твой правящий класс с этим вечным noblesse oblige [положение обязывает (фр.)].
'And to what should it oblige me?	- К чему же мое положение обязывает меня?
To have a lot of unnecessary emotions about my game-keeper?	Питать никому не нужное сострадание к моему лесничему?
I refuse.	Нет уж, увольте.
I leave it all to my evangelist.'	Уступаю это моей жене - воинствующей христианке.
'As if he weren't a man as much as you are, my word!'	- Господи, он ведь такой же человек, как и ты.
'My game-keeper to boot, and I pay him two pounds a week and give him a house.'	- Мой лесничий мне служит, я плачу ему два фунта в неделю и даю кров. Что еще надо?
Pay him!	- Плачу!
What do you think you pay for, with two pounds a week and a house?'	За что ты ему платишь эти два фунта плюс кров?
'His services.'	- За его службу.
Bah!	- Служба!
I would tell you to keep your two pounds a week and your house.'	Я бы на его месте сказала тебе, не нужны мне ни ваши фунты, ни ваш кров.
'Probably he would like to: but can't afford the luxury!'	- Вероятно, и он бы не прочь это сказать. Да не может позволить себе такой роскоши.
'You, and rule!' she said. 'You don't rule, don't flatter yourself.	- И это значит управлять людьми! Нет, тебе это не дано, не обольщайся!
You have only got more than your share of the money, and make people work for you for two pounds a week, or threaten them with starvation.	Просто слепая судьба послала тебе больше денег, чем другим. Вот ты и нанимаешь людей работать на себя за два фунта в неделю пол угрозой голодной смерти.
Rule! What do you give forth of rule?	И это называется управление. Никому от тебя никакой пользы.
Why, you re dried up!	Ты - бесчувственный сухарь.
You only bully with your money, like any Jew or any Schieber!'	Носишься со своими деньгами, как обыкновенный жид.
'You are very elegant in your speech, Lady Chatterley!'	- Очень элегантно изволите выражаться, леди Чаттерли.
'I assure you, you were very elegant altogether out there in the wood. I was utterly ashamed of you.	- У веряю тебя, ты был не менее элегантен сегодня в лесу. Мне стыдно, безумно стыдно за тебя.
Why, my father is ten times the human being you are: you gentleman!'	Мой отец во сто раз человечнее тебя, прирожденного аристократа.

He reached and rang the bell for Mrs Bolton.	Он потянулся к звонку пригласить миссис Болтон.
But he was yellow at the gills.	Вид у него был явно обиженный.
She went up to her room, furious, saying to herself: 'Him and buying people!	Конни пошла наверх, шепча про себя в ярости: "Покупать людей!
Well, he doesn't buy me, and therefore there's no need for me to stay with him.	Дудки, меня-то он не купил. И я не обязана жить с ним под одной крышей.
Dead fish of a gentleman, with his celluloid soul!	Дохлый джентльменишко с гуттаперчевой душой.
And how they take one in, with their manners and their mock wistfulness and gentleness.	А как они умеют пускать пыль в глаза своими манерами, ученостью, благородством.
They've got about as much feeling as celluloid has.'	На самом-то деле душа у них пустая, как мыльный пузырь!"
She made her plans for the night, and determined to get Clifford off her mind.	Наверху ее мысли переключились на более приятный предмет - как уйти вечером из дому, чтобы никто не заметил. И постепенно злость ее на Клиффорда прошла.
She didn't want to hate him.	Глупо тратить на него нервы, глупо ненавидеть его.
She didn't want to be mixed up very intimately with him in any sort of feeling.	Самое разумное - не питать к нему никаких чувств.
She wanted him not to know anything at all about herself: and especially, not to know anything about her feeling for the keeper.	И, конечно, не посвящать его в их с Меллорсом любовь.
This squabble of her attitude to the servants was an old one.	Сегодняшняя ссора имела долгую историю.
He found her too familiar, she found him stupidly insentient, tough and indiarubbery where other people were concerned.	Он всегда корил ее тем, что она слишком фамильярна со слугами, она же считала его высокомерное отношение к простым людям глупым, черствым и бессмысленным.
She went downstairs calmly, with her old demure bearing, at dinner-time.	И Конни сошла вниз в своем обычном, покойном и серьезном, настроении.
He was still yellow at the gills: in for one of his liver bouts, when he was really very queer.—He was reading a French book.	У Клиффорда же не на шутку разыгралась желчь. И чтобы успокоиться, он взялся за чтение. Конни заметила, что в руках у него французская книга.
'Have you ever read Proust?' he asked her.	- Ты читала Пруста? - спросил Клиффорд, подымая глаза от страницы.
'I've tried, but he bores me.'	- Пыталась, но он навевает на меня сон.
'He's really very extraordinary.'	- И все-таки это замечательный писатель.
'Possibly! But he bores me: all that sophistication! He doesn't have feelings, he only has streams of words about feelings.	- Возможно, но скучен невероятно. Сплошное умствование; никаких эмоций. Только поток слов, описывающих эмоции.
I'm tired of self-important mentalities.'	Я так устала от этих самодовлеющих умников.
'Would you prefer self-important animalities?'	- Ты предпочитаешь самодовлеющих дураков?

'Perhaps!	- Не знаю.
But one might possibly get something that wasn't self-important.'	Но ведь в жизни имеется, наверное, что-то среднее.
'Well, I like Proust's subtlety and his well-bred anarchy.'	- Может, и имеется. А я люблю Пруста за его утонченный, с хорошими манерами анархизм.
'It makes you very dead, really.'	- Что и превращает тебя в мумию.
'There speaks my evangelical little wife.'	- Слова, достойные доброй христианки.
They were at it again, at it again!	Опять ссора!
But she couldn't help fighting him.	Она просто не может не вступить с ним в пререкания.
He seemed to sit there like a skeleton, sending out a skeleton's cold grizzly will against her.	Вот он сидит перед ней, полуживой мертвец, и хочет подчинить ее своей воле.
Almost she could feel the skeleton clutching her and pressing her to its cage of ribs.	Она почти физически ощутила ледяные объятия скелета, прижимающего ее к своим ребрам.
He too was really up in arms: and she was a little afraid of him.	Но если говорить честно, он всегда с ней во всеоружии, и она его немного побаивается.
She went upstairs as soon as possible, and went to bed quite early.	При первой возможности Конни поднялась наверх и рано легла спать.
But at half past nine she got up, and went outside to listen.	В половине десятого она встала и вышла из спальни, прислушалась.
There was no sound.	В доме ни звука.
She slipped on a dressing-gown and went downstairs.	Накинув халат, спустилась вниз.
Clifford and Mrs Bolton were playing cards, gambling.	Клиффорд с миссис Болтон играли в карты на деньги.
They would probably go on until midnight.	Они наверное, засидятся до глубокой ночи.
Connie returned to her room, threw her pyjamas on the tossed bed, put on a thin tennis-dress and over that a woollen day-dress, put on rubber tennis-shoes, and then a light coat.	Конни вернулась к себе в комнату, бросила пижаму на смятую постель. Надела тонкую ночную сорочку, поверх - шерстяное платье, всунула ноги в легкие туфли и накинула пальто.
And she was ready. If she met anybody, she was just going out for a few minutes.	Она готова идти, если кто Встретится, она вышла подышать воздухом перед сном.
And in the morning, when she came in again, she would just have been for a little walk in the dew, as she fairly often did before breakfast.	Если попадется кто-нибудь утром на обратном пути, она гуляет по росе до завтрака, по обыкновению.
For the rest, the only danger was that someone should go into her room during the night.	Единственная опасность - вдруг кто-нибудь зайдет ночью к ней в спальню.
But that was most unlikely: not one chance in a hundred.	Но это вряд ли случится - один шанс из ста.
Betts had not locked up.	Беттс еще не запер двери.
He fastened up the house at ten o'clock, and unfastened it again at seven in the morning.	Он запирает дом в десять вечера, а отпирает в семь утра.

She slipped out silently and unseen.	Конни выскользнула из дому неслышно, никем не замеченная.
There was a half-moon shining, enough to make a little light in the world, not enough to show her up in her dark-grey coat.	В свете полумесяца виднелись очертания кустов, деревьев, но ее серое платье сливалось с ночными тенями.
She walked quickly across the park, not really in the thrill of the assignation, but with a certain anger and rebellion burning in her heart. It was not the right sort of heart to take to a love-meeting.	Она быстро шла по парку, занятая не предстоящим свиданием, а той бурей, что кипела в ее груди. С такой бурей на любовные свидания не ходят.
But ю la guerre comme ю la guerre!	Но a la guerre comme a la guerre! [на войне, как на войне (фр.)]
Chapter 14	14
When she got near the park-gate, she heard the click of the latch.	Не доходя до калитки, она услыхала звук щеколды.
He was there, then, in the darkness of the wood, and had seen her!	Значит, он стоял там под покровом ночной тьмы, среди деревьев, и видел, как она шла.
'You are good and early,' he said out of the dark. 'Was everything all right?'	- Ты пришла рано, как обещала, - раздался из темноты голос. - Все в порядке?
'Perfectly easy.'	- Все.
He shut the gate quietly after her, and made a spot of light on the dark ground, showing the pallid flowers still standing there open in the night.	Он тихонько затворил калитку и направил луч фонарика на темную землю, высвечивая лепестки цветов, которые еще не закрыли на ночь свои чашечки.
They went on apart, in silence.	Они шли молча, поодаль друг от друга.
'Are you sure you didn't hurt yourself this morning with that chair?' she asked.	- Ты ничего не повредил себе утром, когда толкал это кресло?
'No, no!'	- Нет, конечно!
'When you had that pneumonia, what did it do to you?'	- А воспаление легких оставило какие-нибудь последствия?
'Oh nothing! it left my heart not so strong and the lungs not so elastic.	- Ничего страшного. Сердце стало пошаливать, и легкие не такие эластичные.
But it always does that.'	Но это дело обыкновенное.
'And you ought not to make violent physical efforts?'	- Значит, тебе нельзя делать тяжелой работы?
'Not often.'	- Изредка можно.
She plodded on in an angry silence.	Конни опять погрузилась в сердитое молчание.
'Did you hate Clifford?' she said at last.	- Ты ненавидишь Клиффорда? - наконец проговорила она.
Hate him, no!	- Ненавижу? Нет, конечно.
I've met too many like him to upset myself hating him.	С какой стати питать такие вредные чувства?
I know beforehand I don't care for his sort, and I let it go at that.'	Я хорошо знаю этот тип. На таких людей не надо обращать внимания.

'What is his sort?'	- А что это за тип?
'Nay, you know better than I do.	- Тебе он лучше известен, чем мне.
The sort of youngish gentleman a bit like a lady, and no balls.'	Это - моложавый, немного женственный мужчина, начисто лишенный мужского естества.
'What balls?'	- А что это значит?
'Balls! A man's balls!'	- То и значит. Секса для них не существует.
She pondered this.	Конни задумалась.
'But is it a question of that?' she said, a little annoyed.	- По-твоему, все дело в этом? - спросила она с легким раздражением.
'You say a man's got no brain, when he's a fooname = "note" and no heart, when he's mean; and no stomach when he's a funker.	- Если у мужчины нет мозгов, он дурак, если нет сердца - злодей, если нет желчи - тряпка.
And when he's got none of that spunky wild bit of a man in him, you say he's got no balls.	Если же мужчина не способен взорваться, как туго закрученная пружина, мы говорим - в нем нет мужского естества.
When he's a sort of tame.'	Это не мужчина, а пай-мальчик.
She pondered this.	Конни опять задумалась.
'And is Clifford tame?' she asked.	- Выходит, Клиффорд - пай-мальчик?
'Tame, and nasty with it: like most such fellows, when you come up against 'em.'	- Да, и к тому же несносен, как-все мужчины этого типа.
'And do you think you're not tame?'	- А ты, конечно, не пай-мальчик?
'Maybe not quite!'	- Не совсем.
At length she saw in the distance a yellow light.	Наконец вдали засветился огонек.
She stood still.	Конни остановилась.
'There is a light!' she said.	- У тебя огонь? - спросила она.
'I always leave a light in the house,' he said.	- Я всегда оставляю свет, когда ухожу.
She went on again at his side, but not touching him, wondering why she was going with him at all.	Дальше пошли рядом, не касаясь друг друга. Чего ради она идет к нему, не переставала спрашивать себя Конни.
He unlocked, and they went in, he bolting the door behind them.	Он открыл дверь, они вошли, и он сейчас же запер дверь на задвижку.
As if it were a prison, she thought!	"Как в тюрьме", - мелькнуло в голове у Конни.
The kettle was singing by the red fire, there were cups on the table.	Чайник на огне выводил свою песню, стол был уже накрыт.
She sat in the wooden arm-chair by the fire. It was warm after the chill outside.	Она села в жесткое кресло у очага, наслаждаясь теплом после ночной прохлады.
'I'll take off my shoes, they are wet,' she said. She sat with her stockinged feet on the bright steel fender.	- Я сниму туфли, они насквозь мокрые, - сказала она и поставила ноги в чулках на решетку, начищенную до блеска.
He went to the pantry, bringing food: bread and butter and pressed tongue.	Меллорс принес из кладовки хлеб; масло и копченые языки.

She was warm: she took off her coat. He hung it on the door.	Конни скоро согрелась, сняла пальто, он повесил его на дверь.
' Shall you have cocoa or tea or coffee to drink?' he asked.	- Что будешь пить: какао, кофе или чай? - спросил он.
'I don't think I want anything,' she said, looking at the table. 'But you eat.'	- Ничего не буду, - ответила она, взглянув на чашки, стоявшие на столе. - А ты что-нибудь съешь.
'Nay, I don't care about it. I'll just feed the dog.'	- Я тоже не хочу. Вот собаку пора кормить.
He tramped with a quiet inevitability over the brick floor, putting food for the dog in a brown bowl. The spaniel looked up at him anxiously.	Он без смущения затопал по кирпичному полу и положил в миску еды. Собака тревожно взглянула на него и отвернулась.
'Ay, this is thy supper, tha nedna look as if tha wouldna get it!' he said.	- Что морду воротишь? Это твоя еда. Ни с чем, матушка, права будешь, съешь.
He set the bowl on the stairfoot mat, and sat himself on a chair by the wall, to take off his leggings and boots.	Он поставил миску на коврик у лестницы, а сам сел на стул, стоявший у стенки, и стал снимать гетры с ботинками.
The dog instead of eating, came to him again, and sat looking up at him, troubled.	Но собака не стала есть, подошла к нему, села и, задрав морду, жалобно уставилась на него.
He slowly unbuckled his leggings.	Он медленно расстегивал пряжки на гетрах.
The dog edged a little nearer.	Собака еще ближе подвинулась к нему.
'What's amiss wi' thee then? Art upset because there's somebody else here? Tha'rt a female, tha art! Go an' eat thy supper.'	- Что с тобой? Ты нервничаешь, потому что в доме чужой? Но это просто женщина. Так что иди и трескай, что дали.
He put his hand on her head, and the bitch leaned her head sideways against him.	Он погладил собаку по голове, и она потерлась мордой о его колено.
He slowly, softly pulled the long silky ear. 'There!' he said. 'There! Go an' eat thy supper! Go!'	Он медленно, мягко подергал длинное шелковистое ухо. - Иди! - приказал он. - Иди и ешь свой ужин. Иди!
He tilted his chair towards the pot on the mat, and the dog meekly went, and fell to eating.	Он придвинул стул, на котором сидел, к коврику, где стояла миска; собака не спеша подошла к ней и стала есть.
'Do you like dogs?' Connie asked him.	- Ты любишь собак? - спросила Конни.
'No, not really.	- Не сказал бы.
They're too tame and clinging.'	Слишком они ручные, слишком привязчивы.
He had taken off his leggings and was unlacing his heavy boots.	Наконец он стянул гетры и стал расшнуровывать тяжелые ботинки.
Connie had turned from the fire.	Конни отвернулась от огня.
How bare the little room was!	Как убого обставлена комната!
Yet over his head on the wall hung a hideous enlarged photograph of a young married couple, apparently him and a bold-faced young woman, no doubt his wife.	И только одно украшение - увеличенная фотография молодой четы на стене; по-видимому, он с женой, лицо у молодой-женщины вздорное и самоуверенное.
'Is that you?' Connie asked him.	- Это ты? - спросила Конни.

He twisted and looked at the enlargement above his head.	Он повернулся чуть не на девяносто градусов и взглянул на фотографию, висевшую у него над головой.
'Ay! Taken just afore we was married, when I was twenty-one.'	- Да! Это мы перед свадьбой. Мне здесь двадцать один год.
He looked at it impassively.	Он смотрел на фотографию пустыми глазами.
Do you like it?' Connie asked him.	- Тебе она нравится? - спросила Конни.
'Like it? No! I never liked the thing.	- Нравится? Конечно нет! Мне она никогда не нравилась.
But she fixed it all up to have it done, like.'	Жена настояла, чтобы мы сфотографировались вот так, вместе.
He returned to pulling off his boots.	И он принялся опять за свои ботинки.
'If you don't like it, why do you keep it hanging there? Perhaps your wife would like to have it,' she said.	- Если она тебе не нравится, зачем ты ее здесь держишь? Отдал бы жене.
He looked up at her with a sudden grin. ' She carted off iverything as was worth taking from th' 'ouse,' he said. 'But she left that!'	- Она взяла из дома все, что хотела, - сказал он, неожиданно улыбнувшись. - А это оставила.
'Then why do you keep it? for sentimental reasons?'	- Тогда почему ты ее не снимешь? Как воспоминание?
'Nay, I niver look at it.	- Нет. Я никогда на нее не гляжу.
I hardly knowed it wor theer.	Я даже забыл, что она здесь висит.
It's bin theer sin' we come to this place.'	Она здесь с первого дня, как мы сюда въехали.
'Why don't you burn it?' she said.	- А почему бы ее не сжечь?
He twisted round again and looked at the enlarged photograph.	Он опять повернулся и взглянул на фотографию.
It was framed in a brown-and-gilt frame, hideous.	Она была в чудовищной коричневой с золотом рамке.
It showed a clean-shaven, alert, very young-looking man in a rather high collar, and a somewhat plump, bold young woman with hair fluffed out and crimped, and wearing a dark satin blouse.	С нее смотрел гладко выбритый, напряженный, очень молодой парень в довольно высоком воротнике, а рядом - пухлая, с задиристым лицом девушка, с взбитыми завитыми волосами, в темной атласной блузке.
'It wouldn't be a bad idea, would it?' he said.	- Неплохая мысль, - сказал он.
He had pulled off his boots, and put on a pair of slippers. He stood up on the chair, and lifted down the photograph.	Стащив, наконец, ботинки, он надел шлепанцы, затем встал на стул и снял фотографию.
It left a big pale place on the greenish wall-paper.	Под ней на бледно-зеленых обоях осталось более яркое пятно.
'No use dusting it now,' he said, setting the thing against the wall.	- Пыль можно не вытирать, - сказал он, поставив фотографию к стене.
He went to the scullery, and returned with hammer and pincers.	Принес из моечной молоток с клещами.

Sitting where he had sat before, he started to tear off the back-paper from the big frame, and to pull out the sprigs that held the backboard in position, working with the immediate quiet absorption that was characteristic of him.	И, сев на тот же стул, принялся отдирать бумагу с другой стороны рамки, вынул гвоздики, удерживающие заднюю планку; работал он аккуратно, со спокойной сосредоточенностью, так характерной для него.
He soon had the nails out: then he pulled out the backboards, then the enlargement itself, in its solid white mount.	И наконец-то, сняв планку, извлек самое фотографию.
He looked at the photograph with amusement. ' Shows me for what I was, a young curate, and her for what she was, a bully,' he said. ' The prig and the bully!'	- Вот каким я тогда был, - проговорил он, вглядываясь с изумлением в забытый снимок. -Молодой пастор-тихоня и бой-баба.
'Let me look!' said Connie.	- Дай, я посмотрю.
He did look indeed very clean-shaven and very clean altogether, one of the clean young men of twenty years ago.	На фотографии он был весь чистенький, гладко выбритый, опрятный. Один из тех чистеньких молодых людей, каких было много лет двадцать назад.
But even in the photograph his eyes were alert and dauntless.	Но и тогда, свидетельствовала фотография, глаза у него смотрели живо и бесстрашно.
And the woman was not altogether a bully, though her jowl was heavy. There was a touch of appeal in her.	А женщина была не просто "бой-баба"; несмотря на тяжелый подбородок, в ней была своя женская привлекательность.
'One never should keep these things,' said Connie. That one shouldn't! One should never have them made!'	- Такие вещи нельзя хранить, - сказала Конни. -Так вообще сниматься нельзя.
He broke the cardboard photograph and mount over his knee, and when it was small enough, put it on the fire.	Поломав о колено паспарту вместе с фотографией на мелкие кусочки, он аккуратно положил их на огонь, проговорив при этом:
'It'll spoil the fire though,' he said.	"Как бы не загасить".
The glass and the backboard he carefully took upstairs.	Стекло с задней планкой по-хозяйски отнес наверх.
The frame he knocked asunder with a few blows of the hammer, making the stucco fly.	Затем несколькими ударами молотка разбил раму, усеяв пол осколками гипса.
Then he took the pieces into the scullery.	Все не спеша собрал и отнес в моечную.
'We'll burn that tomorrow,' he said. 'There's too much plaster-moulding on it.'	- Завтра сожгу, - сказал он, вернувшись. - А то сейчас задохнемся.
Having cleared away, he sat down.	Наведя порядок, он опять сел.
'Did you love your wife?' she asked him. 'Love?' he said. 'Did you love Sir Clifford?'	- Ты любил жену? - спросила Конни. - Любил? А ты любила сэра Клиффорда?
But she was not going to be put off.	Но Конни не дала себя сбить.
'But you cared for her?' she insisted.	- Она тебе нравилась?
'Cared?' He grinned.	- Нравилась? - усмехнулся он.
'Perhaps you care for her now,' she said.	- Может, она тебе и сейчас нравится?

'Me!' His eyes widened. 'Ah no, I can't think of her,' he said quietly.	- И сейчас? - он посмотрел на нее, подняв брови. -Я даже подумать о ней не могу, - тихо проговорил он.
'Why?'	- Почему?
But he shook his head.	Но он только помотал головой.
'Then why don't you get a divorce? She'll come back to you one day,' said Connie.	- Тогда почему вы не разведетесь? Она ведь может в один прекрасный день вернуться.
He looked up at her sharply.	Он остро взглянул на нее.
'She wouldn't come within a mile of me. She hates me a lot worse than I hate her.'	- Она обходит меня за тысячу миль. Она ненавидит меня сильнее, чем я ее.
'You'll see she'll come back to you.'	- Вот увидишь, она еще вернется к тебе.
'That she never will. That's done! It would make me sick to see her.'	- Никогда. С этим кончено. Меня от одного ее вида с души воротит.
'You will see her. And you're not even legally separated, are you?'	- Ты еще с ней столкнешься! По закону вы муж и жена, да?
'No.'	- Да.
'Ah well, then she'll come back, and you'll have to take her in.'	- Ну вот. Значит, она вернется. И тебе придется взять ее обратно.
He gazed at Connie fixedly. Then he gave the queer toss of his head.	Он пристально поглядел на нее. Потом как-то странно тряхнул головой.
'You might be right.	- Ты, наверное, права.
I was a fool ever to come back here.	Даже возвращаться сюда было глупо.
But I felt stranded and had to go somewhere. A man's a poor bit of a wastrel blown about.	Но тогда все ополчилось против меня. И деваться мне было некуда. Нашему брату порой лихо приходится.
But you're right. I'll get a divorce and get clear.	Да, ты права. Надо было давно развестись. Вот разведусь и буду опять свободен.
I hate those things like death, officials and courts and judges. But I've got to get through with it. I'll get a divorce.'	Но как я ненавижу все эти суды, судейских крючков. А без них развода не получить.
And she saw his jaw set.	Он стиснул зубы так, что заходили желваки.
Inwardly she exulted. 'I think I will have a cup of tea now,' she said.	А Конни слушала и радовалась в душе. - Я, пожалуй, выпью чашку чая, - сказала она.
He rose to make it. But his face was set.	Он встал заварить чай. Но лицо его не смягчилось.
As they sat at table she asked him:	Уже сидя за столом, она спросила его:
'Why did you marry her? She was commoner than yourself.	- Почему ты на ней женился? Она совсем простолюдинка.
Mrs Bolton told me about her. She could never understand why you married her.'	Миссис Болтон рассказывала мне про нее. Она никогда не могла понять, что ты в ней нашел.
He looked at her fixedly.	Он опять пристально посмотрел на нее и сказал:

'I'll tell you,' he said. 'The first girl I had, I began with when I was sixteen.	- Я тебе объясню. Первая любовь у меня была в шестнадцать лет.
She was a school-master's daughter over at Ollerton, pretty, beautiful really.	Она была дочкой учителя из Оллертона, очень хорошенькая, даже красивая.
I was supposed to be a clever sort of young fellow from Sheffield Grammar School, with a bit of French and German, very much up aloft.	Я кончил в Шеффилде среднюю школу и был подающим надежды юношей. Знал немного немецкий, французский. И, разумеется, витал в небесах.
She was the romantic sort that hated commonness.	А эта, романтическая душа, терпеть не могла обыденности.
She egged me on to poetry and reading: in a way, she made a man of me.	Она читала мне стихи, учила любить их, любить книги, словом, старалась сделать из меня человека.
I read and I thought like a house on fire, for her.	Я читал, размышлял с большим рвением, и все благодаря ей.
And I was a clerk in Butterley offices, thin, white-faced fellow fuming with all the things I read.	Я тогда служил клерком в одной из контор Баттерли. Худой, бледный юноша, в голове которого постоянно бродил хмель прочитанного.
And about everything I talked to her: but everything. We talked ourselves into Persepolis and Timbuctoo.	О чем только мы с ней не говорили. В какие дебри не забирались. Только и слышалось -Персеполь, Тимбукту.
We were the most literary-cultured couple in ten counties.	Другую такую литературную пару не сыскать было во всех десяти графствах.
I held forth with rapture to her, positively with rapture. I simply went up in smoke.	Я боготворил ее, курил ей фимиам.
And she adored me.	И она обожала меня.
The serpent in the grass was sex. She somehow didn't have any; at least, not where it's supposed to be.	Но был у нас и камень преткновения - как ты можешь догадаться, это был секс. Вернее, секса совсем не было.
I got thinner and crazier.	Я тощал все сильнее и все сильнее кипятился.
Then I said we'd got to be lovers. I talked her into it, as usual. So she let me.	Наконец, я сказал, что мы должны стать любовниками. И я ее, по обыкновению, уговорил. Мы стали любовниками.
I was excited, and she never wanted it. She just didn't want it.	Я был на седьмом небе, а ей это было не надо. Она просто ничего не хотела.
She adored me, she loved me to talk to her and kiss her: in that way she had a passion for me.	Она обожала меня, восхищалась мной, любила разговаривать со мной, целоваться; и это все.
But the other, she just didn't want. And there are lots of women like her. And it was just the other that I did want.	Остальное ей было не нужно. И таких женщин, как она, много. А мне как раз нужно было остальное.
So there we split. I was cruel, and left her.	Начались ссоры. Я был неумолим и покинул ее.
Then I took on with another girl, a teacher, who had made a scandal by carrying on with a married man and driving him nearly out of his mind.	После этого у меня была другая женщина, учительница; о ней злословили, что она путалась с женатым мужчиной и довела его почти до безумия.

She was a soft, white-skinned, soft sort of a woman, older than me, and played the fiddle.	Это была пухлая белокожая красотка, старше меня, и к тому же недурно играла на скрипке.
And she was a demon. She loved everything about love, except the sex.	И скажу тебе, эта женщина была сам дьявол. Она любила в любви все, кроме секса.
Clinging, caressing, creeping into you in every way: but if you forced her to the sex itself, she just ground her teeth and sent out hate.	Она льнула ко мне, нежничала, осыпала всевозможными ласками, но стоило делу дойти до главного, она стискивала зубы и от нее шли волны ненависти.
I forced her to it, and she could simply numb me with hate because of it.	Я старался перебороть ее, но чувствовал, что ее ненависть буквально замораживает меня.
So I was balked again. I loathed all that.	Так что все опять кончилось плачевно. Мне было очень скверно.
I wanted a woman who wanted me, and wanted it.	Я хотел, чтобы со мной была женщина, которая любила бы меня и все остальное.
Then came Bertha Coutts. They'd lived next door to us when I was a little lad, so I knew 'em all right. And they were common.	И тут появилась Берта Куттс. Когда я был маленьким, Куттсы жили рядом с нами, так что я хорошо их знал. Люди они были совсем простые.
Well, Bertha went away to some place or other in Birmingham; she said, as a lady's companion; everybody else said, as a waitress or something in a hotel.	Ну вот. Берта выросла и уехала в Бирмингем, нашла себе какое-то место. Она утверждала, что компаньонки, но у нас шушукались, что Берта поступила служанкой или еще кем-то в номера.
Anyhow just when I was more than fed up with that other girl, when I was twenty-one, back comes Bertha, with airs and graces and smart clothes and a sort of bloom on her: a sort of sensual bloom that you'd see sometimes on a woman, or on a trolly.	Как бы то ни было, как раз в то время, когда я был по уши сыт учительницей - мне шел тогда двадцать второй год, - Берта вернулась из Бирмингема, вся расфуфыренная, жеманная и довольно-таки соблазнительная.
Well, I was in a state of murder.	А я был к этому времени на грани самоубийства.
I chucked up my job at Butterley because I thought I was a weed, clerking there: and I got on as overhead blacksmith at Tevershalname = "note" shoeing horses mostly.	Бросил свою работу в Баттерли: я считал, что своим тщедушным сложением я обязан сидячей работе клерка. Вернулся в Тивершолл и нанялся старшим кузнецом, подковывал шахтных лошадей.
It had been my dad's job, and I'd always been with him. It was a job I liked: handling horses: and it came natural to me.	Мой отец был коваль, и я часто помогал ему. Я любил эту работу, любил лошадей, и все кое-как наладилось.
So I stopped talking "fine", as they call it, talking proper English, and went back to talking broad.	Я как бы забыл правильный литературный язык. И опять заговорил языком простого народа.
I still read books, at home: but I blacksmithed and had a pony-trap of my own, and was My Lord Duckfoot.	Правда, книги я по-прежнему любил. Так я и кузнечил. У меня была своя двуколка, запряженная пони, и я был сам себе хозяин.
My dad left me three hundred pounds when he died.	Отец после смерти оставил мне триста фунтов.
So I took on with Bertha, and I was glad she was common. I wanted her to be common. I wanted to be common myself.	И я стал гулять с Бертой. Я был рад, что она из низов. Я хотел жить с простой женщиной. И сам хотел опроститься.

Well, I married her, and she wasn't bad.	Ну вот, так она и стала моей женой, и сначала все шло хорошо.
Those other "pure" women had nearly taken all the balls out of me, but she was all right that way.	Мои прежние "чистые" женщины делали все, чтобы истребить во мне "мужское естество". С Бертой же в этом отношении все было в порядке.
She wanted me, and made no bones about it. And I was as pleased as punch. That was what I wanted: a woman who wanted me to fuck her.	Она хотела быть со мной и не выпендривалась. Я был очень доволен. Наконец-то я получил женщину, которая хотела со мной спать.
So I fucked her like a good un.	И я с ней не помнил себя.
And I think she despised me a bit, for being so pleased about it, and bringin' her her breakfast in bed sometimes.	Мне кажется, что она немного презирала меня за это и еще за то, что иногда я даже приносил ей в постель завтрак.
She sort of let things go, didn't get me a proper dinner when I came home from work, and if I said anything, flew out at me. And I flew back, hammer and tongs.	Она-то не очень утруждала себя заботами обо мне: когда я приходил с работы, обеда не было, а если я бывал недоволен, она налетала на меня, как фурия, - я отвечал ей тем же.
She flung a cup at me and I took her by the scruff of the neck and squeezed the life out of her.	Однажды она запустила в меня чашкой, я схватил ее за шиворот и чуть не вытряхнул из нее душу.
That sort of thing!	Дальше - хуже.
But she treated me with insolence.	Скоро она перестала подпускать меня к себе. Скандалила, ругалась.
And she got so's she'd never have me when I wanted her: never. Always put me off, brutal as you like. And then when she'd put me right off, and I didn't want her, she'd come all lovey-dovey, and get me.	А как почувствует, что страсть моя улетучилась, начнет подъезжать ко мне со всякими нежностями, пока не получит свое.
And I always went.	Я никогда не мог устоять.
But when I had her, she'd never come off when I did. Never! She'd just wait.	И она никогда не кончала вместе со мной. Никогда. Выжидала.
If I kept back for half an hour, she'd keep back longer.	Если я оттягивал дело на полчаса, она тянула еще дольше.
And when I'd come and really finished, then she'd start on her own account, and I had to stop inside her till she brought herself off, wriggling and shouting, she'd clutch clutch with herself down there, an' then she'd come off, fair in ecstasy.	А когда я кончал, тут она начинала разводить пары, вопила, извивалась и буквально кусала меня своим телом, пока наконец и сама не подходила к финишу в состоянии чуть не беспамятства.
And then she'd say: That was lovely!	А потом говорила: "Ох, как хорошо!"
Gradually I got sick of it: and she got worse.	Постепенно я стал уставать от этого, а она становилась все упрямее.
She sort of got harder and harder to bring off, and she'd sort of tear at me down there, as if it was a beak tearing at me.	Конец у нее наступал все позже, и к тому же тело ее становилось все жестче, грубее; мне порой казалось, что меня терзает клювом какая-то свирепая птица.

By God, you think a woman's soft down there, like a fig.	Г осподи, считается, что женщина внутри нежная, как цветок.
But I tell you the old rampers have beaks between their legs, and they tear at you with it till you're sick.	Но поверь, у некоторых мерзавок между ногами костяной клюв, и они рвут тебя на куски, так что становится тошно.
Self! Self! Self! all self! tearing and shouting!	И думают только, как ублажить самое себя! Только себя.
They talk about men's selfishness, but I doubt if it can ever touch a woman's blind beakishness, once she's gone that way. Like an old trull!	Вот говорят о мужском эгоизме. Но поверь, мужскому эгоизму далеко до слепого женского эгоизма.
And she couldn't help it.	Берта ничего не могла с собой поделать.
I told her about it, I told her how I hated it.	Я говорил с ней об этом, объяснял, что для меня это невыносимо.
And she'd even try. She'd try to lie still and let me work the business. She'd try.	И она даже пыталась исправиться. Пыталась лежать тихо, предоставив мне самому завершить дело.
But it was no good.	Но из этого ничего не выходило.
She got no feeling off it, from my working.	Мои старания никогда не достигали цели, она ничего не чувствовала.
She had to work the thing herself, grind her own coffee.	Она должна была действовать сама, сама молоть свои кофе.
And it came back on her like a raving necessity, she had to let herself go, and tear, tear, tear, as if she had no sensation in her except in the top of her beak, the very outside top tip, that rubbed and tore.	С ней как бы случалось буйное помешательство, она должна была спустить всех собак и рвать мою плоть.
That's how old whores used to be, so men used to say.	Говорят, так бывает со старыми проститутками.
It was a low kind of self-will in her, a raving sort of self-wilname = "note" like in a woman who drinks.	Это был эгоизм самого низкого пошиба, своеволие безумца или женщины-алкоголички.
Well in the end I couldn't stand it.	В конце концов я просто не мог больше ее выносить.
We slept apart. She herself had started it, in her bouts when she wanted to be clear of me, when she said I bossed her.	Мы стали спать врозь, она сама это предложила во время одной из вспышек ненависти. Ей все мерещилось, что я подчиняю ее себе.
She had started having a room for herself.	Вот она и решила завести себе отдельную спальню.
But the time came when I wouldn't have her coming to my room.	А скоро и я перестал пускать ее к себе.
I wouldn't. 'I hated it. And she hated me.	Я просто не мог больше выносить ее. Я ненавидел ее, а она ненавидела меня.
My God, how she hated me before that child was born!	Господи, как она ненавидела, особенно когда носила этого бедного ребенка.
I often think she conceived it out of hate. Anyhow, after the child was born I left her alone.	Я часто думаю, она и зачала-то его из ненависти ко мне. Словом, когда ребенок родился, мы с ней расстались.

And then came the war, and I joined up.	Тут началась война, меня призвали.
And I didn't come back till I knew she was with that fellow at Stacks Gate.	А вернувшись домой, я узнал, что она живет с каким-то парнем из "Отвальной".
He broke off, pale in the face.	Он замолчал, в лице его не было ни кровинки.
'And what is the man at Stacks Gate like?' asked Connie.	- А что представляет собой этот парень из "Отвальной"? - спросила Конни.
'A big baby sort of fellow, very low-mouthed. She bullies him, and they both drink.'	- Амбал, килограммов девяносто. Он все больше молчит, а она его честит на чем свет стоит. И оба пьют.
'My word, if she came back!'	- Боже мой! Что будет, если она вернется!
'My God, yes! I should just go, disappear again.'	- В самом деле. Выходит, надо бежать отсюда, исчезнуть.
There was a silence. The pasteboard in the fire had turned to grey ash.	Оба замолчали, фотография в очаге стала серым пеплом.
'So when you did get a woman who wanted you,' said Connie, 'you got a bit too much of a good thing.'	- Значит, когда ты получил, чего хотел, тебе это показалось слишком много? - заключила Конни.
'Ay! Seems so!	- Значит, так...
Yet even then I'd rather have her than the never-never ones: the white love of my youth, and that other poison-smelling lily, and the rest.'	И все-таки, если выбирать, я бы предпочел ее фригидным разновидностям - моей первой чистой любви и второй - лилии с ядовитым ароматом, да и прочим тоже.
'What about the rest?' said Connie.	- А что собой представляют прочие?
'The rest? There is no rest.	- Прочие? А прочих не было.
Only to my experience the mass of women are like this: most of them want a man, but don't want the sex, but they put up with it, as part of the bargain.	Мой опыт говорит мне: женщины в большинстве своем любят мужчин, но не любят секс. Они вынуждены мириться с сексом как с одним из непременных условий любви.
The more old-fashioned sort just lie there like nothing and let you go ahead.	Предпочитают старомодный вариант: женщина лежит и не шелохнется, а ты делаешь свое дело.
They don't mind afterwards: then they like you.	В конце концов они ничего не имеют против этого, ведь они любят своего партнера.
But the actual thing itself is nothing to them, a bit distasteful. Add most men like it that way.	Но плотская любовь для них не существует, она оскорбляет их добродетель. И многие мужчины на это согласны.
I hate it.	Я же этого не выношу.
But the sly sort of women who are like that pretend they're not.	Женщины похитрее стараются скрыть безразличие.
They pretend they're passionate and have thrills.	Они притворяются, что умирают от страсти, что они испытывают неземное блаженство.
But it's all cockaloopy. They make it up.	Но это чистый обман. Они просто делают вид.

Then there's the ones that love everything, every kind of feeling and cuddling and going off, every kind except the natural one.	Есть и еще один сорт женщин, те любят все -объятия, поцелуи, последнее содрогание, но чувственность у них разлита по всему телу. Такие женщины предпочитают все способы любви естественному.
They always make you go off when you're not in the only place you should be, when you go off.—Then there's the hard sort, that are the devil to bring off at all, and bring themselves off, like my wife. They want to be the active party.—Then there's the sort that's just dead inside: but dead: and they know it. Then there's the sort that puts you out before you really "come", and go on writhing their loins till they bring themselves off against your thighs.	Они умеют вызвать заключительный аккорд, когда мужчина находится совсем не там, где ему в этот миг положено быть. Бывают очень тугие женщины, их дьявольски трудно довести до финиша. Иной раз они сами себя доводят, как моя жена. И еще есть женщины, у которых внутри мертво, и они знают это. Каких только женщин нет!
But they're mostly the Lesbian sort. It's astonishing how Lesbian women are, consciously or unconsciously. Seems to me they're nearly all Lesbian.'	Или вот женщины-лесбиянки. Выбрасывают мужчину перед самым концом и начинают елозить бедрами до завершения. Удивительно, как много в женщинах лесбиянского, хотя они сами этого и не сознают.
'And do you mind?' asked Connie.	- Тебя это раздражает?
I could kill them. When I'm with a woman who's really Lesbian, I fairly howl in my soul, wanting to kill her.'	- Я бы всех лесбиянок убил. Когда я с женщиной, которая в сущности лесбиянка, я вою в душе и готов убить ее.
'And what do you do?'	- И что же ты делаешь?
'Just go away as fast as I can.'	- Бегу от нее со скоростью света.
'But do you think Lesbian women any worse than homosexual men?'	- Ты полагаешь, что женщины-лесбиянки хуже, чем мужчины-педерасты?
I do! Because I've suffered more from them. In the abstract, I've no idea.	- Разумеется, хуже. Потому что они причиняют более сильные страдания. Впрочем, если говорить честно, не знаю, кто лучше, кто хуже.
When I get with a Lesbian woman, whether she knows she's one or not, I see red. No, no!	Но когда я имею дело с лесбиянкой, неважно, сознающей свой дефект или не сознающей, я прихожу в бешенство и не хочу больше видеть ни одной женщины.
But I wanted to have nothing to do with any woman any more. I wanted to keep to myself: keep my privacy and my decency.'	Я готов всю жизнь довольствоваться собственным обществом, только бы не ронять своего мужского достоинства.
He looked pale, and his brows were sombre.	Он сидел хмурый, бледный как полотно.
'And were you sorry when I came along?' she asked.	- И ты очень огорчился, когда появилась я?
'I was sorry and I was glad.'	- И огорчился и обрадовался.
'And what are you now?'	- И что ты чувствуешь сейчас?
'I'm sorry, from the outside: all the complications and the ugliness and recrimination that's bound to come, sooner or later.	- Меня страшат всякие осложнения: ссоры, взаимные обвинения, нелепые ситуации. Все это непременно будет.
That's when my blood sinks, and I'm low. But when my blood comes up, I'm glad. I'm even triumphant.	Кровь у меня в такие минуты холодеет, накатывает тоска. Когда же кровь играет, я чувствую, что счастлив, даже на седьмом небе.

I was really getting bitter.	Но боюсь, я уже начал становиться мизантропом. Я изверился в любви.
I thought there was no real sex left: never a woman who'd really "come" naturally with a man: except black women, and somehow, well, we're white men: and they're a bit like mud.'	Мне казалось, что нет больше на земле женщин, кроме негритянок, с которыми возможен естественный половой акт. Но мы все-таки белые люди, и негритянки для нас точно вымазаны смолой.
'And now, are you glad of me?' she asked.	- Ну, а теперь? Ты рад, что у тебя есть я?
'Yes! When I can forget the rest.	- Конечно рад. Когда забываю обо всех остальных женщинах.
When I can't forget the rest, I want to get under the table and die.'	А забыть их очень трудно. Поэтому мне хочется залезть под стол и там умереть.
'Why under the table?'	- Почему под стол?
'Why?' he laughed. 'Hide, I suppose. Baby!'	- Почему? - Он рассмеялся. - Чтобы спрятаться ото всех, наверное. Знаешь, как делают дети.
'You do seem to have had awful experiences of women,' she said.	- Какой же у тебя тяжелый опыт отношений с женщинами!
'You see, I couldn't fool myself. That's where most men manage.	- Видишь ли, я не умею тешить себя самообманом. Многие мужчины умеют.
They take an attitude, and accept a lie. I could never fool myself.	Они согласны мириться с ложью, с любым маскарадом. Меня же самообман никогда не спасал.
I knew what I wanted with a woman, and I could never say I'd got it when I hadn't.'	Я всегда знал, чего хочу от женщины, и, если не получал этого, никогда не говорил, что получаю.
'But have you got it now?'	- А теперь ты это получаешь?
'Looks as if I might have.'	- Похоже, что да.
'Then why are you so pale and gloomy?'	- Тогда почему ты такой бледный и злой?
'Bellyful of remembering: and perhaps afraid of myself.'	- По маковку полон воспоминаниями. И, возможно, боюсь самого себя.
She sat in silence.	Конни сидела молча.
It was growing late.	Время уже близилось к полуночи.
'And do you think it's important, a man and a woman?' she asked him.	- А ты правда считаешь, что это очень важно -мужчина и женщина?
For me it is.	- Да, для меня очень.
For me it's the core of my life: if I have a right relation with a woman.'	Для меня в этом смысл жизни. В любви к женщине, в естественных с ней отношениях.
'And if you didn't get it?'	- Ну, а когда у тебя их нет, что ты делаешь?
Then I'd have to do without.'	- Обхожусь без них.
Again she pondered, before she asked: 'And do you think you've always been right with women?'	Конни опять подумала и спросила: - А ты считаешь, что сам ты всегда правильно ведешь себя с женщинами?

'God, no! I let my wife get to what she was: my fault a good deal. I spoilt her. And I'm very mistrustful. You'll have to expect it.	- Нет, конечно! В том, что случилось с моей женой, виноват я. В значительной степени виноват: это я испортил ее.
It takes a lot to make me trust anybody, inwardly. So perhaps I'm a fraud too.	И еще я очень недоверчив. Ты должна это помнить.
I mistrust. And tenderness is not to be mistaken.'	Чтобы я до конца поверил женщине - даже не знаю, что нужно. Так что, может, я и сам не стою доверия.
She looked at him.	Я просто не верю женщинам, и все. Боюсь притворства.
'You don't mistrust with your body, when your blood comes up,' she said. 'You don't mistrust then, do you?'	Конни искоса посмотрела на него.
'No, alas! That's how I've got into all the trouble. And that's why my mind mistrusts so thoroughly.'	- Но ты ведь доверяешь своему телу, своей плоти?- сказала она.
'Let your mind mistrust. What does it matter!'	- Увы, доверяю. От этого все мои беды. Именно поэтому мой ум так недоверчив.
The dog sighed with discomfort on the mat.	- Ну и пусть недоверчив. Какое это имеет значение?
The ash-clogged fire sank.	Укладываясь поудобнее на подстилке, Флосси тяжело вздохнула.
'We are a couple of battered warriors,' said Connie.	Огонь в очаге догорел, оставив тлеть подернутые золой угли.
'Are you battered too?' he laughed. 'And here we are returning to the fray!'	- Мы с тобой два израненных воина, - сказала Конни.
'Yes! I feel really frightened.'	- Ты тоже изранена? - рассмеялся он. - И вот мы опять лезем в драку.
'Ay!'	- Да! И мне по-настоящему страшно.
He got up, and put her shoes to dry, and wiped his own and set them near the fire. In the morning he would grease them.	- Еще бы!
He poked the ash of pasteboard as much as possible out of the fire. 'Even burnt, it's filthy,' he said.	Он встал, поставил ее туфли сушиться, вытер свои и подвинул их ближе к очагу, утром он смажет их жиром.
Then he brought sticks and put them on the hob for the morning.	Взял кочергу и выгреб обгоревшие остатки рамки. - Мне даже угли от этой рамки противны, - сказал он.
Then he went out awhile with the dog.	Затем принес хворосту, положил на пол к завтрашнему утру.
When he came back, Connie said: 'I want to go out too, for a minute.'	И вышел прогулять собаку. - Я бы тоже хотела выйти ненадолго, - сказала Конни, когда он вернулся.
She went alone into the darkness. There were stars overhead. She could smell flowers on the night air.	Она вышла одна в темноту. Высоко в небе горели звезды. В ночном воздухе сильно пахло цветами.

And she could feel her wet shoes getting wetter again.	Ее мокрые туфли промокли еще сильнее.
But she felt like going away, right away from him and everybody.	Но она чувствовала отъединенность от всех - и от него.
It was chilly. She shuddered, and returned to the house. He was sitting in front of the low fire.	Ночь была свежая. Она зябко поежилась и вернулась в дом.
'Ugh! Cold!' she shuddered.	- Холодно, - сказала она, дернув плечами.
He put the sticks on the fire, and fetched more, till they had a good crackling chimneyful of blaze.	Он подбросил на угли хворосту, принес еще, и в очаге, весело треща, занялось пламя.
The rippling running yellow flame made them both happy, warmed their faces and their souls.	Его желтые пляшущие языки, согрели не только их щеки, но и души.
'Never mind!' she said, taking his hand as he sat silent and remote. 'One does one's best.'	- Выбрось все из головы, - сказала Конни. Егерь сидел молча, неподвижно. Взяв в ладони его руку, она прибавила: - Постарайся.
'Ay!' He sighed, with a twist of a smile.	- У-гу, - вздохнул он, чуть скривив рот в улыбке.
She slipped over to him, and into his arms, as he sat there before the fire.	Конни тихо подошла и скользнула ему на колени, поближе к огню.
'Forget then!' she whispered. 'Forget!'	- Забудь все, - шепнула она ему. - Забудь.
He held her close, in the running warmth of the fire.	Он крепко прижал ее к себе; так они сидели молча, чувствуя наплывающее из очага тепло.
The flame itself was like a forgetting.	Лепестки пламени казались Конни цветком забвения.
And her soft, warm, ripe weight!	Легкая сладостная тяжесть ее теплого тела кружила ему голову.
Slowly his blood turned, and began to ebb back into strength and reckless vigour again.	Кровь снова начала бурлить, пробуждая безрассудные, неуправляемые силы.
'And perhaps the women really wanted to be there and love you properly, only perhaps they couldn't. Perhaps it wasn't all their fault,' she said.	- А может, эти женщины и хотели быть с тобой, любить тебя по-настоящему, да просто у них не получалось. Может, их вины-то и нет, -сказала Конни.
'I know it.	- Да, это верно. Я знаю.
Do you think I don't know what a broken-backed snake that's been trodden on I was myself!'	Я и сам был тогда как змея с перебитым хребтом.
She clung to him suddenly.	Конни вдруг крепко прижалась к нему.
She had not wanted to start all this again. Yet some perversity had made her.	Ей не хотелось начинать все сначала, но что-то все время подзуживало ее.
'But you're not now,' she said. 'You're not that now: a broken-backed snake that's been trodden on.'	- Теперь все по-другому, - проговорила она. -Ты ведь больше не чувствуешь себя как змея с перебитым хребтом?
I don't know what I am.	- Я не знаю, что чувствую.
There's black days ahead.'	Знаю только, впереди у нас черные дни.
'No!' she protested, clinging to him. 'Why? Why?'	- Нет, нет! Что ты говоришь! - запротестовала она.

'There's black days coming for us all and for everybody,' he repeated with a prophetic gloom.	- Близятся черные дни - для нас и вообще для всех, - повторил он свое мрачное пророчество.
'No! You're not to say it!'	- Ничего подобного! Как ты смеешь это говорить!
He was silent. But she could feel the black void of despair inside him.	Егерь молчал. Но она чуяла в его душе черную пустоту отчаяния.
That was the death of all desire, the death of all love: this despair that was like the dark cave inside the men, in which their spirit was lost.	Оно было смертью для всех желаний, смертью для самой любви. Это отчаяние подобно бездонной воронке, которая затягивает в себя душевные силы, всего человека.
'And you talk so coldly about sex,' she said. 'You talk as if you had only wanted your own pleasure and satisfaction.'	- Ты так холодно говоришь о любви, - посетовала она. - Так, словно для тебя важно только свое удовольствие, свое удовлетворение.
She was protesting nervously against him.	Конни очень разволновалась.
'Nay!' he said. 'I wanted to have my pleasure and satisfaction of a woman, and I never got it: because I could never get my pleasure and satisfaction of her unless she got hers of me at the same time.	- Ничего подобного, - ответил он. - Я всегда думал и о женщине. Я не получал ни удовольствия, ни удовлетворения, если женщина не получала того же вместе со мной.
And it never happened. It takes two.'	А этого ни разу не было. Для полного счастья нужно одновременное удовлетворение двоих.
'But you never believed in your women. You don't even believe really in me,' she said.	- Но ты никогда не верил своим женщинам. Ты даже мне не веришь.
'I don't know what believing in a woman means.'	- Я не знаю, что значит верить женщине.
'That's it, you see!'	- В этом твоя беда.
She still was curled on his lap.	Она все еще сидела, свернувшись калачиком у него на коленях.
But his spirit was grey and absent, he was not there for her. And everything she said drove him further.	Но настроение у него было тяжелое, отсутствующее, ее как бы здесь и не было. И все, что она говорила, лишь отталкивало его от нее.
'But what do you believe in?' she insisted.	- Но все-таки во что же ты веришь? - настаивала Конни.
'I don't know.'	- Не знаю.
'Nothing, like all the men I've ever known,' she said.	- Значит, ни во что, как и все другие мужчины -мои знакомые, - сказала Конни.
They were both silent. Then he roused himself and said:	Опять оба замолчали. Сделав над собой усилие, он все-таки решился открыть ей душу.
'Yes, I do believe in something. I believe in being warmhearted.	- Нет, я, конечно, во что-то верю. Я верю в сердечное тепло.
I believe especially in being warm-hearted in love, in fucking with a warm heart.	Верю, что нет настоящей любви без сердечного тепла.
I believe if men could fuck with warm hearts, and the women take it warm-heartedly, everything would come all right.	Я уверен, если мужчина обладает женщиной и в душе обоих нежность, все будет хорошо.

It's all this cold-hearted fucking that is death and idiocy.'	А вот если любить с холодным сердцем - это идиотизм, это смерть.
'But you don't fuck me cold-heartedly,' she protested.	- Но ты ведь чувствуешь ко мне нежность? Ты не просто так меня любишь?
'I don't want to fuck you at all. My heart's as cold as cold potatoes just now.'	- Я не хочу больше любить. Мое сердце холоднее остывшей картошки.
'Oh!' she said, kissing him mockingly. 'Let's have them sautaes.'	- Ах, ах, - поцеловала она его и шутливо прибавила: - sautees? [поджарим (фр.)]
He laughed, and sat erect. 'It's a fact!' he said. 'Anything for a bit of warm-heartedness.	Он рассмеялся. - Я не преувеличиваю, - сказал он, выпрямившись на стуле. - Полцарства за нежность!
But the women don't like it.	А женщинам надо не это.
Even you don't really like it. You like good, sharp, piercing cold-hearted fucking, and then pretending it's all sugar.	Даже тебе - чего уж греха таить. Ты любишь острую любовную игру, но сердце у тебя остается холодным, хоть ты и делаешь вид, что на седьмом небе от счастья.
Where's your tenderness for me?	Где твоя нежность ко мне?
You're as suspicious of me as a cat is of a dog.	Ты относишься ко мне с опаской. Как кошка к собаке.
I tell you it takes two even to be tender and warm-hearted.	Повторяю, любви нужна нежность.
You love fucking all right: but you want it to be called something grand and mysterious, just to flatter your own self-importance.	Тебе нравится близость с мужчиной, не спорю. Но ты возводишь эту близость во что-то мистическое, сверхценное. Только затем, чтобы польстить своему тщеславию.
Your own self-importance is more to you, fifty times more, than any man, or being together with a man.'	Собственное тщеславие важнее для тебя во сто крат любого мужчины, твоей близости с ним.
'But that's what I'd say of you. Your own self-importance is everything to you.'	- Но я то же самое могу сказать о тебе. Твой эгоизм безграничен.
'Ay! Very well then!' he said, moving as if he wanted to rise. 'Let's keep apart then.	- Да? Ты так думаешь? - сказал он, заерзав на стуле, будто хотел встать. - Давай тогда расстанемся.
I'd rather die than do any more cold-hearted fucking.'	Я скорее умру, чем буду еще раз обладать женщиной, у которой вместо сердца ледышка.
She slid away from him, and he stood up.	Она соскользнула с его колен, и он встал.
'And do you think I want it?' she said.	- А ты думаешь, мне это очень приятно?
'I hope you don't,' he replied. 'But anyhow, you go to bed an' I'll sleep down here.'	- Думаю, что нет, - ответил он. - Посему иди-ка ты спать наверх. А я буду спать здесь.
She looked at him.	Конни посмотрела на него.
He was pale, his brows were sullen, he was as distant in recoil as the cold pole. Men were all alike.	Он был не просто бледным, он был белый как снег, брови нахмурены, далекий, как северный полюс: мужчины все одинаковы.

'I can't go home till morning,' she said.	- Но я не могу вернуться домой раньше утра, -сказала она.
'No! Go to bed. It's a quarter to one.'	- И не надо. Иди наверх. Уже четверть первого.
'I certainly won't,' she said.	- Не пойду, - сказала она.
He went across and picked up his boots. Then I'll go out!' he said. He began to put on his boots.	- Тогда мне придется уйти из дома, - сказал он и начал натягивать ботинок.
She stared at him.	Конни оторопело глядела на него.
'Wait!' she faltered. 'Wait! What's come between us?'	- Подожди, - едва выговорила она. - Скажи, что с нами происходит?
He was bent over, lacing his boot, and did not reply.	Он продолжал нагнувшись зашнуровывать ботинок.
The moments passed.	Бежали секунды.
A dimness came over her, like a swoon. All her consciousness died, and she stood there wide-eyed, looking at him from the unknown, knowing nothing any more.	У Конни потемнело в глазах, она стояла как в беспамятстве, глядя на него невидящими глазами. Затянувшееся молчание становилось невыносимым.
He looked up, because of the silence, and saw her wide-eyed and lost.	Он поднял голову. Конни стояла, как потерянная, с широко открытыми глазами.
And as if a wind tossed him he got up and hobbled over to her, one shoe off and one shoe on, and took her in his arms, pressing her against his body, which somehow felt hurt right through.	И его точно ветром подхватило: он вскочил, хромая, подбежал к ней, как был, в одном ботинке, схватил на руки и крепко прижал к себе, хотя все внутри у него исходило болью.
And there he held her, and there she remained.	Он держал ее на руках, а она все смотрела на него...
Till his hands reached blindly down and felt for her, and felt under the clothing to where she was smooth and warm.	Рука его скользнула ей под платье и ощутила гладкую теплую кожу.
'Ma lass!' he murmured. 'Ma little lass! Dunna let's light! Dunna let's niver light!	- Ласонька моя, - шептал он, - ласонька. Зачем нам ругаться?
I love thee an' th' touch on thee. Dunna argue wi' me! Dunna! Dunna! Dunna! Let's be together.'	Я люблю тебя, такую гладенькую, шелковую. Только не перечь мне больше. Мы всегда будем вместе.
She lifted her face and looked at him.	Конни подняла голову и посмотрела на него.
'Don't be upset,' she said steadily. 'It's no good being upset.	- Не расстраивайся, - сказала она тихо. - Какой от этого толк?
Do you really want to be together with me?' She looked with wide, steady eyes into his face.	Ты правда хочешь быть со мной? - Она взглянула ему в глаза открыто и твердо.
He stopped, and went suddenly still, turning his face aside. All his body went perfectly still, but did not withdraw.	Он перестал гладить ее, отвернулся. И замер, как будто окаменел.
Then he lifted his head and looked into her eyes, with his odd, faintly mocking grin, saying: 'Ay-ay! Let's be together on oath.'	Потом заглянул ей в самые зрачки и, чуть насмешливо улыбнувшись, сказал: - Давай скрепим нашу любовь клятвой!

'But really?' she said, her eyes filling with tears. 'Ay really! Heart an' belly an' cock.'	- Скрепим, - ответила она, и глаза ее вдруг увлажнились. - Знаешь старинную клятву: гроб, могила, три креста, не разлюбим никогда.
He still smiled faintly down at her, with the flicker of irony in his eyes, and a touch of bitterness.	Он опять улыбнулся, в глазах у него плясали шутливые искорки, от недавнего уныния не осталось и следа.
She was silently weeping, and he lay with her and went into her there on the hearthrug, and so they gained a measure of equanimity.	Она тихо плакала, он опустил ее на коврик у очага и прямо на полу овладел ею. И сразу у обоих растопилось сердце.
And then they went quickly to bed, for it was growing chill, and they had tired each other out.	Тут же заторопились наверх в спальню: становилось прохладно, да и они изрядно помучили друг друга.
And she nestled up to him, feeling small and enfolded, and they both went to sleep at once, fast in one sleep.	Конни легла и всем телом прильнула к нему, чувствуя себя маленькой, защищенной, и оба сейчас же заснули добрым, покойным сном.
And so they lay and never moved, till the sun rose over the wood and day was beginning.	Они спали не шелохнувшись до первого луча, вспыхнувшего над лесом.
Then he woke up and looked at the light. The curtains were drawn.	Он проснулся первым, в комнате мягкий полусвет, занавески задернуты.
He listened to the loud wild calling of blackbirds and thrushes in the wood.	В лесу оголтело щебечут дрозды.
It would be a brilliant morning, about half past five, his hour for rising.	Утро обещает быть прекрасным. Пора вставать -уже половина шестого.
He had slept so fast!	Как крепко ему спалось!
It was such a new day!	Занимается новый день.
The woman was still curled asleep and tender.	Его женщина, нежная, любящая, - спит, свернувшись калачиком.
His hand moved on her, and she opened her blue wondering eyes, smiling unconsciously into his face.	Он коснулся ее рукой, и она раскрыла синие, изумленные глаза, улыбаясь еще в полусне его лицу.
'Are you awake?' she said to him.	- Ты уже встал? - спросила она.
He was looking into her eyes. He smiled, and kissed her.	Он глядел ей в глаза. Улыбался и целовал ее.
And suddenly she roused and sat up.	Вдруг она быстро поднялась и села.
'Fancy that I am here!' she said.	- Только подумать, что я у тебя, - сказала она.
She looked round the whitewashed little bedroom with its sloping ceiling and gable window where the white curtains were closed.	Оглядела чисто побеленную крошечную спальню, скошенный потолок, слуховое окно, занавешенное белыми шторами.
The room was bare save for a little yellow-painted chest of drawers, and a chair: and the smallish white bed in which she lay with him.	Комната была совсем пустая, если не считать маленького покрашенного желтым комода, стула и не очень широкой белой кровати, в которой она спала с ним эту ночь.
'Fancy that we are here!' she said, looking down at him.	- Только подумать, мы с тобой здесь вместе, -сказала она, глядя на него сверху.

He was lying watching her, stroking her breasts with his fingers, under the thin nightdress.	Он лежал, любуясь ею, поглаживая ее груди сквозь тонкую ткань сорочки.
When he was warm and smoothed out, he looked young and handsome. His eyes could look so warm.	Когда он спокоен и ласков, лицо у него такое красивое, совсем мальчишеское. И глаза такие теплые.
And she was fresh and young like a flower.	А уж Конни радовала юностью и свежестью распустившегося цветка.
'I want to take this off!' she said, gathering the thin batiste nightdress and pulling it over her head.	- Я разденусь, - сказала она, схватив в горсть тонкую батистовую ткань и потянув через голову.
She sat there with bare shoulders and longish breasts faintly golden.	Она сидела в постели, обнажив удлиненные золотистые груди.
He loved to make her breasts swing softly, like bells.	Ему доставляло удовольствие покачивать их, как колокольчики.
'You must take off your pyjamas too,' she said.	- И ты сними свою пижаму, - сказала она.
'Eh, nay!'	- Э-э, нет.
'Yes! Yes!' she commanded.	- Да! Да! Сними, - приказала она.
And he took off his old cotton pyjama-jacket, and pushed down the trousers.	И он снял старенькую ситцевую пижамную куртку, штаны.
Save for his hands and wrists and face and neck he was white as milk, with fine slender muscular flesh.	За исключением ладоней, запястий, лица и шеи кожа его везде была молочно-белой; сильное, мускулистое тело изящно.
To Connie he was suddenly piercingly beautiful again, as when she had seen him that afternoon washing himself.	Он опять показался ей ошеломляюще красивым, как в тот день, когда она нечаянно подглядела его умывание.
Gold of sunshine touched the closed white curtain.	Золотые лучи ударили в задернутую занавеску.
She felt it wanted to come in.	Конни подумала - солнце спешит приветствовать их.
'Oh, do let's draw the curtains! The birds are singing so! Do let the sun in,' she said.	- Отдерни, пожалуйста, шторы, - попросила она.- Слышишь, как поют птицы. Впусти скорее к нам солнышко.
He slipped out of bed with his back to her, naked and white and thin, and went to the window, stooping a little, drawing the curtains and looking out for a moment.	Он соскочил с постели, нагой, тонкий, белотелый, и пошел к окну, немного нагнулся, отдернул шторы и выглянул наружу.
The back was white and fine, the small buttocks beautiful with an exquisite, delicate manliness, the back of the neck ruddy and delicate and yet strong.	Спина была изящная, белая, маленькие ягодицы красивы скупой мужской красотой, шея, тонкая и сильная, загорела до красноты.
There was an inward, not an outward strength in the delicate fine body.	В этом изящном мальчишеском теле скрыта была внутренняя сила, не нуждавшаяся во внешнем проявлении.
'But you are beautiful!' she said. 'So pure and fine! Come!' She held her arms out.	- Но ты очень красив! - сказала Конни. - Такая чистота, изящество! Иди ко мне, - протянула она к нему руки.

He was ashamed to turn to her, because of his aroused nakedness.	Он стыдился повернуться к ней.
He caught his shirt off the floor, and held it to him, coming to her.	Поднял с пола рубашку и, прикрыв наготу, пошел к ней.
'No!' she said still holding out her beautiful slim arms from her dropping breasts. 'Let me see you!'	- Нет! - потребовала Конни, все еще протягивая к нему тонкие красивые руки. - Я хочу тебя видеть!
He dropped the shirt and stood still looking towards her.	Рубашка упала на пол, он стоял спокойно, устремив на нее взгляд.
The sun through the low window sent in a beam that lit up his thighs and slim belly and the erect phallos rising darkish and hot-looking from the little cloud of vivid gold-red hair.	Солнце, ворвавшееся в низкое оконце, озарило его бедра, поджатый живот и темный, налитый горячей кровью фаллос, торчащий из облачка рыжих вьющихся волос.
She was startled and afraid.	Она испуганно содрогнулась.
'How strange!' she said slowly. 'How strange he stands there!	- Как странно, - проговорила она медленно. - Как странно он торчит там.
So big! and so dark and cock-sure!	Такой большой! Такой темный и самоуверенный.
Is he like that?'	Значит, вот он какой.
The man looked down the front of his slender white body, and laughed.	Мужчина скользнул взглядом вдоль своего тонкого белокожего тела и засмеялся.
Between the slim breasts the hair was dark, almost black. But at the root of the belly, where the phallos rose thick and arching, it was gold-red, vivid in a little cloud.	Волосы на груди у него были темные, почти черные. В низу живота ярко рыжели.
'So proud!' she murmured, uneasy. 'And so lordly!	- И такой гордый, - шептала она смятенно. -Такой высокомерный.
Now I know why men are so overbearing! But he's lovely, really. Like another being! A bit terrifying! But lovely really!	Неудивительно, что мужчины всегда держатся свысока! Но он красив. И независим. Немного жутко, но очень красиво!
And he comes to me!—' She caught her lower lip between her teeth, in fear and excitement.	И он стремится ко мне! - Конни прикусила нижнюю губу в волнении и страхе.
The man looked down in silence at the tense phallos, that did not change.—'Ay!' he said at last, in a little voice. 'Ay ma lad! tha're theer right enough.	Мужчина молча глядел на свою тяжелую неподвижную плоть. - Эй, парень, - сказал он наконец тихо. - Ты в своем праве.
Yi, tha mun rear thy head! Theer on thy own, eh? an' ta'es no count O' nob'dy! Tha ma'es nowt O' me, John Thomas. Art boss? of me? Eh well, tha're more cocky than me, an' tha says less.	Можешь задирать голову, сколько хочешь. Ты сам по себе, я сам по себе, верно, Джон Томас? Вишь, выискался господин. Больно норовист, похлеще меня, и лишнего не лалакает.
John Thomas! Dost want her? Dost want my lady Jane?	Ну что, Джон Томас? Хочешь ее? Хочешь свою леди Джейн?
Tha's dipped me in again, tha hast. Ay, an' tha comes up smilin'.—Ax 'er then! Ax lady Jane! Say: Lift up your heads, O ye gates, that the king of glory may come in.	Опять ты меня задумал угробить. И еще улыбается! Ну, скажи ей: "Отворяйте ворота, к вам едет - государь!"

Ay, th' cheek on thee! Cunt, that's what tha're after. Tell lady Jane tha wants cunt.	Ах, скромник, ах, негодник. Ласоньку он захотел. Ну, скажи леди Джейн: хочу твою ласоньку.
John Thomas, an' th' cunt O' lady Jane!—'	Джон Томас и леди Джейн - чем не пара!
'Oh, don't tease him,' said Connie, crawling on her knees on the bed towards him and putting her arms round his white slender loins, and drawing him to her so that her hanging, swinging breasts touched the tip of the stirring, erect phallos, and caught the drop of moisture. She held the man fast.	- Не дразни его, - сказала Конни, подползла к краю кровати, обняла его стройные, матовые бедра и притянула их к себе, так что груди коснулись его напрягшейся плоти, и слизнула появившуюся каплю.
'Lie down!' he said. 'Lie down! Let me come!'	- Ложись, - велел он. - Ложись и пусти меня к себе.
He was in a hurry now. And afterwards, when they had been quite still, the woman had to uncover the man again, to look at the mystery of the phallos.	Он торопился, а когда все кончилось, женщина опять обнажила мужчину - еще раз взглянуть на загадку фаллоса.
'And now he's tiny, and soft like a little bud of life!' she said, taking the soft small penis in her hand. 'Isn't he somehow lovely! so on his own, so strange! And so innocent!	- Смотри, какой он маленький и мягкий, Маленький, нераспустившийся бутон жизни. И все равно он красив. Такой независимый, такой странный! И такой невинный.
And he comes so far into me! You must never insult him, you know.	А ведь он был так глубоко во мне. Ты не должен обижать его, ни в коем случае.
He's mine too. He's not only yours. He's mine! And so lovely and innocent!'	Он ведь и мой тоже. Не только твой. Он мой, да! Такой невинный, такой красивый, - шептала Конни.
And she held the penis soft in her hand. He laughed.	Мужчина засмеялся.
'Blest be the tie that binds our hearts in kindred love,' he said.	- Блаженны узы, связавшие сердца родством любви.
'Of course!' she said. 'Even when he's soft and little I feel my heart simply tied to him.	- Да, конечно, - кивнула Конни. - Даже когда он такой мягкий, маленький, я чувствую, что до конца жизни привязана к нему.
And how lovely your hair is here! quite, quite different!'	И такие славные у тебя тут волосы! Совсем, совсем другие.
That's John Thomas's hair, not mine!' he said. John Thomas! John Thomas!' and she quickly kissed the soft penis, that was beginning to stir again.	- Это шевелюра Джона Томаса, не Моя. Эге! -воскликнул мужчина, потянувшись чуть не до боли во всем теле. - Да ты никак опять за свое?
'Ay!' said the man, stretching his body almost painfully. 'He's got his root in my soul, has that gentleman!	А ведь корнями-то ты врос в мою душу.
An' sometimes I don' know what ter do wi' him.	Другой раз просто не знаю, что с тобой и делать.
Ay, he's got a will of his own, an' it's hard to suit him.	Он ведь себе на уме, никак ему не потрафишь.
Yet I wouldn't have him killed.'	Вместе тесно, а врозь скучно.
'No wonder men have always been afraid of him!' she said. 'He's rather terrible.'	- Теперь понятно, почему мужчины его боятся! -сказала Конни. - В нем явно есть что-то грозное.

The quiver was going through the man's body, as the stream of consciousness again changed its direction, turning downwards.	По телу мужчины пробежала дрожь: сознание опять раздвоилось.
And he was helpless, as the penis in slow soft undulations filled and surged and rose up, and grew hard, standing there hard and overweening, in its curious towering fashion.	Он был бессилен противиться неизбежному; а мышца его стала набухать, твердеть, расти, согласно извечному странному обыкновению.
The woman too trembled a little as she watched.	Женщина, наблюдая его, затрепетала.
There! Take him then! He's thine,' said the man.	- Бери его! Бери! Он твой! - велел мужчина.
And she quivered, and her own mind melted out.	Ее забила дрожь, сознание отключилось.
Sharp soft waves of unspeakable pleasure washed over her as he entered her, and started the curious molten thrilling that spread and spread till she was carried away with the last, blind flush of extremity.	Он вошел в нее, и ее затопили нежные волны острого, неописуемого наслаждения, разлившегося по всему телу. Блаженство все росло и, наконец, завершилось последней ослепляющей вспышкой.
He heard the distant hooters of Stacks Gate for seven o'clock. It was Monday morning.	Он услыхал далекие гудки "Отвальной": семь часов утра, понедельник.
He shivered a little, and with his face between her breasts pressed her soft breasts up over his ears, to deafen him.	Поежившись, зарылся головой в ее грудь, чтобы не слышать гудков.
She had not even heard the hooters.	А она даже не слышала гудка.
She lay perfectly still, her soul washed transparent.	Она лежала тихо, душа ее этим светлым утром отмылась до прозрачности.
'You must get up, mustn't you?' he muttered.	- Тебе, наверное, пора вставать? - спросил он.
'What time?' came her colourless voice.	- Сколько времени?
'Seven-o'clock blowers a bit sin'.'	- Только что прогудело семь.
'I suppose I must.' She was resenting as she always did, the compulsion from outside.	- Да, наверное, пора, - сказала она недовольно: терпеть не могла внешнего принуждения.
He sat up and looked blankly out of the window. 'You do love me, don't you?' she asked calmly.	Он сел и тупо уставился в окно. - Ты ведь меня любишь? - спросила она спокойно.
He looked down at her.	Он поглядел на нее.
'Tha knows what tha knows. What dost ax for!' he said, a little fretfully.	- Не знаешь, что ли? Чего же спрашивать, - с легким раздражением ответил он.
'I want you to keep me, not to let me go,' she said.	- Я хочу, чтоб ты не отпускал меня, - сказала она.- Оставил меня.
His eyes seemed full of a warm, soft darkness that could not think.	Глаза его застило теплой мягкой мглой, отогнавшей мысли.
'When? Now?'	- Прямо сейчас?
'Now in your heart.	- Сейчас, в своем сердце.
Then I want to come and live with you, always, soon.'	А потом я приду к тебе насовсем, и это будет скоро.
He sat naked on the bed, with his head dropped, unable to think.	Он сидел обнаженный на постели, повесив голову; не способный соображать.

'Don't you want it?' she asked.	- Ты что, не хочешь этого? - спросила она.
'Ay!' he said.	- Хочу.
Then with the same eyes darkened with another flame of consciousness, almost like sleep, he looked at her.	Он посмотрел на нее тем же затуманенным взглядом, в котором горело пламя иного сознания, почти сна.
'Dunna ax me nowt now,' he said. 'Let me be.	- Не лезь сейчас ко мне с вопросами. Дай мне опамятоваться.
I like thee.	Ты очень нравишься мне.
I luv thee when tha lies theer.	Ты вот тут лежишь, и я тебя люблю.
A woman's a lovely thing when 'er's deep ter fuck, and cunt's good.	Как не любить бабу с такой хорошей ласонькой.
Ah luv thee, thy legs, an' th' shape on thee, an' th' womanness on thee.	Я люблю тебя, твои ноги, фигуру. Твою женственность.
Ah luv th' womanness on thee.	Люблю всеми своими потрохами.
Ah luv thee wi' my bas an' wi' my heart.	Но не береди мне пока душу.
But dunna ax me nowt. Dunna ma'e me say nowt. Let me stop as I am while I can. Tha can ax me iverything after. Now let me be, let me be!'	Не спрашивай ни о чем. Пусть пока все есть, как есть. Спрашивать будешь после. Дай мне прийти в себя.
And softly, he laid his hand over her mound of Venus, on the soft brown maiden-hair, and himself-sat still and naked on the bed, his face motionless in physical abstraction, almost like the face of Buddha.	С этими словами он стал нежно поглаживать ее мягкие каштановые волосы, под животом, а сам сидел на постели - нагой, полный покоя, лицо неподвижно - некая материальная абстракция, наподобие лица Будды.
Motionless, and in the invisible flame of another consciousness, he sat with his hand on her, and waited for the turn.	Он сидел, замерев, ослепленный пламенем иного сознания, держа ладонь на ее теле и ожидая возвращения сознания будничного.
After a while, he reached for his shirt and put it on, dressed himself swiftly in silence, looked at her once as she still lay naked and faintly golden like a Gloire de Dijon rose on the bed, and was gone.	Немного спустя он встал, натянул рубаху, быстро оделся, не произнеся ни слова, еще раз взглянул на нее - она лежала на постели, золотистая в лучах солнца, как роза Gloire de Dijon [слава Дижона (фр.)], - и быстро ушел.
She heard him downstairs opening the door.	Она слышала, как он внизу отпирает дверь.
And still she lay musing, musing. It was very hard to go: to go out of his arms.	А она все лежала, размышляя, что же с ней происходит: ей очень очень трудно уйти, оторваться от него.
He called from the foot of the stairs: Half past seven!'	Снизу донесся голос: "Половина восьмого!"
She sighed, and got out of bed.	Она вздохнула и встала с постели.
The bare little room! Nothing in it at all but the small chest of drawers and the smallish bed.	Маленькая-голая комнатка, ничего в ней нет, кроме комода и не очень широкой кровати.
But the board floor was scrubbed clean.	Но половицы отмыты дочиста.
And in the corner by the window gable was a shelf with some books, and some from a circulating library.	А в углу у окна полка с книгами, некоторые взяты из библиотеки.

She looked. There were books about Bolshevist Russia, books of travel, a volume about the atom and the electron, another about the composition of the earth's core, and the causes of earthquakes: then a few novels: then three books on India.	Она посмотрела, что он читает: книги о большевистской России, путешествия, книга об атоме и электронах, еще одна о составе земного ядра и причинах землетрясения, несколько романов и три книги об Индии.
So! He was a reader after all.	Так, значит, он все-таки читает.
The sun fell on her naked limbs through the gable window.	Солнце озаряло ее обнаженное тело.
Outside she saw the dog Flossie roaming round.	Она подошла к окну, возле дома бесцельно слонялась Флосси.
The hazel-brake was misted with green, and dark-green dogs-mercury under.	Куст орешника окутан зеленой дымкой, под ним темно-зеленые пролески.
It was a clear clean morning with birds flying and triumphantly singing. If only she could stay!	Утро было чистое, ясное, с ветки на ветку порхали птицы, оглашая воздух торжественным пением. Если бы она могла здесь остаться!
If only there weren't the other ghastly world of smoke and iron!	Если бы только не было того ужасного мира дыма и стали!
If only he would make her a world.	Если бы он мог подарить ей какой-то новый, особый мир.
She came downstairs, down the steep, narrow wooden stairs.	Она спустилась вниз по узкой, крутой деревянной лестнице.
Still she would be content with this little house, if only it were in a world of its own.	И все равно было бы славно жить в этом маленьком домике - только бы он был в другом особом мире.
He was washed and fresh, and the fire was burning. 'Will you eat anything?' he said.	Он уже умылся, от него веяло чистотой и свежестью, в очаге потрескивал огонь. - Ты будешь есть? - спросил он.
'No! Only lend me a comb.'	- Нет. Вот если бы ты одолжил мне расческу?
She followed him into the scullery, and combed her hair before the handbreadth of mirror by the back door.	Она пошла за ним в моечную и причесалась, глядясь в зеркало величиной в ладонь.
Then she was ready to go.	Пора идти назад, в Рагби.
She stood in the little front garden, looking at the dewy flowers, the grey bed of pinks in bud already.	Она стояла в маленьком палисаднике, глядя на подернутые росой цветы, на серую клумбу гвоздик, уже набравших бутоны.
'I would like to have all the rest of the world disappear,' she said, 'and live with you here.'	- Хорошо бы весь остальной мир исчез, - сказала Конни, - и мы бы с тобой жили здесь вдвоем.
'It won't disappear,' he said.	- Не исчезнет, - ответил он.
They went almost in silence through the lovely dewy wood. But they were together in a world of their own.	Они шли молча по веселому росистому лесу, отрешенные от всего и вся.
It was bitter to her to go on to Wragby.	Ей было тяжко возвращаться в Рагби-холл.
'I want soon to come and live with you altogether,' she said as she left him.	- Я хочу как можно скорее прийти к тебе насовсем. И мы будем жить вместе, - сказала она на прощание.

He smiled, unanswering.	Он улыбнулся, ничего не ответив.
She got home quietly and unremarked, and went up to her room.	Она вернулась домой тихо, никем не замеченная, и поднялась к себе в комнату.
Chapter 15	15
There was a letter from Hilda on the breakfast-tray. 'Father is going to London this week, and I shall call for you on Thursday week, June 17th.	На подносе лежало письмо от Хильды. "Отец будет в Лондоне на этой неделе, - писала она. - Я за тобой заеду в четверг 17 июня.
You must be ready so that we can go at once.	Будь готова к этому дню. И мы тут же отправимся.
I don't want to waste time at Wragby, it's an awful place.	Я не хочу задерживаться в Рагби. Это ужасное место.
I shall probably stay the night at Retford with the Colemans, so I should be with you for lunch, Thursday.	Скорее всего, я переночую в Ретфорде у Колменов. В четверг жди меня к обеду.
Then we could start at teatime, and sleep perhaps in Grantham.	Выедем сразу после чая и переночуем, наверное, в Грэнтеме.
It is no use our spending an evening with Clifford.	Нет смысла сидеть весь вечер с Клиффордом.
If he hates your going, it would be no pleasure to him.'	Вряд ли он доволен твоим отъездом, так что мой визит не доставит ему удовольствия".
So! She was being pushed round on the chess-board again.	Ну вот! Опять она пешка на шахматной доске.
Clifford hated her going, but it was only because he didn't feel safe in her absence.	Клиффорд был действительно недоволен ее предстоящим отъездом, и только по одной причине: ему будет без нее не так покойно.
Her presence, for some reason, made him feel safe, and free to do the things he was occupied with.	Конни была для него неким символом: она дома, и Он мог с легкой душой заниматься делами.
He was a great deal at the pits, and wrestling in spirit with the almost hopeless problems of getting out his coal in the most economical fashion and then selling it when he'd got it out.	Клиффорд много времени уделял сейчас своим шахтам и боролся с почти безнадежными проблемами: как экономнее добывать уголь и кому его продавать.
He knew he ought to find some way of using it, or converting it, so that he needn't sell it, or needn't have the chagrin of failing to sell it.	Конечно, лучше всего перерабатывать его дома, чтобы избавиться, наконец, от мучительных поисков покупателя.
But if he made electric power, could he sell that or use it? And to convert into oil was as yet too costly and too elaborate.	Можно производить электрическую энергию, для нее, наверное, легче найти рынок сбыта, но превращать уголь в другой вид топлива оказалось делом сложным и дорогостоящим.
To keep industry alive there must be more industry, like a madness.	Чтобы поддерживать производство, нужно развивать все новые виды производства. Какое-то сумасшествие!
It was a madness, and it required a madman to succeed in it.	Да, сумасшествие, и только сумасшедшие могут преуспевать в этой индустриальной гонке.