Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты

'No!' cried Olive. 'That might leave all the more room for fun.'	- Ну уж нет! - воскликнула Оливия. - Любовь еще больше радости будет приносить.
'I suppose,' said Lady Bennerley, contemplatively, 'if the love-business went, something else would take its place.	- Случись, любовь отомрет, - раздумчиво сказала леди Беннерли, - непременно будет что-то вместо нее.
Morphia, perhaps.	Может, морфием увлекаться начнут.
A little morphine in all the air.	Представьте: вы дышите воздухом с добавкой морфина.
It would be wonderfully refreshing for everybody.'	Как это взбодрит!
The government releasing ether into the air on Saturdays, for a cheerful weekend!' said Jack. 'Sounds all right, but where should we be by Wednesday?'	- А по субботам по указу правительства в воздух добавят эфир - для всеобщего веселья в выходной, - вставил Джек. - Все бы ничего, да только вообразите, какими мы будем в среду.
' So long as you can forget your body you are happy,' said Lady Bennerley. 'And the moment you begin to be aware of your body, you are wretched.	- Пока способен забыть о теле, ты счастлив, -заявила леди Беннерли. - А напомнит оно о себе, и ты несчастнейший из несчастных.
So, if civilization is any good, it has to help us to forget our bodies, and then time passes happily without our knowing it.'	Если в цивилизации вообще есть какой-то смысл, она должна помочь нам забыть о теле. И тогда время пролетит незаметно и счастливо.
Help us to get rid of our bodies altogether,' said Winterslow. 'It's quite time man began to improve on his own nature, especially the physical side of it.'	- Пора нам вообще избавиться от тел, - сказал Уинтерслоу. - Давно уж человеку нужно усовершенствовать себя, особенно физическую оболочку.
'Imagine if we floated like tobacco smoke,' said Connie.	- И превратиться в облако, как дымок от сигареты,- улыбнулась Конни.
'It won't happen,' said Dukes. 'Our old show will come flop; our civilization is going to fall.	- Ничего подобного не случится, - заверил их Дьюкс. - Развалится наш балаганчик, только и всего. Цивилизации нашей грозит упадок.
It's going down the bottomless pit, down the chasm.	И падать ей в бездонную пропасть.
And believe me, the only bridge across the chasm will be the phallus!'	Поверьте мне, лишь крепкий фаллос станет мостом к спасению.
'Oh do! do be impossible, General!' cried Olive.	- Ах, генерал, докажите! Свершите невозможное!- воскликнула Оливия.
'I believe our civilization is going to collapse,' said Aunt Eva.	- Погибнет наш мир, - вздохнула тетушка Ева.
'And what will come after it?' asked Clifford.	- И что же потом? - спросил Клиффорд.
'I haven't the faintest idea, but something, I suppose,' said the elderly lady.	- Понятия не имею, но что-нибудь да будет, -успокоила его старушка.
'Connie says people like wisps of smoke, and Olive says immunized women, and babies in bottles, and Dukes says the phallus is the bridge to what comes next. I wonder what it will really be?' said Clifford.	- Конни предрекает, что люди превратятся в дым, Оливия - что детей станут растить в пробирках, а женщин избавят от тягот, Дьюкс верит, что фаллос станет мостом в будущее. А каким же оно будет на самом деле? - задумчиво проговорил Клиффорд.

'Oh, don't bother! let's get on with today,' said Olive. 'Only hurry up with the breeding bottle, and let us poor women off.'	- Не ломай голову! С сегодняшним бы днем разобраться! - нетерпеливо бросила Оливия. -Побыстрей бы родильную пробирку изобрели да нас, женщин, избавили.
'There might even be real men, in the next phase,' said Tommy. 'Real, intelligent, wholesome men, and wholesome nice women!	- А вдруг в новой цивилизации будут жить настоящие мужчины, умные, здоровые телом и духом, и красивые, под стать мужчинам, женщины? - предположил Томми.
Wouldn't that be a change, an enormous change from us?	- Ведь они как небо от земли будут отличаться от нас!
We're not men, and the women aren't women.	Разве мы мужчины? И что в женщинах женского?
We're only cerebrating make-shifts, mechanical and intellectual experiments.	Мы - лишь примитивные мыслящие устройства, так сказать, механико-интеллектуальные модели.
There may even come a civilization of genuine men and women, instead of our little lot of clever-jacks, all at the intelligence-age of seven.	Но ведь придет время и для подлинных мужчин и женщин, которые сменят нас - кучку болванчиков с умственным развитием дошколят.
It would be even more amazing than men of smoke or babies in bottles.'	Вот это было бы воистину удивительно, похлеще, чем люди-облака или пробирочные дети.
'Oh, when people begin to talk about real women, I give up,' said Olive.	- Когда речь заходит о настоящих женщинах, я умолкаю, - прощебетала Оливия.
'Certainly nothing but the spirit in us is worth having,' said Winterslow.	- Да, в нас ничто не может привлекать, разве только крепость души, - обронил Уинтерслоу.
'Spirits!' said Jack, drinking his whisky and soda.	- Верно, крепость привлекает, - пробормотал Джек и допил виски с содовой.
'Think so?	- Только ли души?
Give me the resurrection of the body!' said Dukes.	А я хочу, чтоб вслед за душой обессмертилось и тело! - потребовал Дьюкс.
'But it'll come, in time, when we've shoved the cerebral stone away a bit, the money and the rest.	- Так оно и будет со временем. Когда мы хоть чуточку сдвинем с места нашу рассудочность, откажемся от денег и всякой чепухи.
Then we'll get a democracy of touch, instead of a democracy of pocket.'	И наступит демократия, но не мелкого своекорыстия, а свободного общения.
Something echoed inside Connie: 'Give me the democracy of touch, the resurrection of the body!'	"Хочу, чтоб обессмертилось и тело!"... "Наступит демократия свободного общения", - вновь и вновь звучало в ушах Конни.
She didn't at all know what it meant, but it comforted her, as meaningless things may do.	Она не понимала толком смысл, но слова эти успокаивали ее душу - так успокаивает журчание воды.
Anyhow everything was terribly silly, and she was exasperatedly bored by it all, by Clifford, by Aunt Eva, by Olive and Jack, and Winterslow, and even by Dukes.	Но до чего ж глупый и нескладный разговор! Конни измаялась от скуки, слушая Клиффорда, тетушку Еву, Оливию и Джека, этого Уинтерслоу. Даже Дьюкс надоел.

Talk, talk, talk!	Слова, слова, слова!
What hell it was, the continual rattle of it!	Бесконечное и бессмысленное сотрясание воздуха.
Then, when all the people went, it was no better.	Однако проводив гостей, она не почувствовала облегчения.
She continued plodding on, but exasperation and irritation had got hold of her lower body, she couldn't escape.	Размеренно и нудно потянулись часы. Но где-то в животе угнездились досада и тоска, и ничем их не вытравить.
The days seemed to grind by, with curious painfulness, yet nothing happened.	Из часов складывались дни, каждый давался ей с необъяснимой тягостью, хотя ничего нового он не приносил.
Only she was getting thinner; even the housekeeper noticed it, and asked her about herself Even Tommy Dukes insisted she was not well, though she said she was all right.	Разве что она все больше и больше худела - это заметила даже экономка и спросила, не больна ли. И Томми Дьюкс уверял, что она нездорова; Конни отнекивалась, говорила, что все в порядке.
Only she began to be afraid of the ghastly white tombstones, that peculiar loathsome whiteness of Carrara marble, detestable as false teeth, which stuck up on the hillside, under Tevershall church, and which she saw with such grim painfulness from the park. The bristling of the hideous false teeth of tombstones on the hill affected her with a grisly kind of horror.	Только вдруг появился страх перед белыми, как привидения, надгробиями. Мраморной отвратительной белизной они напоминали вставные зубы - этими жуткими "зубами" утыкано подножье холма у церкви в Тивершолле. Из парка как на ладони была видна эта пугающая картина. Ощерившийся в жуткой гримасе кладбищенский холм вызывал у Конни суеверный страх.
She felt the time not far off when she would be buried there, added to the ghastly host under the tombstones and the monuments, in these filthy Midlands.	Ей казалось, недалек тот день, когда и ее схоронят там, еще один "зуб" вырастет среди надгробий и памятников в этом прокопченном "сердце Англии".
She needed help, and she knew it: so she wrote a little cri du coeur to her sister, Hilda. 'I'm not well lately, and I don't know what's the matter with me.'	Она понимала: без помощи не обойтись. И послала коротенькую записку сестре Хильде. "Мне в последнее время нездоровится. Сама не пойму, в чем дело".
Down posted Hilda from Scotland, where she had taken up her abode.	Ответ пришел из Шотландии - там теперь "осела" Хильда.
She came in March, alone, driving herself in a nimble two-seater.	А в марте приехала и сама. На юркой двухместной машине.
Up the drive she came, tooting up the incline, then sweeping round the oval of grass, where the two great wild beech-trees stood, on the flat in front of the house.	Одолела подъем, проехала аллеей, обогнула луг, на котором высились два огромных бука, и подкатила к усадьбе.
Connie had run out to the steps.	К машине подбежала Конни.
Hilda pulled up her car, got out, and kissed her sister.	Хильда заглушила мотор, вылезла и расцеловалась с сестрой.
'But Connie!' she cried. 'Whatever is the matter?'	- Но что же все-таки случилось? - тут же спросила она.

'Nothing!' said Connie, rather shamefacedly; but she knew how she had suffered in contrast to Hilda.	- Да ничего! - пристыженно ответила Конни, но, взглянув на сестру и сравнив с собой, поняла, что та не изведала и толики ее страданий.
Both sisters had the same rather golden, glowing skin, and soft brown hair, and naturally strong, warm physique.	Раньше у обеих сестер была золотистая с матовым отливом кожа, шелковистые каштановые волосы, природа наделила обеих крепким и нежным телом.
But now Connie was thin and earthy-looking, with a scraggy, yellowish neck, that stuck out of her jumper.	Но сейчас Конни осунулась, лицо сделалось пепельно-серым, кожа на шее, сиротливо выглядывавшей из ворота кофты, пожелтела и пошла морщинами.
'But you're ill, child!' said Hilda, in the soft, rather breathless voice that both sisters had alike.	- Ты и впрямь нездорова! - Хильда, как и сестра, говорила негромко, чуть с придыханием.
Hilda was nearly, but not quite, two years older than Connie.	Была она почти на два года старше Конни.
'No, not ill. Perhaps I'm bored,' said Connie a little pathetically.	- Да нет, здорова; просто, наверное, надоело мне все.
The light of battle glowed in Hilda's face; she was a woman, soft and still as she seemed, of the old amazon sort, not made to fit with men.	Боевой огонек вспыхнул во взгляде сестры. Она хоть и казалась мягкой и спокойной, в душе была лихой и непокорной мужчинам воительницей.
'This wretched place!' she said softly, looking at poor, old, lumbering Wragby with real hate.	- Проклятая дыра! - бросила она, оглядывая ненавидящим взором ни в чем неповинную дремлющую старушку-усадьбу.
She looked soft and warm herself, as a ripe pear, and she was an amazon of the real old breed.	Неистовая душа жила в ее нежном, налитом, точно зрелый плод, теле. Ныне такие воительницы уже перевелись.
She went quietly in to Clifford.	Ничем не выдавая своих чувств, она пошла к Клиффорду.
He thought how handsome she looked, but also he shrank from her.	Тот тоже подивился ее красе, но внутренне напрягся.
His wife's family did not have his sort of manners, or his sort of etiquette.	Родные жены, не в пример ему, не отличались изысканной воспитанностью и лоском.
He considered them rather outsiders, but once they got inside they made him jump through the hoop.	Конечно, они люди иного круга, но, приезжая к нему в гости, они почему-то всегда подчиняли его своей воле.
He sat square and well-groomed in his chair, his hair sleek and blond, and his face fresh, his blue eyes pale, and a little prominent, his expression inscrutable, but well-bred.	Он сидел в кресле прямо, светлые волосы ухожены, голубые, чуть навыкате глаза бесстрастны. На холеном лице не прочитать ничего, кроме благовоспитанного ожидания.
Hilda thought it sulky and stupid, and he waited.	Хильде вид его показался надутым и глупым.
He had an air of aplomb, but Hilda didn't care what he had an air of; she was up in arms, and if he'd been Pope or Emperor it would have been just the same.	Он старался держаться как можно увереннее, но Хильда на это и внимания не обратила. Она приготовилась к бою, и кто перед ней - папа римский или император - ей неважно.

'Connie's looking awfully unwell,' she said in her soft voice, fixing him with her beautiful, glowering grey eyes. She looked so maidenly, so did Connie; but he well knew the tone of Scottish obstinacy underneath.	- Конни выглядит просто удручающе, - тихо начала она, обожгла его взглядом своих прекрасных серых глаз и скромно потупилась, совсем как Конни. Но Клиффорд увидел сокрытое до поры твердокаменное, истинно шотландское упрямство.
'She's a little thinner,' he said.	- Пожалуй, она немного похудела.
'Haven't you done anything about it?'	- И что же, вы ничего не предприняли?
'Do you think it necessary?' he asked, with his suavest English stiffness, for the two things often go together.	- А так ли уж это необходимо? - парировал он ее вопрос с учтивостью и непреклонностью, - столь разные качества зачастую уживаются в англичанах.
Hilda only glowered at him without replying; repartee was not her forte, nor Connie's; so she glowered, and he was much more uncomfortable than if she had said things.	Хильда не ответила, лишь свирепо зыркнула на него: особой находчивостью в словесной перепалке она не отличалась. Клиффорду же ее взгляд пришелся горше всяких слов.
'I'll take her to a doctor,' said Hilda at length. Can you suggest a good one round here?'	- Я покажу ее врачу, - наконец заговорила Хильда. - Вы можете порекомендовать кого-либо из местных?
I'm afraid I can't.'	- Сожалею, но не могу.
' Then I'll take her to London, where we have a doctor we trust.'	- Хорошо. Отвезу ее в Лондон, там у нас есть надежный врач.
Though boiling with rage, Clifford said nothing.	Клиффорд не проронил ни слова, хотя кипел от злости.
'I suppose I may as well stay the night,' said Hilda, pulling off her gloves, 'and I'll drive her to town tomorrow.'	- Надеюсь, мне можно у вас переночевать, -продолжала Хильда, снимая перчатки. - Сестру я увезу завтра утром.
Clifford was yellow at the gills with anger, and at evening the whites of his eyes were a little yellow too. He ran to liver.	От злости Клиффорд пожелтел, и белки глаз тоже пожелтели - пошаливала печень.
But Hilda was consistently modest and maidenly.	Но Хильда по-прежнему являла образец скромности и благочестия.
'You must have a nurse or somebody, to look after you personally.	- Вам нужно завести сиделку, чтоб ухаживала только за вами.
You should really have a manservant,' said Hilda as they sat, with apparent calmness, at coffee after dinner.	А еще лучше мужчину в слуги взять, - сказала Хильда позже, за послеобеденным кофе - к тому времени оба уже успокоились.
She spoke in her soft, seemingly gentle way, but Clifford felt she was hitting him on the head with a bludgeon.	Г оворила она как всегда тихо и вроде бы мягко, но Клиффорд чувствовал, что каждое слово -точно удар дубинкой по голове.
'You think so?' he said coldly.	- Вы так полагаете? - сухо спросил он.
'I'm sure! It's necessary.	- Вне всякого сомнения!
Either that, or Father and I must take Connie away for some months.	Иначе нам с отцом придется увезти Конни на месяц-другой.
This can't go on.'	Так дальше продолжаться не может.

'What can't go on?'	- Что - не может?
Haven't you looked at the child!' asked Hilda, gazing at him full stare.	- Да вы посмотрите на бедную девочку! - и сама воззрилась на Клиффорда.
He looked rather like a huge, boiled crayfish at the moment; or so she thought.	Он сидел перед ней, точно огромный вареный рак.
'Connie and I will discuss it,' he said.	- Мы с Конни обсудим ваше предложение.
'I've already discussed it with her,' said Hilda.	- Да я уж с ней все обсудила, - подвела черту Хильда.
Clifford had been long enough in the hands of nurses; he hated them, because they left him no real privacy.	Клиффорду ненавистны были сиделки - они напрочь лишают возможности побыть наедине с собой, у них на виду все его самое сокровенное. Нет, от них он настрадался, хватит.
And a manservant!...he couldn't stand a man hanging round him. Almost better any woman.	А мужчина-прислужник и того хуже, он его в доме не потерпит, на худой конец, возьмет женщину.
But why not Connie?	Но пока ему доставало Конни.
The two sisters drove off in the morning, Connie looking rather like an Easter lamb, rather small beside Hilda, who held the wheel.	Сестры уехали утром. Конни - точно агнец на заклании - съежилась и притихла рядом с сидевшей за рулем Хильдой.
Sir Malcolm was away, but the Kensington house was open.	Хотя их отец, сэр Малькольм, в отъезде, дом в Кенсингтоне ждал сестер...
The doctor examined Connie carefully, and asked her all about her life. 'I see your photograph, and Sir Clifford's, in the illustrated papers sometimes.	Доктор внимательно осмотрел Конни, расспросил о жизни. - Иногда в газетах мне попадаются ваши с сэром Клиффордом фотографии.
Almost notorieties, aren't you?	Вы теперь - знаменитые люди.
That's how the quiet little girls grow up, though you're only a quiet little girl even now, in spite of the illustrated papers. No, no!	Да, вот как вырастают маленькие, тихие девочки! Впрочем, вы и сейчас такая. Не испортила вас слава.
There's nothing organically wrong, but it won't do! It won't do!	Итак, никаких патологических изменений у вас нет, но образ жизни придется изменить.
Tell Sir Clifford he's got to bring you to town, or take you abroad, and amuse you.	Скажите сэру Клиффорду, пусть отвезет вас в город или за границу.
You've got to be amused, got to! Your vitality is much too low; no reserves, no reserves.	Вам нужно развлечься, просто необходимо! Набраться сил - они у вас на исходе.
The nerves of the heart a bit queer already: oh, yes!	Сердце начинает пошаливать.
Nothing but nerves; I'd put you right in a month at Cannes or Biarritz.	Но это невроз, всего лишь невроз. Месяц в Каннах или Биаррице - и все как рукой снимает.
But it mustn't go on, mustn't, I tell you, or I won't be answerable for consequences.	Но так дальше жить вам нельзя, просто нельзя! Иначе я не отвечаю за последствия.
You're spending your life without renewing it.	Вы тратите жизненные силы и ничем их не восполняете.
You've got to be amused, properly, healthily amused.	Вам не хватает радости, обычной, здоровой радости.

You're spending your vitality without making any. Can't go on, you know.	Нельзя так расходовать силы. Всему есть предел!
Depression! Avoid depression!'	И всякую грусть-тоску - прочь! Это главное.
Hilda set her jaw, and that meant something.	Хильда лишь стиснула зубы, видно, дело нешуточное.
Michaelis heard they were in town, and came running with roses. 'Why, whatever's wrong?' he cried. 'You're a shadow of yourself.	Микаэлис, прослышав, что они в городе, тотчас примчался с букетом роз. - Что, что случилось? -воскликнул он. - На тебе лица нет!
Why, I never saw such a change!	Ты страшно переменилась, от тебя только тень осталась.
Why ever didn't you let me know?	Что ж ты ничего мне не сообщила?
Come to Nice with me! Come down to Sicily!	Я б увез тебя в Ниццу или на Сицилию.
Go on, come to Sicily with me.	Да, поедем со мной на Сицилию.
It's lovely there just now. You want sun! You want life! Why, you're wasting away! Come away with me! Come to Africa!	Там сейчас чудесно. Тебе нужно солнце! Тебе нужна жизнь! Поедем со мной! Поедем в Африку!
Oh, hang Sir Clifford!	Да брось ты сэра Клиффорда!
Chuck him, and come along with me.	Забудь о нем и поедем со мной.
I'll marry you the minute he divorces you.	Я женюсь на тебе, как только он даст развод.
Come along and try a life!	Поехали. Ты поймешь, что такое жизнь!
God's love!	Благодать!
That place Wragby would kill anybody.	Да Рагби кого угодно в могилу сведет!
Beastly place! Foul place! Kill anybody!	Пропащее место! Как трясина! Любого засосет!
Come away with me into the sun!	Поедем же со мной к солнцу!
It's the sun you want, of course, and a bit of normal life.'	Тебе так не хватает света, тепла - естественной человеческой жизни.
But Connie's heart simply stood still at the thought of abandoning Clifford there and then.	Но при одной только мысли, что придется оставить Клиффорда, прямо сейчас, все бросить, у Конни занимался дух.
She couldn't do it. No...no! She just couldn't.	Нет, не сможет она! Нет... ни за что! Не сможет, и все!
She had to go back to Wragby.	Она непременно вернется в Рагби.
Michaelis was disgusted.	Микаэлис выслушал ее с раздражением.
Hilda didn't like Michaelis, but she almost preferred him to Clifford.	Хильда отнюдь не благоволила ему, но все же меж Клиффордом и Микаэлисом выбрала бы последнего.
Back went the sisters to the Midlands.	Итак, сестры вернулись в Рагби.
Hilda talked to Clifford, who still had yellow eyeballs when they got back.	Хильда первым делом отправилась к Клиффорду; желтизна, тронувшая белки его глаз, еще не сошла.

He, too, in his way, was overwrought; but he had to listen to all Hilda said, to all the doctor had said, not what Michaelis had said, of course, and he sat mum through the ultimatum.	Конечно же, и он по-своему волновался и томился. Но внимательно выслушал все, что говорила Хильда, что говорил Хильде доктор (о том, что говорил Микаэлис, Хильда, разумеется, не упомянула). Пока она выставляла Клиффорду одно условие за другим, бедняга сидел молча.
'Here is the address of a good manservant, who was with an invalid patient of the doctor's till he died last month.	- Вот адрес хорошего слуги. Он ухаживал за одним инвалидом, тот умер в прошлом месяце.
He is really a good man, and fairly sure to come.'	Слуга этот - человек надежный и, не сомневаюсь, приедет, если позвать.
But I'm not an invalid, and I will not have a manservant,' said Clifford, poor devil.	- Но я не инвалид, и мне не нужен слуга! -отчаянно отбивался Клиффорд.
'And here are the addresses of two women; I saw one of them, she would do very well; a woman of about fifty, quiet, strong, kind, and in her way cultured...'	- Вот еще адреса двух сиделок. Одну я сама видела, она внушает доверие. Лет пятьдесят, спокойная, крепкая, добродушная, для своего уровня даже воспитанная.
Clifford only sulked, and would not answer.	Клиффорд, насупившись, молчал.
'Very well, Clifford.	- Ну что же. Клиффорд.
If we don't settle something by to-morrow, I shall telegraph to Father, and we shall take Connie away.'	Если к завтрашнему дню мы ни о чем не договоримся, я даю отцу телеграмму, и мы забираем Конни.
'Will Connie go?' asked Clifford.	- И Конни готова уехать?
'She doesn't want to, but she knows she must.	- Ей, конечно, не хочется, но она понимает, что иного выхода нет.
Mother died of cancer, brought on by fretting.	Мать у нас умерла от рака, и все на нервной почве.
We're not running any risks.'	Рисковать еще одной жизнью мы не будем.
So next day Clifford suggested Mrs Bolton, Tevershall parish nurse.	Назавтра Клиффорд предложил в сиделки миссис Болтон, приходскую сестру милосердия из Тивершолла.
Apparently Mrs Betts had thought of her.	Очевидно, ее порекомендовала Клиффорду экономка.
Mrs Bolton was just retiring from her parish duties to take up private nursing jobs.	Миссис Болтон собиралась оставить службу и практиковать как частная сестра-сиделка.
Clifford had a queer dread of delivering himself into the hands of a stranger, but this Mrs Bolton had once nursed him through scarlet fever, and he knew her.	Клиффорду просто невмоготу было бы довериться чужому человеку, но миссис Болтон ухаживала за ним, когда в детстве он болел скарлатиной.
The two sisters at once called on Mrs Bolton, in a newish house in a row, quite select for Tevershall.	Конни и Хильда тут же отправились к миссис Болтон. Жила она в добротном особнячке, на "чистой" половине поселка.

They found a rather good-looking woman of forty-odd, in a nurse's uniform, with a white collar and apron, just making herself tea in a small crowded sitting-room.	Миловидная женщина лет под пятьдесят - в белой наколке и переднике, в подобающем сестре милосердия платье, как раз заваривала чай. Гостиная у нее была маленькая, заставленная мебелью.
Mrs Bolton was most attentive and polite, seemed quite nice, spoke with a bit of a broad slur, but in heavily correct English, and from having bossed the sick colliers for a good many years, had a very good opinion of herself, and a fair amount of assurance.	К гостям она отнеслась с большим вниманием и тактом; в речи лишь изредка проскальзывал местный небрежный говорок, говорила она грамотно, хотя и тяжеловесно. Много лет верховодила она заболевшими шахтерами, исполнилась веры в собственные силы и наилучшего о себе мнения.
In short, in her tiny way, one of the governing class in the village, very much respected.	Одним словом, по деревенским масштабам она тоже представляла высшее местное общество, к тому же весьма уважаемое.
'Yes, Lady Chatterley's not looking at all well!	- Да, конечно, леди Чаттерли выглядит не очень-то хорошо!
Why, she used to be that bonny, didn't she now?	Она, помнится, все время была такой славной пышечкой, и - на тебе!
But she's been failing all winter!	За зиму, поди, так ослабела!
Oh, it's hard, it is.	Еще бы, ей нелегко приходится.
Poor Sir Clifford!	Ах, бедный сэр Клиффорд!
Eh, that war, it's a lot to answer for.'	Все война проклятая! Кто-то за все ответит?
And Mrs Bolton would come to Wragby at once, if Dr Shardlow would let her off.	Миссис Болтон готова ехать в Рагби незамедлительно, лишь бы отпустил доктор Шардлоу.
She had another fortnight's parish nursing to do, by rights, but they might get a substitute, you know.	У нее еще полмесяца ночные дежурства, но ведь можно и замену подыскать.
Hilda posted off to Dr Shardlow, and on the following Sunday Mrs Bolton drove up in Leiver's cab to Wragby with two trunks.	Хильда написала доктору Шардлоу письмо, и уже в воскресенье сиделка и два чемодана в придачу прибыли на извозчике в Рагби.
Hilda had talks with her; Mrs Bolton was ready at any moment to talk.	Все переговоры вела Хильда. Миссис Болтон и без повода взялась бы переговорить обо всем на свете.
And she seemed so young!	Казалось, молодость еще бьет в ней ключом.
The way the passion would flush in her rather pale cheek.	Так легко вспыхивали ее белые щеки!
She was forty-seven.	А было ей сорок семь.
Her husband, Ted Bolton, had been killed in the pit, twenty-two years ago, twenty-two years last Christmas, just at Christmas time, leaving her with two children, one a baby in arms.	Мужа, Теда Болтона, она потеряла двадцать два года назад, ровно под Рождество - он погиб на шахте, оставив ее с двумя малыми детьми, младшенькая еще и ходить не умела.
Oh, the baby was married now, Edith, to a young man in Boots Cash Chemists in Sheffield.	Сейчас она уже замужем, за очень приличным молодым человеком, работает на солидную фирму в Шеффилде.

The other one was a schoolteacher in Chesterfield; she came home weekends, when she wasn't asked out somewhere.	Старшенькая учительствует в Честерфилде, приезжает на выходные домой, если не сманят куда-нибудь подружки.
Young folks enjoyed themselves nowadays, not like when she, Ivy Bolton, was young.	Теперь ведь у молодых забав хоть отбавляй, не то что в ее, Айви Болтон, пору.
Ted Bolton was twenty-eight when lie was killed in an explosion down th' pit.	Тед Болтин погиб при взрыве в забое двадцати восьми лет от роду.
The butty in front shouted to them all to lie down quick, there were four of them.	Их там четверо было. Штейгер им крикнул:
And they all lay down in time, only Ted, and it killed him.	"Ложись!", трое-то успели, а Тед замешкался. Вот и погиб.
Then at the inquiry, on the masters' side they said Ted had been frightened, and trying to run away, and not obeying orders, so it was like his fault really.	На следствии товарищи давай начальство выгораживать, дескать, Тед испугался, хотел убежать, приказа ослушался, так что вроде выходит, будто он сам и виноват.
So the compensation was only three hundred pounds, and they made out as if it was more of a gift than legal compensation, because it was really the man's own fault.	И компенсацию заплатили только три сотни фунтов, да и то будто из милости, а не по закону. Так как Тед, видите ли, по своей вине погиб.
And they wouldn't let her have the money down; she wanted to have a little shop.	Да еще и на руки-то всех денег не дали! Она-то хотела лавку открыть.
But they said she'd no doubt squander it, perhaps in drink!	А ей говорят: промотаешь деньги или пропьешь.
So she had to draw it thirty shillings a week.	Так и платили по тридцать шиллингов в неделю.
Yes, she had to go every Monday morning down to the offices, and stand there a couple of hours waiting her turn; yes, for almost four years she went every Monday.	Приходилось каждый понедельник тащиться в контору и по два часа простаивать в очереди. И так почти четыре года.
And what could she do with two little children on her hands?	А что ей оставалось - с двумя малышками на руках?
But Ted's mother was very good to her.	Хорошо, мать Теда - добрая душа - помогла.
When the baby could toddle she'd keep both the children for the day, while she, Ivy Bolton, went to Sheffield, and attended classes in ambulance, and then the fourth year she even took a nursing course and got qualified.	Как девочки ходить научились, она на день их к себе стала забирать, а Айви ездила в Шеффилд на курсы при "Скорой помощи", а на четвертый год даже выучилась на сестру-сиделку и бумагу соответственную получила.
She was determined to be independent and keep her children.	Она твердо решила ни от кого не зависеть, самостоятельно воспитывать дочерей.
So she was assistant at Uthwaite hospital, just a little place, for a while. But when the Company, the Tevershall Colliery Company, really Sir Geoffrey, saw that she could get on by herself, they were very good to her, gave her the parish nursing, and stood by her, she would say that for them.	Одно время работала в маленькой больнице, потом ее приметили в тивершолльской Угольной компании, приметил-то сам сэр Джеффри, решил, что опыта у нее уже достаточно, и пригласил работать в приходской больнице, что очень любезно с его стороны. И вообще к ней очень по-доброму начальство относилось, ничего дурного сказать нельзя.

And she'd done it ever since, till now it was getting a bit much for her; she needed something a bit lighter, there was such a lot of traipsing around if you were a district nurse.	Так и работала, только сейчас уже трудно все на своих плечах нести, полегче бы занятие подобрать, а то приходится и в дождь, и в слякоть по всему приходу грязь месить, больных навещать.
'Yes, the Company's been very good to me, I always say it.	- Что верно, то верно, в Компании ко мне по-доброму отнеслись.
But I should never forget what they said about Ted, for he was as steady and fearless a chap as ever set foot on the cage, and it was as good as branding him a coward.	Но вовек не забуду, как они о Теде отзывались. Таких, как он, бесстрашных да хладнокровных, в шахте и не сыскать. А его чуть не трусом выставили.
But there, he was dead, and could say nothing to none of 'em.'	Ну, а мертвый-то что, ведь за себя слова на замолвит.
It was a queer mixture of feelings the woman showed as she talked.	Сколь противоречивые чувства обнаружились в этой женщине, пока она рассказывала.
She liked the colliers, whom she had nursed for so long; but she felt very superior to them.	К шахтерам она привязалась - столько лет лечила их. Но в то же время она ставила себя много выше.
She felt almost upper class; and at the same time a resentment against the ruling class smouldered in her.	Вроде б и "верхушка", ан нет, к тем, кто "наверху", она исходила ненавистью и презрением.
The masters!	Хозяева!
In a dispute between masters and men, she was always for the men.	В столкновениях хозяев с рабочими она всегда стояла за трудовой люд.
But when there was no question of contest, she was pining to be superior, to be one of the upper class.	Но стихала борьба, и Айви Болтон снова пыталась доказать свое превосходство, приобщиться к "верхушке".
The upper classes fascinated her, appealing to her peculiar English passion for superiority.	Эти люди завораживали ее, пробуждая в душе исконно английскую тягу к верховодству.
She was thrilled to come to Wragby; thrilled to talk to Lady Chatterley, my word, different from the common colliers' wives!	Она с трепетом ехала в Рагби, с трепетом беседовала с леди Чаттерли. Ну, о чем речь! С простыми шахтерскими женами ее не сравнить!
She said so in so many words.	Это миссис Болтон старалась подчеркнуть, насколько ей хватало красноречия.
Yet one could see a grudge against the Chatterleys peep out in her; the grudge against the masters.	Однако проглядывало в ней и недовольство высокородным семейством - то было недовольство хозяевами.
'Why, yes, of course, it would wear Lady Chatterley out!	- Конечно же, такая работа леди Чаттерли не под силу!
It's a mercy she had a sister to come and help her.	Слава Богу, что сестра приехала, выручила.
Men don't think, high and low-alike, they take what a woman does for them for granted.	Мужчины, что из благородных, что из простых -все одно, не задумываются, каково женщине, принимают все как должное.
Oh, I've told the colliers off about it many a time.	Уж сколько раз я шахтерам выговаривала.

But it's very hard for Sir Clifford, you know, crippled like that.	Сэру Клиффорду, конечно, трудно, что и говорить, обезножел совсем.
They were always a haughty family, standoffish in a way, as they've a right to be.	У них в семье люд гордый, заносчивый даже -ясное дело, аристократы!
But then to be brought down like that!	И вот как судьба их ниспровергла.
And it's very hard on Lady Chatterley, perhaps harder on her.	Леди Чаттерли, бедняжке, тяжело, поди, тяжелее, чем мужу.
What she misses!	Что у нее в жизни есть?!
I only had Ted three years, but my word, while I had him I had a husband I could never forget. He was one in a thousand, and jolly as the day.	Я хоть три года со своим Тедом прожила, но разрази меня гром, пока при нем была, чувствовала, что такое муж, и той поры мне не забыть.
Who'd ever have thought he'd get killed?	Кто бы подумал, что он так погибнет?
I don't believe it to this day somehow, I've never believed it, though I washed him with my own hands. But he was never dead for me, he never was. I never took it in.'	Мне и сейчас даже не верится. Хоть и своими руками его обмывала, но для меня он и сейчас как живой. Живой, и все тут.
This was a new voice in Wragby, very new for Connie to hear; it roused a new ear in her.	Итак, в Рагби зазвучал новый, непривычный поначалу для Конни, голос. Он обострил ее внутренний слух.
For the first week or so, Mrs Bolton, however, was very quiet at Wragby, her assured, bossy manner left her, and she was nervous.	Правда, первую неделю в Рагби миссис Болтон вела себя очень сдержанно.
With Clifford she was shy, almost frightened, and silent.	Никакой самоуверенности, никакого верховодства, в новой обстановке она робела.
He liked that, and soon recovered his self-possession, letting her do things for him without even noticing her.	С Клиффордом держалась скромно, молчаливо, даже испуганно. Ему такое обращение пришлось по душе, и он вскоре перестал стесняться, полностью доверившись сиделке, даже не замечал ее.
'She's a useful nonentity!' he said.	- Полезный ноль - вот она кто! - сказал он.
Connie opened her eyes in wonder, but she did not contradict him.	Конни воззрилась на мужа, но спорить не стала.
So different are impressions on two different people!	Столь несхожи впечатления двух несхожих людей.
And he soon became rather superb, somewhat lordly with the nurse.	И скоро вернулись его высокомерные, поистине хозяйские замашки с сиделкой.
She had rather expected it, and he played up without knowing.	Она была к этому готова и бессознательно согласилась с отведенной ролью.
So susceptible we are to what is expected of us!	С какой готовностью принимаем мы обличье, которое от нас ждут.
The colliers had been so like children, talking to her, and telling her what hurt them, while she bandaged them, or nursed them.	Ее прежние пациенты, шахтеры, вели себя как дети, жаловались, что и где болит, а она перевязывала их, терпеливо ухаживала.

They had always made her feel so grand, almost super-human in her administrations.	В их окружении она чувствовала себя всемогущей, этакой доброй волшебницей, способной врачевать.
Now Clifford made her feel small, and like a servant, and she accepted it without a word, adjusting herself to the upper classes.	При Клиффорде она умалилась до простой служанки, безропотно смирилась, постаралась приноровиться к людям высшего общества.
She came very mute, with her long, handsome face, and downcast eyes, to administer to him. And she said very humbly: 'Shall I do this now, Sir Clifford? Shall I do that?'	Молчаливо потупив взор, опустив овальное, еще красивое лицо, приступала она к своим обязанностям, всякий раз спрашивая разрешения сделать то или это.
'No, leave it for a time.	- Нет, это подождет.
I'll have it done later.'	С этим повременим.
'Very well, Sir Clifford.'	- Прекрасно, сэр.
Come in again in half an hour.'	- Зайдите через полчаса.
'Very well, Sir Clifford.'	- Прекрасно, сэр.
'And just take those old papers out, will you?'	- И унесите, пожалуйста, старые газеты.
'Very well, Sir Clifford.'	- Прекрасно, сэр.
She went softly, and in half an hour she came softly again.	И тихо она исчезала, а через полчаса появлялась вновь.
She was bullied, but she didn't mind.	Да, к ней относились не очень уважительно, но она и не возражала.
She was experiencing the upper classes.	Она жила новыми ощущениями, вращаясь среди "сильных мира сего".
She neither resented nor disliked Clifford; he was just part of a phenomenon, the phenomenon of the high-class folks, so far unknown to her, but now to be known.	К Клиффорду она не питала ни отвращения, ни неприязни. Он был любопытен ей, как часть доселе непонятного и незнакомого явления -жизни аристократов.
She felt more at home with Lady Chatterley, and after all it's the mistress of the house matters most.	Куда проще ей было с леди Чаттерли, да к тому же за хозяйкой дома первое слово.
Mrs Bolton helped Clifford to bed at night, and slept across the passage from his room, and came if he rang for her in the night.	Миссис Болтон укладывала Клиффорда спать, сама же стелила себе в комнате напротив и по звонку хозяина приходила даже ночью.
She also helped him in the morning, and soon valeted him completely, even shaving him, in her soft, tentative woman's way.	Не обойтись без нее и утром; вскоре миссис Болтон стала просто незаменимой, она даже брила Клиффорда своей легкой женской рукой.
She was very good and competent, and she soon knew how to have him in her power.	Обходительная и толковая, она скоро поняла, как возобладать и над Клиффордом.
He wasn't so very different from the colliers after all, when you lathered his chin, and softly rubbed the bristles.	В конце концов, не столь уж он и отличается от шахтеров - и подбородок ему так же намыливаешь, и щетина у него такая же.
The stand-offishness and the lack of frankness didn't bother her; she was having a new experience.	А его заносчивость и неискренность ее мало беспокоили. У новой жизни свои законы.

Clifford, however, inside himself, never quite forgave Connie for giving up her personal care of him to a strange hired woman.	Клиффорд в глубине души так и не простил Конни: ведь та отказала ему в самой важной заботе, передоверив чужой, платной сиделке.
It killed, he said to himself, the real flower of the intimacy between him and her.	Завял цветок интимности меж ним и женой - так объяснил себе перемену Клиффорд.
But Connie didn't mind that.	Конни, меж тем, нимало не огорчилась.
The fine flower of their intimacy was to her rather like an orchid, a bulb stuck parasitic on her tree of life, and producing, to her eyes, a rather shabby flower.	"Цветок интимности" виделся ей вроде капризной орхидеи, вытягивавшей из нее, Конни, все жизненные соки. Однако, по ее разумению, сам цветок до конца так и не распустился.
Now she had more time to herself she could softly play the piano, up in her room, and sing: Touch not the nettle, for the bonds of love are ill to loose.'	Теперь у нее появилось больше свободного времени, она тихонько наигрывала на фортепьяно у себя в гостиной, напевала: "Не рви крапивы... и пут любовных, - сожжешь всю душу".
She had not realized till lately how ill to loose they were, these bonds of love.	Да, ожогов на душе у нее не счесть, и все - за последнее время, все из-за этих "пут любовных".
But thank Heaven she had loosened them!	Но, слава Богу, она все ж их ослабила.
She was so glad to be alone, not always to have to talk to him.	Как хорошо побыть одной, не нужно все время поддерживать с мужем разговор.
When he was alone he tapped-tapped-tapped on a typewriter, to infinity.	Он же, оставаясь наедине с самим собой, садился за пишущую машинку и печатал, печатал, печатал - до бесконечности.
But when he was not 'working', and she was there, he talked, always talked; infinite small analysis of people and motives, and results, characters and personalities, till now she had had enough.	А случись жена рядом в минуту досуга, он тут же заводил нескончаемо долгий монолог: без устали копался в людских поступках, побуждениях, чертах характера и иных проявлениях личности -у Конни голова шла кругом.
For years she had loved it, until she had enough, and then suddenly it was too much.	Долгие годы она с упоением слушала мужа, и вот наслушалась, хватит. Речи его стали ей невыносимы.
She was thankful to be alone.	Как хорошо, что теперь она может побыть одна.
It was as if thousands and thousands of little roots and threads of consciousness in him and her had grown together into a tangled mass, till they could crowd no more, and the plant was dying.	Они, как два больших дерева, срослись тысячами корешков, сплелись множеством ветвей, да так крепко, что начали душить друг друга.
Now quietly, subtly, she was unravelling the tangle of his consciousness and hers, breaking the threads gently, one by one, with patience and impatience to get clear.	И вот Конни принялась распутывать этот клубок, обрывать узы, ставшие путами, осторожно-осторожно, хотя ей не терпелось поскорее вырваться на свободу.
But the bonds of such love are more ill to loose even than most bonds; though Mrs Bolton's coming had been a great help.	Но у них любовь особая, и путы рвались не так-то легко. Однако появилась миссис Болтон и изрядно помогла.
But he still wanted the old intimate evenings of talk with Connie: talk or reading aloud.	Впрочем, Клиффорд по-прежнему хотел проводить с женой вечера за сокровенными беседами или чтением вслух.

But now she could arrange that Mrs Bolton should come at ten to disturb them.	Но Конни подстраивала так, что в десять часов приходила миссис Болтон, и "посиделки" заканчивались, Конни поднималась к себе в спальню, а Клиффорд оставался на попечении доброй няньки.
At ten o'clock Connie could go upstairs and be alone.	Миссис Болтон столовалась с экономкой в ее комнатах, они прекрасно ладили друг с другом.
Clifford was in good hands with Mrs Bolton.	Занятно, как близко к господским покоям подобрались комнаты прислуги - прямо к дверям хозяйского кабинета - раньше они ютились поодаль.
Mrs Bolton ate with Mrs Betts in the housekeeper's room, since they were all agreeable. And it was curious how much closer the servants' quarters seemed to have come; right up to the doors of Clifford's study, when before they were so remote. For Mrs Betts would sometimes sit in Mrs Bolton's room, and Connie heard their lowered voices, and felt somehow the strong, other vibration of the working people almost invading the sitting-room, when she and Clifford were alone.	А теперь миссис Беттс частенько заглядывала в комнату сиделки, и до Конни доносились их приглушенные голоса. Подчас даже в гостиной, сидя с Клиффордом, она чувствовала всепроникающее дыхание иного, простолюдинного мира.
So changed was Wragby merely by Mrs Bolton's coming. And Connie felt herself released, in another world, she felt she breathed differently.	Да, появление миссис Болтон во многом изменило жизнь усадьбы. У Конни точно гора свалилась с плеч. Началась совсем другая жизнь, она стала чувствовать по-иному, вздохнула полной грудью.
But still she was afraid of how many of her roots, perhaps mortal ones, were tangled with Clifford's.	Но еще пугало, как много корней связывает -причем на всю жизнь - с Клиффордом.
Yet still, she breathed freer, a new phase was going to begin in her life.	Все же она вздохнула свободнее, вот-вот откроется новая страница в ее жизни.
Chapter 8	8
Mrs Bolton also kept a cherishing eye on Connie, feeling she must extend to her her female and professional protection.	Миссис Болтон и на Конни поглядывала покровительственно, и ее хотела взять под свое крыло, видя в ней и дочь и пациентку.
She was always urging her ladyship to walk out, to drive to Uthwaite, to be in the air.	Она выпроваживала ее милость на прогулки, либо пешие, либо на машине.
For Connie had got into the habit of sitting still by the fire, pretending to read; or to sew feebly, and hardly going out at all.	А Конни сделалась вдруг домоседкой: она проводила почти все время у камина, либо с книгой (хотя читала вполглаза), либо с вышивкой (хотя это ее мало увлекало), и очень редко покидала дом.
It was a blowy day soon after Hilda had gone, that Mrs Bolton said: 'Now why don't you go for a walk through the wood, and look at the daffs behind the keeper's cottage?	Как-то в ветреный день, вскоре после отъезда Хильды, миссис Болтон предложила: - Пошли б в лес погулять. Набрали б нарциссов, их у дома лесничего много. Красотища!
They're the prettiest sight you'd see in a day's march.	Ничего лучше в марте не сыскать.
And you could put some in your room; wild daffs are always so cheerful-looking, aren't they?'	Поставите у себя в комнате, любо-дорого смотреть.

Connie took it in good part, even daffs for daffodils.	Конни добродушно выслушала сиделку, улыбнулась ее говорку.
Wild daffodils!	Дикие нарциссы - это и впрямь красота!
After all, one could not stew in one's own juice.	Да и нельзя сидеть и киснуть в четырех стенах, когда на дворе весна.
The spring came back...'Seasons return, but not to me returns Day, or the sweet approach of Ev'n or Morn.'	Ей вспомнились строки Мильтона: "Так, с годом каждым проходит череда времен. Но не сулит мне ничего ни день, ни нежный сумрак Ночи, ни Утро..."
And the keeper, his thin, white body, like a lonely pistil of an invisible flower!	А егерь? Худощавое белое тело его - точно одинокий пестик чудесного невидимого цветка!
She had forgotten him in her unspeakable depression. But now something roused...'Pale beyond porch and portal'...the thing to do was to pass the porches and the portals.	В невыразимой тоске своей она совсем забыла про него, а сейчас будто что-то торкнуло... у двери на крыльце. Значит, надо распахнуть дверь, выйти на крыльцо.
She was stronger, she could walk better, and iii the wood the wind would not be so tiring as it was across the bark, flatten against her.	Она чувствовала себя крепче, прогулка не утомляла, как прежде, ветер, столь необоримый в парке, в лесу присмирел, уже не сбивал с ног.
She wanted to forget, to forget the world, and all the dreadful, carrion-bodied people. Ye must be born again!	Ей хотелось забыться, сбросить всю мирскую мерзость, отринуть всех этих людей с мертвой плотью. "Должно вам родиться свыше" [Евангелие от Иоанна, 3:7].
I believe in the resurrection of the body!	Я верю и в воскресение тела.
Except a grain of wheat fall into the earth and die, it shall by no means bring forth. When the crocus cometh forth I too will emerge and see the sun!'	"Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода" [Евангелие от Иоанна, 12:24].
In the wind of March endless phrases swept through her consciousness.	Сколько разных высказываний и цитат принесло ей мартовским ветром.
Little gusts of sunshine blew, strangely bright, and lit up the celandines at the wood's edge, under the hazel-rods, they spangled out bright and yellow.	А еще ветром принесло солнечные блики, они разбежались по опушке леса, где рос чистотел, вызолотили голые ветки.
And the wood was still, stiller, but yet gusty with crossing sun.	И притих лес под ласковыми лучами.
The first windflowers were out, and all the wood seemed pale with the pallor of endless little anemones, sprinkling the shaken floor. 'The world has grown pale with thy breath.'	Выглянули первые анемоны, нежным бледно-фиолетовым ковром выстлали продрогшую землю. "И побледнела земля от твоего дыхания".
But it was the breath of Persephone, this time; she was out of hell on a cold morning.	Но на этот раз то было дыхание Персефоны. Конни чувствовала себя так, словно выбралась на чистый молочный воздух из преисподней.
Cold breaths of wind came, and overhead there was an anger of entangled wind caught among the twigs.	И ветер дышал холодом над головой, запутавшись в хитросплетенье голых ветвей.

It, too, was caught and trying to tear itself free, the wind, like Absalom.	И он тоже рвется на свободу, подумалось Конни, - как Авессалом [Авессалом ехал на муле, ветви дуба оплели ему голову, мул пошел дальше, а Авессалом повис в воздухе (Вторая книга Царств, 18:9)].
How cold the anemones looked, bobbing their naked white shoulders over crinoline skirts of green.	Как, должно быть, холодно подснежникам -белый стан, зеленые кринолины листьев.
But they stood it.	Но им все нипочем.
A few first bleached little primroses too, by the path, and yellow buds unfolding themselves.	Появились и первые примулы - у самой тропы: желтые тугие комочки открывались, выпуская лепестки.
The roaring and swaying was overhead, only cold currents came down below.	Ветер ревел и буйствовал высоко над головой, понизу обдавало холодом.
Connie was strangely excited in the wood, and the colour flew in her cheeks, and burned blue in her eyes.	В лесу Конни вдруг разволновалась, раскраснелась, в голубых глазах вспыхнул огонек.
She walked ploddingly, picking a few primroses and the first violets, that smelled sweet and cold, sweet and cold.	Шла она неторопливо, нагибалась, срывала примулы, первые фиалки - они тонко пахли свежестью и морозцем. Свежестью и морозцем!
And she drifted on without knowing where she was.	Она брела куда глаза глядят.
Till she came to the clearing, at the end of the wood, and saw the green-stained stone cottage, looking almost rosy, like the flesh underneath a mushroom, its stone warmed in a burst of sun.	Лес кончился. Она вышла на полянку и увидела каменный дом. Камень, кое-где тронутый мхом, был бледно-розовый, точно изнанка гриба, под широкими лучами солнца казался теплым.
And there was a sparkle of yellow jasmine by the door; the closed door.	У крыльца рос куст желтого жасмина. Дверь затворена.
But no sound; no smoke from the chimney; no dog barking.	Тишина. Не курится над трубой дымок. Не лает собака.
She went quietly round to the back, where the bank rose up; she had an excuse, to see the daffodils.	Она осторожно обошла дом - за ним дыбился холм. У нее же есть повод - она хочет полюбоваться нарциссами.
And they were there, the short-stemmed flowers, rustling and fluttering and shivering, so bright and alive, but with nowhere to hide their faces, as they turned them away from the wind.	Да, вот они: дрожат и ежатся от холода, как живые, и некуда спрятать им свои яркие нежные лица, разве что отвернуть от ветра.
They shook their bright, sunny little rags in bouts of distress.	Казалось, их хрупкие приукрашенные солнцем тельца-стебельки сотрясаются от рыданий.
But perhaps they liked it really; perhaps they really liked the tossing.	А может, вовсе и не рыдают, а радуются. Может, им нравится, когда их треплет ветер.
Constance sat down with her back to a young pine-tree, that wayed against her with curious life, elastic, and powerful, rising up.	Констанция села, прислонившись к молодой сосенке - та прогнулась, упруго оттолкнув незваную гостью: сколько в этом могучем и высоком деревце жизни.
The erect, alive thing, with its top in the sun!	Оно живет, растет и тянется-тянется к солнцу.

And she watched the daffodils turn golden, in a burst of sun that was warm on her hands and lap.	Конни смотрела, как солнце золотит макушки цветов, чувствовала, как греет оно руки, колени.
Even she caught the faint, tarry scent of the flowers.	До нее долетел легкий аромат цветов, смешался с запахом смолы.
And then, being so still and alone, she seemed to bet into the current of her own proper destiny.	Она сейчас одна, ей покойно. Но вот уже мысли о собственной судьбе водоворотом захватили и понесли.
She had been fastened by a rope, and jagging and snarring like a boat at its moorings; now she was loose and adrift.	Раньше ее, точно лодку на приколе, било о причал, бросало из стороны в сторону; теперь она на свободе, и ее несут волны.
The sunshine gave way to chill; the daffodils were in shadow, dipping silently.	Солнце пошло на убыль. Конни стала зябнуть. Понурились и цветы - теперь на них падала тень.
So they would dip through the day and the long cold night. So strong in their frailty!	Так и простоят весь день и всю долгую, холодную ночь - хрупкие и нежные, но сколько в них силы!
She rose, a little stiff, took a few daffodils, and went down. She hated breaking the flowers, but she wanted just one or two to go with her.	Она поднялась, разогнула затекшую спину, сорвала несколько нарциссов - она не любила рвать цветы - и пошла прочь.
She would have to go back to Wragby and its walls, and now she hated it, especially its thick walls.	Ее ждет Рагби, ненавистные стены, толстые непробиваемые стены!
Walls! Always walls!	Стены! Повсюду стены!
Yet one needed them in this wind.	Но в такой ветер и стены кстати.
When she got home Clifford asked her:	Когда она вернулась домой, Клиффорд спросил:
'Where did you go?'	- Куда ты ходила?
'Right across the wood!	- По лесу гуляла.
Look, aren't the little daffodils adorable?	Взгляни, правда, эти малютки-нарциссы - чудо?
To think they should come out of the earth!'	Не верится, что они вырастают из земли.
'Just as much out of air and sunshine,' he said.	- Равно из воздуха и солнечного тепла, - добавил он.
'But modelled in the earth,' she retorted, with a prompt contradiction, that surprised her a little.	- Но зачаты в земле, - мигом отпарировала Конни и сама удивилась такому своеволию.
The next afternoon she went to the wood again.	И назавтра после обеда она пошла в лес.
She followed the broad riding that swerved round and up through the larches to a spring called John's Well.	Широкая лиственничная аллея, петляя, вывела ее к источнику, называли его Иоаннов колодец.
It was cold on this hillside, and not a flower in the darkness of larches.	На этом склоне холма было холодно, и ни одного цветочка меж сумрачных лиственниц она не нашла.
But the icy little spring softly pressed upwards from its tiny well-bed of pure, reddish-white pebbles.	Из земли бил маленький, обжигающе холодный ключ, выложенный белыми и красными камушками.
How icy and clear it was!	Ледяная, чистейшая вода!
Brilliant!	Капли - что алмазы!

The new keeper had no doubt put in fresh pebbles.	Это новый егерь, несомненно, обложил источник чистыми камнями.
She heard the faint tinkle of water, as the tiny overflow trickled over and downhill.	Чуть слышно журчит вода, тонкой струйкой сбегает по склону.
Even above the hissing boom of the larchwood, that spread its bristling, leafless, wolfish darkness on the down-slope, she heard the tinkle as of tiny water-bells.	А над головой шумят-гудят лиственницы, сейчас они, колючие и по-волчьи ощетинившиеся, смотрят вниз на темную землю, но не заглушить им источника, который звенит-журчит серебряными колокольцами.
This place was a little sinister, cold, damp.	Мрачновато здесь, холодно и сыро.
Yet the well must have been a drinking-place for hundreds of years.	Хотя к источнику напиться ходили люди не одну сотню лет.
Now no more.	Больше не ходят.
Its tiny cleared space was lush and cold and dismal.	Давным-давно зарос вытоптанный подле него пятачок, и сделалось это место холодным и печальным.
She rose and went slowly towards home.	Она встала и медленно пошла домой.
As she went she heard a faint tapping away on the right, and stood still to listen.	Вдруг справа ей послышался ритмичный стук, и она остановилась.
Was it hammering, or a woodpecker?	Может, дятел?
It was surely hammering.	Или кто молотком бьет? Нет, определенно, молоток!
She walked on, listening.	Вслушиваясь, пошла она дальше.
And then she noticed a narrow track between young fir-trees, a track that seemed to lead nowhere.	Меж молодых елочек обозначилась тропа - вроде бы бесцельная, в никуда.
But she felt it had been used.	Но что-то подсказало ей, что по тропе этой ходят.
She turned down it adventurously, between the thick young firs, which gave way soon to the old oak wood.	И она отважно свернула на нее, пробралась меж пушистыми елями и вышла к маленькой дубраве.
She followed the track, and the hammering grew nearer, in the silence of the windy wood, for trees make a silence even in their noise of wind.	Тропа вела дальше, а стук молотка слышался отчетливее; несмотря на то, что по вершинам деревьев гулял шумный ветер, в лесу стояла тишина.
She saw a secret little clearing, and a secret little hot made of rustic poles.	Но вот открылась укромная полянка, на ней -лачужка из нетесаных бревен.
And she had never been here before!	Конни никогда здесь не бывала!
She realized it was the quiet place where the growing pheasants were reared; the keeper in his shirt-sleeves was kneeling, hammering.	Наверное, именно в этом сокрытом от глаз уголке и устроили фазаний питомник. Егерь в одной рубашке стоял на коленях и что-то приколачивал.
The dog trotted forward with a short, sharp bark, and the keeper lifted his face suddenly and saw her.	К Конни с лаем бросилась собака, егерь встрепенулся, поднял голову.
He had a startled look in his eyes.	В глазах мелькнула тревога.

He straightened himself and saluted, watching her in silence, as she came forward with weakening limbs.	Он поднялся. Молча поклонился, не сводя с Конни выжидательного взгляда. А она, не чуя под собой ног, шагнула навстречу.
He resented the intrusion; he cherished his solitude as his only and last freedom in life.	Его раздосадовало вторжение, ведь уединение он ценил превыше всего - последнее, что осталось у него от свободы.
'I wondered what the hammering was,' she said, feeling weak and breathless, and a little afraid of him, as he looked so straight at her.	- Я никак не могла взять в толк, что за стук, -начала она, враз потеряв дыхание, почти шепотом, испугавшись его прямого взгляда.
'Ah'm gettin' th' coops ready for th' young bods,' he said, in broad vernacular.	- Да вот, клетками для птенцов занимаюсь, -сказал он, нарочито растягивая звуки.
She did not know what to say, and she felt weak. 'I should like to sit down a bit,' she said.	Конни не знала, что ответить, у нее подкашивались ноги. - Вы позволите, я на минутку присяду, - попросила она.
'Come and sit 'ere i' th' 'ut,' he said, going in front of her to the hut, pushing aside some timber and stuff, and drawing out a rustic chair, made of hazel sticks.	- Заходите, - бросил он и первым пошел к хибарке, отшвыривая ногой ветки и всякий мусор. Он подвинул табурет, сколоченный из ореховых поленцев.
'Am Ah t' light yer a little fire?' he asked, with the curious naоvetи of the dialect.	- Может, чуток подтопить? - спросил он, непонятно почему снова ударяясь в деревенское просторечие.
'Oh, don't bother,' she replied.	- Не беспокойтесь, пожалуйста, - быстро проговорила Конни.
But he looked at her hands; they were rather blue. So he quickly took some larch twigs to the little brick fire-place in the corner, and in a moment the yellow flame was running up the chimney.	Он взглянул ей на руки - от холода они посинели, - проворно закинул в сложенный из кирпичей камин в углу несколько сучьев, и желтые языки пламени устремились ввысь, к дымоходу.
He made a place by the brick hearth.	Освободив место подле огня, он предложил:
'Sit 'ere then a bit, and warm yer,' he said.	- Сюда садитесь, обогрейтесь малость.
She obeyed him.	Конни послушно пересела.
He had that curious kind of protective authority she obeyed at once.	Удивительно, заботливая властность этого человека сразу подействовала на нее.
So she sat and warmed her hands at the blaze, and dropped logs on the fire, whilst outside he was hammering again.	Она вытянула к огню руки, потом подбросила поленцев, а Меллорс вышел и вновь принялся что-то мастерить.
She did not really want to sit, poked in a corner by the fire; she would rather have watched from the door, but she was being looked after, so she had to submit.	Сидеть в углу подле очага ей вовсе не хотелось, куда приятнее смотреть с порога, как работает егерь, но ничего не поделаешь: придется уступить перед хозяйской заботливостью.
The hut was quite cosy, panelled with unvarnished deal, having a little rustic table and stool beside her chair, and a carpenter's bench, then a big box, tools, new boards, nails; and many things hung from pegs: axe, hatchet, traps, things in sacks, his coat.	Комнатка ей понравилась. Стены обшиты некрашеными досками, посередине стол и табурет, рядом - простой самодельный верстак, ящик с инструментами, доски, кучка гвоздей. На стене развешано самое необходимое: топор, тесак, капканы, дождевик, чем-то набитые мешки.

It had no window, the light came in through the open door.	Окна в хижине не было; свет проникал через открытую дверь.
It was a jumble, but also it was a sort of little sanctuary.	Конечно, здесь грязь и хлам, но для Меллорса хибарка эта - вроде святилища.
She listened to the tapping of the man's hammer; it was not so happy.	Она вслушалась: не очень-то бодро стучит егерский топор.
He was oppressed. Here was a trespass on his privacy, and a dangerous one!	Видать, крепко задет Меллорс, ведь посягнули на его уединение, и кто!
A woman!	Женщина!
He had reached the point where all he wanted on earth was to be alone.	С ними бед не оберешься. А он уже дожил до той поры, когда осталось лишь одно желание -побыть одному.
And yet he was powerless to preserve his privacy; he was a hired man, and these people were his masters.	И все ж не в силах он исполнить даже это, ведь он человек подневольный, а хозяева мешают.
Especially he did not want to come into contact with a woman again.	И особенно не хотелось ему видеть рядом женщину.
He feared it; for he had a big wound from old contacts.	Его наполнил страх, не зажила еще рана с прошлых времен.
He felt if he could not be alone, and if he could not be left alone, he would die.	Нужно, чтоб его оставили в покое, не оставят -он умрет.
His recoil away from the outer world was complete; his last refuge was this wood; to hide himself there!	Он полностью отрешился от мира, найдя последнее пристанище в лесу, где можно надежно спрятаться.
Connie grew warm by the fire, which she had made too big: then she grew hot.	Конни согрелась у камина, огонь она развела побольше, и скоро в комнате стало жарко.
She went and sat on the stool in the doorway, watching the man at work.	Она перебралась к двери и села у порога - оттуда видно, как работает егерь.
He seemed not to notice her, but he knew.	Он будто и не замечал ее, хотя и чувствовал взгляд.
Yet he worked on, as if absorbedly, and his brown dog sat on her tail near him, and surveyed the untrustworthy world.	Но работал как ни в чем не бывало, сосредоточенно и споро, бурая собака сидела, поджав хвост, рядом и бдительно поглядывала по сторонам.
Slender, quiet and quick, the man finished the coop he was making, turned it over, tried the sliding door, then set it aside.	Каждое движение сухопарого тела неспешно, но проворно. Вот клетка готова. Меллорс перевернул ее, проверил раздвижную дверцу, отложил в сторону.
Then he rose, went for an old coop, and took it to the chopping log where he was working. Crouching, he tried the bars; some broke in his hands; he began to draw the nails.	Поднялся, принес старую клетку, поставил на колоду, подле которой работал, присел на корточки, потрогал прутья - некоторые сломались под пальцами.
Then he turned the coop over and deliberated, and he gave absolutely no sign of awareness of the woman's presence.	Он принялся вытаскивать гвозди. Потом перевернул клетку, задумался. Женщины рядом будто бы и вовсе не было - егерь забыл о ней или искусно делал вид, что забыл.

So Connie watched him fixedly.	А Конни не сводила с него глаз.
And the same solitary aloneness she had seen in him naked, she now saw in him clothed: solitary, and intent, like an animal that works alone, but also brooding, like a soul that recoils away, away from all human contact. Silently, patiently, he was recoiling away from her even now.	Ей виделось то же отчуждение, та же обособленность, что и в первый раз, когда она увидела его полуголым, одежда не скрыла отчужденности зверя-одиночки, томимого воспоминаниями. Душа егеря в ужасе бежала от любого общения с людьми. Даже сейчас молча и терпеливо он старался отдалиться от нее.
It was the stillness, and the timeless sort of patience, in a man impatient and passionate, that touched Connie's womb.	Но спокойствие и безграничное терпение это исходило от человека нетерпеливого и страстного - вот что угадала Конни всей своей плотью.
She saw it in his bent head, the quick quiet hands, the crouching of his slender, sensitive loins; something patient and withdrawn.	Поворот головы, движения проворных, спокойных рук, чувственный изгиб его тонкого стана - во всем сквозит терпение и отчужденность.
She felt his experience had been deeper and wider than her own; much deeper and wider, and perhaps more deadly.	Глубже и шире, чем она, познал он жизнь, глубже и шире и его раны, жизнью нанесенные.
And this relieved her of herself; she felt almost irresponsible.	Ей сразу стало легче бремя собственных невзгод и забот, убавилось бремя ответственности.
So she sat in the doorway of the hut in a dream, utterly unaware of time and of particular circumstances.	Как в полузабытьи сидела она на пороге, не ведая ни времени, ни окружения.
She was so drifted away that he glanced up at her quickly, and saw the utterly still, waiting look on her face.	Так увлекли ее собственные грезы, что она не заметила острого быстрого взгляда Меллорса.
To him it was a look of waiting.	А он увидел застывшую, полную ожидания женщину. Женщина ждет!
And a little thin tongue of fire suddenly flickered in his loins, at the root of his back, and he groaned in spirit.	И в паху, в копчике у него точно ожгло огнем. Вот напасть! - он едва не застонал.
He dreaded with a repulsion almost of death, any further close human contact.	Со смертным страхом и отвращением думал он о любой попытке сблизиться с людьми.
He wished above all things she would go away, and leave him to his own privacy.	Ну почему, почему бы ей не уйти, не оставить его одного!
He dreaded her will, her female will, and her modern female insistency.	Он боялся ее воли, ее новомодной женской настойчивости.
And above all he dreaded her cool, upper-class impudence of having her own way.	Но еще больше страшился ее холодной аристократической наглости, с которой Конни делала все, что хотела.
For after all he was only a hired man.	Ведь он для нее лишь работник.
He hated her presence there.	Он ненавидел Конни за то, что она пришла.
Connie came to herself with sudden uneasiness. She rose.	А она наконец пробудилась от грез и смущенно поднялась с табуретки.

The afternoon was turning to evening, yet she could not go away.	День клонился к вечеру, но уйти она была просто не в силах.
She went over to the man, who stood up at attention, his worn face stiff and blank, his eyes watching her.	Она подошла к егерю. Тот заметил, встал навытяжку, измученное лицо застыло и потускнело, лишь глаза внимательно следили за Конни.
'It is so nice here, so restful,' she said. 'I have never been here before.'	- Здесь у вас хорошо, так покойно, - заметила она.- Я здесь в первый раз.
'No?'	- Неужели?
I think I shall come and sit here sometimes.	- Пожалуй. Я буду сюда иногда наведываться.
'Yes?'	- Как вам угодно.
'Do you lock the hut when you're not here?'	- Вы запираете дверь, когда уходите?
'Yes, your Ladyship.'	- Да, ваша милость.
Do you think I could have a key too, so that I could sit here sometimes?	- А не могли бы вы мне дать ключ, чтоб иной раз я могла зайти, посидеть.
Are there two keys?'	У вас есть второй ключ?
'Not as Ah know on, ther' isna.' He had lapsed into the vernacular.	- Вроде как и нет, чего-то не припомню, - он снова заговорил на деревенский манер.
Connie hesitated; he was putting up an opposition.	Конни смешалась: ведь это он ей в пику делает. Да что ж это в самом деле!
Was it his hut, after all?	Он, что ли, хозяин хибары?!
'Couldn't we get another key?' she asked in her soft voice, that underneath had the ring of a woman determined to get her way.	- И нельзя сделать второй ключ? - вкрадчиво спросила она, но за вкрадчивостью этой сквозило женское своеволие.
'Another!' he said, glancing at her with a flash of anger, touched with derision.	- Ишь, второй! - молнией пронзил ее негодующий и презрительный взгляд егеря.
'Yes, a duplicate,' she said, flushing.	- Да, второй! - покраснев, твердо ответила Конни.
''Appen Sir Clifford 'ud know,' he said, putting her off.	- Вам бы лучше сэра Клиффорда спросить, - как мог, сопротивлялся егерь.
'Yes!' she said, 'he might have another.	- И верно! У него может быть второй ключ.
Otherwise we could have one made from the one you have.	А нет - так мы новый закажем с того, что у вас.
It would only take a day or so, I suppose.	Одного дня на это хватит.
You could spare your key for so long.'	На сутки, надеюсь, вы сможете одолжить ключ?
'Ah canna tell yer, m'Lady!	- Не скажите, сударыня!
Ah know nob'dy as ma'es keys round 'ere.'	Чего-то я не знаю, кто б из местных ключ мог смастерить.
Connie suddenly flushed with anger.	Конни снова вспыхнула. На этот раз от ярости.
'Very well!' she said. 'I'll see to it.'	- Не беспокойтесь! Этим я сама займусь.
'All right, your Ladyship.'	- Как скажете, ваша милость!

Their eyes met.	Взгляды их встретились.
His had a cold, ugly look of dislike and contempt, and indifference to what would happen. Hers were hot with rebuff.	Он смотрел с холодной неприязнью и презрением, что его отнюдь не красило; она -пылко и непримиримо.
But her heart sank, she saw how utterly he disliked her, when she went against him.	Но сердце у нее замерло, она увидела, сколь неприятна егерю, как режет против его воли.
And she saw him in a sort of desperation.	А еще она увидела, как на него накатывает бешенство.
'Good afternoon!'	- До свиданья, Меллорс!
'Afternoon, my Lady!'	- До свидания, ваша милость.
He saluted and turned abruptly away.	Он отдал честь и, круто повернувшись, ушел.
She had wakened the sleeping dogs of old voracious anger in him, anger against the self-willed female.	Конни пробудила в нем злобу, дремавшую до поры, сейчас же злоба эта вскинулась и рыкнула собакой на незваную гостью.
And he was powerless, powerless.	Но на большее сил нет! Нет!
He knew it!	И Меллорс это знал.
And she was angry against the self-willed male. A servant too!	Конни тоже рассердилась, и тоже на своеволие, только на мужское. Слуга, а тоже нос задирает!
She walked sullenly home.	И мрачно побрела домой.
She found Mrs Bolton under the great beech-tree on the knoll, looking for her.	На холме, у большого бука она увидела миссис Болтон - та, очевидно, высматривала хозяйку.
'I just wondered if you'd be coming, my Lady,' the woman said brightly.	- Я уж вас обыскалась, ваша милость! - радостно воскликнула она.
'Am I late?' asked Connie.	- И что, меня ждут какие-то дела? - удивилась Конни.
'Oh only Sir Clifford was waiting for his tea.'	- Да нет, просто сэру Клиффорду давно пора пить чай.
'Why didn't you make it then?'	- А почему ж вы его не напоили, да и сами бы с ним посидели.
'Oh, I don't think it's hardly my place.	- Что вы, разве мне за господским столом место?
I don't think Sir Clifford would like it at all, my Lady.'	Да и сэру Клиффорду такое пришлось бы не по душе.
'I don't see why not,' said Connie.	- Почему? Право, не понимаю.
She went indoors to Clifford's study, where the old brass kettle was simmering on the tray.	Она прошла в кабинет к Клиффорду и увидела на подносе старый латунный чайник.
'Am I late, Clifford?' she said, putting down the few flowers and taking up the tea-caddy, as she stood before the tray in her hat and scarf. 'I'm sorry!	- Клиффорд, я опоздала? - спросила она, положила цветы, взяла чайницу, так и не сняв шляпки и шарфа. - Прости меня!
Why didn't you let Mrs Bolton make the tea?'	Почему ж ты не попросил миссис Болтон заварить чай и напоить тебя?

I didn't think of it,' he said ironically. I don't quite see her presiding at the tea-table.'	- Мне такая мысль и в голову не пришла, -язвительно проговорил он. - Представить миссис Болтон во главе стола мне, право, крайне трудно.
'Oh, there's nothing sacrosanct about a silver tea-pot,' said Connie.	- Ну, чайник-то она б своим прикосновением не осквернила.
He glanced up at her curiously.	Клиффорд с любопытством взглянул на нее.
'What did you do all afternoon?' he said.	- Что ты делала весь день?
'Walked and sat in a sheltered place.	- Гуляла, отдыхала в одном укромном месте.
Do you know there are still berries on the big holly-tree?'	А знаешь, на остролисте еще остались ягоды.
She took off her scarf, but not her hat, and sat down to make tea.	Она развязала и сняла шарф и, забыв о шляпке, принялась готовить чай.
The toast would certainly be leathery.	Поджаренные хлебцы, конечно же, превратились в сухари.
She put the tea-cosy over the tea-pot, and rose to get a little glass for her violets.	Надев чехольчик на чайник, чтоб не остывал, она поднялась и взяла стакан для фиалок.
The poor flowers hung over, limp on their stalks.	Бедняжки понурились, тугие стебельки обмякли.
'They'll revive again!' she said, putting them before him in their glass for him to smell.	- Они еще оживут! - уверила Конни мужа и поставила перед ним цветы, чтоб он порадовался тонкому аромату.
'Sweeter than the lids of Juno's eyes,' he quoted.	- "Нежнее Юноновых век", - вспомнилась Клиффорду стихотворная строка.
I don't see a bit of connexion with the actual violets,' she said. 'The Elizabethans are rather upholstered.'	- Не понимаю, какое может быть сравнение с фиалками! - хмыкнула Конни. - Все поэты-елизаветинцы толстокожи.
She poured him his tea.	Она налила Клиффорду чая.
'Do you think there is a second key to that little hut not far from John's Well, where the pheasants are reared?' she said.	- А не знаешь, есть ли второй ключ от сторожки, что у Иоаннова колодца: там фазанов разводят?
'There may be. Why?'	- Может, и есть.
I happened to find it today—and I'd never seen it before.	- Я случайно набрела на эту сторожку - раньше не доводилось.
I think it's a darling place.	Как там чудно!
I could sit there sometimes, couldn't I?'	Я б не прочь туда иногда заглядывать.
'Was Mellors there?'	- Меллорс там был?
'Yes!	- Да!
That's how I found it: his hammering.	Он что-то сколачивал. Только по стуку молотка я и нашла сторожку.
He didn't seem to like my intruding at all.	Похоже, Меллорсу мое вторжение не понравилось.

In fact he was almost rude when I asked about a second key.'	Когда я спросила о втором ключе, он не очень-то любезно ответил.
'What did he say?'	- Что именно?
'Oh, nothing: just his manner; and he said he knew nothing about keys.'	- Да ничего особенного, просто вид был недовольный. А про ключи ничего, дескать, не знает.
'There may be one in Father's study. Betts knows them all, they're all there.	- Может, где и лежит у отца в кабинете. Там все ключи. Беттс все наперечет знает.
I'll get him to look.'	Я попрошу его поискать.
'Oh do!' she said.	- Уж пожалуйста!
'So Mellors was almost rude?'	- Значит, Меллорс был нелюбезен!
'Oh, nothing, really!	- Да ну, пустяки!
But I don't think he wanted me to have the freedom of the castle, quite.'	По-моему, ему не по душе, что я всем распоряжаюсь.
I don't suppose he did.'	- Возможно.
'Still, I don't see why he should mind.	- Но с другой стороны, ему-то что за дело!
It's not his home, after all! It's not his private abode.	Ведь усадьба-то наша, а не его вотчина!
I don't see why I shouldn't sit there if I want to.'	И почему б мне не приходить туда, куда хочется?!
'Quite!' said Clifford. He thinks too much of himself, that man.'	- Ты права! - согласился Клиффорд. - Пожалуй, он слишком высоко себя ставит.
'Do you think he does?'	- Ты думаешь?
'Oh, decidedly!	- Определенно.
He thinks he's something exceptional.	Он считает себя личностью особенной, не как все.
You know he had a wife he didn't get on with, so he joined up in 1915 and was sent to India, I believe.	Ты знаешь, он не поладил с женой, поступил на военную службу, и, кажется, в 1915 году его отправили в Индию.
Anyhow he was blacksmith to the cavalry in Egypt for a time; always was connected with horses, a clever fellow that way.	Одно время он служил кузнецом при кавалерийской части в Египте, все время состоял при лошадях, он в них толк знал.
Then some Indian colonel took a fancy to him, and he was made a lieutenant.	Потом приглянулся какому-то полковнику из Индии, даже чин лейтенанта получил.
Yes, they gave him a commission.	Да, представили его к офицерскому званию.
I believe he went back to India with his colonel, and up to the north-west frontier.	Потом, кажется, опять в Индию уехал со своим полковником, куда-то к северо-западной границе.
He was ill; he was a pension. He didn't come out of the army till last year, I believe, and then, naturally, it isn't easy for a man like that to get back to his own level.	Заболел, дали ему пенсию по болезни, но с армией распрощался только в прошлом году. Естественно, трудно человеку, вроде бы чего-то достигшему, вновь к прежнему уровню опускаться.
He's bound to flounder.	Отсюда - всякие оплошности, срывы.

But he does his duty all right, as far as I'm concerned.	Но с работой он справляется. Мне его упрекнуть не в чем.
Only I'm not having any of the Lieutenant Mellors touch.'	А всяких там офицерских замашек да претензий я не потерплю.
'How could they make him an officer when he speaks broad Derbyshire?'	- Как ему могли дать чин, если он и говорит-то как простой мужик!
'He doesn't...except by fits and starts.	- Да нет... Это на него находит временами.
He can speak perfectly well, for him.	Он умеет говорить, и великолепно - для своего круга, разумеется.
I suppose he has an idea if he's come down to the ranks again, he'd better speak as the ranks speak.'	Думаю, он решил так: раз жизнь его в чине понизила, он и разговаривать будет под стать низам.
'Why didn't you tell me about him before?'	- А почему ты мне раньше о его злоключениях не рассказывал?
'Oh, I've no patience with these romances.	- Такие "злоключения" - замучаешься рассказывать.
They're the ruin of all order.	Они весь жизненный уклад ломают.
It's a thousand pities they ever happened.'	Пожалеет бедняга тысячу раз, что на свет родился.
Connie was inclined to agree.	Конни мысленно согласилась с мужем.
What was the good of discontented people who fitted in nowhere?	Бывают же такие люди, обиженные или обделенные, кто никак не приспособится к жизни, и толку от таких людей никакого.
In the spell of fine weather Clifford, too, decided to go to the wood.	Соблазнился хорошей погодой и Клиффорд - тоже решил поехать в лес.
The wind was cold, but not so tiresome, and the sunshine was like life itself, warm and full.	Дул холодный ветер, но не сильный - с ним не приходилось бороться, - солнце, точно сама жизнь, дарило светом и теплом.
'It's amazing,' said Connie, 'how different one feels when there's a really fresh fine day.	- Поразительно, - заметила Конни, - в такой чудный день будто оживаешь.
Usually one feels the very air is half dead.	Обычно даже воздух какой-то мертвый.
People are killing the very air.'	Люди умертвили даже воздух.
'Do you think people are doing it?' he asked.	- Ты считаешь - люди виноваты? - спросил Клиффорд.
I do.	- Да
The steam of so much boredom, and discontent and anger out of all the people, just kills the vitality in the air.	Их неизбывная скука, недовольство, злоба губят воздух, жизненные силы в нем.
I'm sure of it.'	Я просто уверена в этом.
Perhaps some condition of the atmosphere lowers the vitality of the people?' he said.	- А может, некие атмосферные условия понижают жизненные силы людей?
'No, it's man that poisons the universe,' she asserted.	- Нет, это человек губит мир, - стояла на своем Конни.

'Fouls his own nest,' remarked Clifford.	- Рубит сук, на котором сидит, - подытожил Клиффорд.
The chair puffed on.	Моторчик в кресле натужно похрипывал.
In the hazel copse catkins were hanging pale gold, and in sunny places the wood-anemones were wide open, as if exclaiming with the joy of life, just as good as in past days, when people could exclaim along with them.	На зарослях лещины повисли золотистые сережки, на солнечных проталинах раскрылись ветреницы, ликуя и радуясь жизни, - точно память о прошлом, когда так же радоваться жизни могли и люди.
They had a faint scent of apple-blossom.	А цветы пахли как яблоневый цвет.
Connie gathered a few for Clifford.	Конни собрала Клиффорду букетик.
He took them and looked at them curiously.	Он принялся с любопытством перебирать цветы.
'Thou still unravished bride of quietness,' he quoted. 'It seems to fit flowers so much better than Greek vases.'	- "Покоя непорочная невеста, приемыш вечности и тишины", - процитировал он из Китса. -По-моему, это сравнение больше подходит к цветам, нежели к греческим амфорам.
'Ravished is such a horrid word!' she said. 'It's only people who ravish things.'	- Непорочная... порочный - какое ужасное слово! -воскликнула Конни. - Опорочить все на свете могут только люди.
'Oh, I don't know...snails and things,' he said.	- Ну, как сказать... "Все на свете могут эти, как их... слизняки", - перешел он на детскую дразнилку.
'Even snails only eat them, and bees don't ravish.'	- Да нет, слизняки лишь пожирают, никакая иная, кроме человека, живность не порочит природу.
She was angry with him, turning everything into words.	Она рассердилась на Клиффорда, вечно он все обращает в пустые слова, в прибаутки.
Violets were Juno's eyelids, and windflowers were on ravished brides.	Фиалки у него - по Мильтону - "нежнее Юноновых век", ветреницы - по Китсу -"непорочные невесты".
How she hated words, always coming between her and life: they did the ravishing, if anything did: ready-made words and phrases, sucking all the life-sap out of living things.	Как ненавистны ей слова, они заслоняют жизнь, они-то как раз и порочат все на свете, готовые слова и сочетания высасывают соки из всего живого.
The walk with Clifford was not quite a success.	Не удалась эта прогулка.
Between him and Connie there was a tension that each pretended not to notice, but there it was.	Меж Клиффордом и Конни возникла некая натянутость. Оба пытались ее не замечать, но от этого она не пропадала.
Suddenly, with all the force of her female instinct, she was shoving him off.	Вдруг со всей силой женского наития Конни начала рвать узы, связующие ее с Клиффордом.
She wanted to be clear of him, and especially of his consciousness, his words, his obsession with himself, his endless treadmill obsession with himself, and his own words.	Хотелось освободиться от него, от пут его ума, слов, от его одержимости собственной персоной, неизбывной, нескончаемой самовлюбленной болтовни.
The weather came rainy again.	Снова зарядили дожди.

But after a day or two she went out in the rain, and she went to the wood.	Но через день Конни снова пошла в лес, не убоявшись погоды.
And once there, she went towards the hut.	И сразу направилась к сторожке.
It was raining, but not so cold, and the wood felt so silent and remote, inaccessible in the dusk of rain.	Дождь был совсем не холодный, лес стоял молчаливый и задумчивый, сокрытый пеленой измороси.
She came to the clearing.	Вот и поляна.
No one there!	Никого!
The hut was locked.	Сторожка заперта.
But she sat on the log doorstep, under the rustic porch, and snuggled into her own warmth.	Конни села на бревенчатое крыльцо под навесом, свернулась калачиком, чтобы подольше сохранить тепло.
So she sat, looking at the rain, listening to the many noiseless noises of it, and to the strange soughings of wind in upper branches, when there seemed to be no wind.	Так и сидела, глядя на дождь, слушала, как он едва слышно шуршит по земле, как вздыхает ветер в вершинах деревьев, хотя казалось, что ветра нет вообще.
Old oak-trees stood around, grey, powerful trunks, rain-blackened, round and vital, throwing off reckless limbs.	Вокруг стояли могучие дубы, почерневшие от дождя, полные жизни, дерзко раскинув сильные ветви.
The ground was fairly free of undergrowth, the anemones sprinkled, there was a bush or two, elder, or guelder-rose, and a purplish tangle of bramble: the old russet of bracken almost vanished under green anemone ruffs.	Травы на земле почти не было, там и сям выглянули первоцветы, кое-где виднелись кусты калины и сизо-бурые заросли куманики. Прошлогодний папоротник полег и скрылся за зелеными круглыми листиками анемонов.
Perhaps this was one of the unravished places.	Может, здесь одно из неопороченных мест.
Unravished!	Неопороченное!
The whole world was ravished.	А весь мир погряз в пороке.
Some things can't be ravished.	Но не все можно опорочить.
You can't ravish a tin of sardines.	Банку сардин, например.
And so many women are like that; and men.	А сколько таких, закрытых со всех сторон, женщин на свете! Сколько мужчин!
But the earth...!	Но земля беззащитна, ее всякий опорочит...
The rain was abating.	Дождь стихал.
It was hardly making darkness among the oaks any more.	В дубраве чуть посветлело.
Connie wanted to go; yet she sat on.	Конни хотела идти дальше, однако с места не тронулась.
But she was getting cold; yet the overwhelming inertia of her inner resentment kept her there as if paralysed.	Ее уже пробирал холод. Но обида, снедавшая душу, давила и не пускала, сковала по рукам и ногам.
Ravished!	Опорочена!
How ravished one could be without ever being touched.	Да, она опорочена, хотя ее никто и пальцем не тронул.

Ravished by dead words become obscene, and dead ideas become obsessions.	Опороченность мертвыми словами неприлична, а мертвые идеи - словно навязчивый бред.
A wet brown dog came running and did not bark, lifting a wet feather of a tail.	Подбежала мокрая бурая собака, но не залаяла, завиляла хвостом, слипшимся - точно перо -торчком.
The man followed in a wet black oilskin jacket, like a chauffeur, and face flushed a little.	Следом вышел мужчина в мокрой черной клеенчатой, как у шоферов, куртке; лицо у него тронул румянец.
She felt him recoil in his quick walk, when he saw her. She stood up in the handbreadth of dryness under the rustic porch.	Конни показалось, что он внутренне напрягся, хотя и не замедлил шаг; а она так и стояла на сухом пятачке под навесом.
He saluted without speaking, coming slowly near.	Он молча козырнул и двинулся прямо на нее.
She began to withdraw.	Конни посторонилась.
'I'm just going,' she said.	- Я ухожу, - сказала она.
'Was yer waitin' to get in?' he asked, looking at the hut, not at her.	- Вы ждали, чтоб зайти? - спросил он, глядя мимо Конни на сторожку.
'No, I only sat a few minutes in the shelter,' she said, with quiet dignity.	- Да нет, я всего несколько минут под навесом посидела, - спокойно и с достоинством ответила она.
He looked at her.	Он посмотрел на женщину.
She looked cold.	Похоже, она замерзла.
'Sir Clifford 'adn't got no other key then?' he asked.	- Значит, у сэра Клиффорда второго ключа не нашлось, - вывел он.
'No, but it doesn't matter.	- Нет, и не надо.
I can sit perfectly dry under this porch.	Здесь на крыльце сухо.
Good afternoon!'	До свидания!
She hated the excess of vernacular in his speech.	- Как ей претил его просторечный выговор!
He watched her closely, as she was moving away.	Он внимательно посмотрел на нее.
Then he hitched up his jacket, and put his hand in his breeches pocket, taking out the key of the hut.	Потом поднял полу куртки, сунул руку в карман брюк и вытащил ключ.
''Appen yer'd better 'ave this key, an' Ah min fend for t' bods some other road.'	- Хотите - берите, вот вам ключ, а я птичник в другом месте устрою.
She looked at him.	Конни посмотрела ему в лицо.
'What do you mean?' she asked.	- Не понимаю.
'I mean as 'appen Ah can find anuther pleece as'll du for rearin' th' pheasants.	- Что же не понимать-то? Я найду, где фазанов растить.
If yer want ter be 'ere, yo'll non want me messin' abaht a' th' time.' She looked at him, getting his meaning through the fog of the dialect.	Вам здесь нравится, вот и приходите. И в мои дела встревать не будете, - говорил он очень небрежно, глотая звуки, и Конни не сразу поняла, что он имеет в виду.
'Why don't you speak ordinary English?' she said coldly.	- Зачем вы коверкаете язык? Говорите как положено, - холодно попросила она.

'Me!	- Надо ж!
Ah thowt it wor ordinary.'	А я-то думал, что как положено говорю.
She was silent for a few moments in anger.	Конни замолчала, в душе разгорался гнев.
'So if yer want t' key, yer'd better tacit.	- Так, значит, коли вам ключ надобен, берите.
Or 'appen Ah'd better gi'e 't yer termorrer, an' clear all t' stuff aht fust. Would that du for yer?'	Нет, пожалуй, я завтра вам его дам, а пока тут приберу, чтоб чин-чинарем все было.
She became more angry.	Конни разозлилась не на шутку.
'I didn't want your key,' she said. 'I don't want you to clear anything out at all.	- Мне не нужен ваш ключ! Я не хочу, чтоб вы отсюда уходили!
I don't in the least want to turn you out of your hut, thank you!	Я не собираюсь выгонять вас из собственной сторожки, увольте!
I only wanted to be able to sit here sometimes, like today.	Мне просто хотелось иногда приходить сюда; посидеть, как сегодня.
But I can sit perfectly well under the porch, so please say no more about it.'	Впрочем, и на крыльце неплохо, так что оставим этот разговор.
He looked at her again, with his wicked blue eyes.	В голубых глазах егеря вспыхнул недобрый огонек.
'Why,' he began, in the broad slow dialect. 'Your Ladyship's as welcome as Christmas ter th' hut an' th' key an' iverythink as is.	- Что вы, - заговорил он, снова растягивая звуки и проглатывая окончания. - Вашей милости здесь рады, как солнышку ясному, пожалте вам и ключ, и все что душеньке угодно.
On'y this time O' th' year ther's bods ter set, an' Ah've got ter be potterin' abaht a good bit, seein' after 'em, an' a'.	Только у меня тут работы непочатый край, за птицей глаз да глаз нужен.
Winter time Ah ned 'ardly come nigh th' pleece.	Зимой-то я сюда и не заглядываю, а вот весной для сэра Клиффорда фазанов надобно растить.
But what wi' spring, an' Sir Clifford wantin' ter start th' pheasants... An' your Ladyship'd non want me tinkerin' around an' about when she was 'ere, all the time.'	Разве вашей милости угодно, чтоб я тут мельтешил да стучал-колотил, пока вы тут.
She listened with a dim kind of amazement.	Конни слушала со смутным удивлением.
'Why should I mind your being here?' she asked.	- С чего вы взяли, что помешаете мне? - спросила она.
He looked at her curiously.	Он пытливо посмотрел на нее.
'T'nuisance on me!' he said briefly, but significantly.	- Вот незадача! - бросил он значительно.
She flushed. 'Very well!' she said finally. 'I won't trouble you.	Конни покраснела. - Ну что ж! - наконец решилась она. - Не стану вас беспокоить.
But I don't think I should have minded at all sitting and seeing you look after the birds.	Хотя я не прочь сидеть тут и смотреть, как вы возитесь с птицами.
I should have liked it.	Мне это даже по душе.

But since you think it interferes with you, I won't disturb you, don't be afraid.	Но раз вы считаете, что я вам помешаю, не бойтесь, я не стану вам докучать.
You are Sir Clifford's keeper, not mine.'	Вы же не у меня служите, а у сэра Клиффорда.
The phrase sounded queer, she didn't know why.	Странно прозвучали эти слова даже для самой Конни, с чего бы?
But she let it pass.	Но задумываться она не стала.
'Nay, your Ladyship.	- Что вы, ваша милость.
It's your Ladyship's own 'ut.	Эта сторожка принадлежит вам.
It's as your Ladyship likes an' pleases, every time.	Она к вашим услугам в любое время.
Yer can turn me off at a wik's notice.	А меня можно за неделю отсюда выдворить.
It wor only...'	Стоит только...
'Only what?' she asked, baffled.	- Только что? - опешила Конни.
He pushed back his hat in an odd comic way.	Он по-шутовски заломил шляпу.
'On'y as 'appen yo'd like the place ter yersen, when yer did come, an' not me messin' abaht.'	- Стоит вам только захотеть - и сторожка ваша, приходите, когда хотите. Я не буду под ногами крутиться.
'But why?' she said, angry. 'Aren't you a civilized human being?	- Но почему ж вы так! Вы же культурный человек.
Do you think I ought to be afraid of you?	Вы, может, думаете, я вас боюсь?
Why should I take any notice of you and your being here or not?	Почему я вообще должна на вас внимание обращать? Какое мне дело, там вы или нет?
Why is it important?'	Почему это должно меня волновать?
He looked at her, all his face glimmering with wicked laughter.	Он посмотрел ей в лицо, и губы его тронула недобрая усмешка.
'It's not, your Ladyship.	- Ни в коей мере вас это волновать не должно, ваша милость.
Not in the very least,' he said.	Ни в коей мере.
'Well, why then?' she asked.	- Тогда в чем же дело?
'Shall I get your Ladyship another key then?'	- Прикажете сделать для вас второй ключ?
'No thank you!	- Нет уж, благодарю вас!
I don't want it.'	Не нужно.
'Ah'll get it anyhow.	- Я все ж сделаю.
We'd best 'ave two keys ter th' place.'	Запасной ключ не помешает.
'And I consider you are insolent,' said Connie, with her colour up, panting a little.	- Мне кажется, вы чересчур дерзки. - Конни раскраснелась, задышала тяжело.
'Nay, nay!' he said quickly. 'Dunna yer say that!	- Что вы, что вы? - торопливо проговорил он.
Nay, nay!	- Не говорите так! Что вы!
I niver meant nuthink.	Ничего такого и в мыслях не держал.

Ah on'y thought as if yo' come 'ere, Ah s'd ave ter clear out, an' it'd mean a lot of work, settin' up somewheres else.	Я только подумал, раз вы сюда пришли, мне убираться надо, другое место искать.
But if your Ladyship isn't going ter take no notice O' me, then...it's Sir Clifford's 'ut, an' everythink is as your Ladyship likes, everythink is as your Ladyship likes an' pleases, barrin' yer take no notice O' me, doin' th' bits of jobs as Ah've got ter do.'	Но раз ваша милость на меня внимания обращать не будет, тогда... это же сэра Клиффорда сторожка, и все будет как ваша милость пожелает. Как вам угодно; только на меня уж вы внимания не обращайте, я уж со своей работенкой буду ковыряться.
Connie went away completely bewildered. She was not sure whether she had been insulted and mortally of fended, or not. Perhaps the man really only meant what he said; that he thought she would expect him to keep away.	Конни ушла, так и не решив: то ли над ней посмеялись и нанесли смертельную обиду, то ли егерь и впрямь говорил, что думал: ему показалось, что она хочет выдворить его из сторожки.
As if she would dream of it!	Да у нее и в мыслях такого нет!
And as if he could possibly be so important, he and his stupid presence.	Да и не столь уж он важная персона! Так, какой-то придурковатый мужлан.
She went home in confusion, not knowing what she thought or felt.	Так и пошла она домой, не зная толком, как отнестись к словам егеря.
Chapters 9	9
Connie was surprised at her own feeling of aversion from Clifford.	У Конни проснулась необъяснимая неприязнь к Клиффорду.
What is more, she felt she had always really disliked him.	Более того: ей стало казаться, что она давно, с самого начала невзлюбила его.
Not hate: there was no passion in it.	Не то чтоб возненавидела, нет, ее чувство не было столь сильным.
But a profound physical dislike.	Просто неприязнь, глубокое физическое неприятие.
Almost, it seemed to her, she had married him because she disliked him, in a secret, physical sort of way.	Ей пришло в голову, что и замуж за него она вышла по этой неприязни, в ту пору затаившейся и в душе, и во плоти.
But of course, she had married him really because in a mental way he attracted her and excited her.	Хотя она, конечно же, понимала, что в Клиффорде ее привлек и увлек его ум.
He had seemed, in some way, her master, beyond her.	Клиффорд казался ей в чем-то неизмеримо выше ее самой, он подчинил ее своей воле.
Now the mental excitement had worn itself out and collapsed, and she was aware only of the physical aversion.	Но увлечение умственным прошло, лопнуло, как мыльный пузырь, и тогда из глубин ее естества поднялось и заполнило душу физическое отвращение.
It rose up in her from her depths: and she realized how it had been eating her life away.	Только сейчас поняла Конни, сколь сильно жизнь ее источена этим отвращением.
She felt weak and utterly forlorn.	Никому-то она не нужна, ни на что-то она не способна.
She wished some help would come from outside. But in the whole world there was no help.	Кто бы помог, поддержал, но на всем белом свете не сыскать ей помощи.

Society was terrible because it was insane.	Общество ужасно, оно словно обезумело.
Civilized society is insane.	Да, цивилизованное общество обезумело.
Money and so-called love are its two great manias; money a long way first.	Люди, как маньяки, охотятся за деньгами да за любовью. На первом месте с большим отрывом - деньги.
The individual asserts himself in his disconnected insanity in these two modes: money and love.	И каждый тщится преуспеть, замкнувшись в своей одержимости деньгами и любовью.
Look at Michaelis!	Посмотришь хотя бы на Микаэлиса!
His life and activity were just insanity.	Вся его жизнь, все дела - безумие!
His love was a sort of insanity.	И любовь его - тоже безумие!
And Clifford the same. All that talk! All that writing!	Клиффорд не лучше. Со своей болтовней! Со своей писаниной!
All that wild struggling to push himself forwards!	Со своим остервенелым желанием пробиться в число первых!
It was just insanity.	Все это тоже безумие.
And it was getting worse, really maniacal.	И с годами все хуже и хуже - настоящая одержимость!
Connie felt washed-out with fear.	Страх лишал Конни последних сил.
But at least, Clifford was shifting his grip from her on to Mrs Bolton.	Хорошо еще, что сейчас Клиффорд мертвой хваткой вцепился не в нее, а в миссис Болтон.
He did not know it.	И сам этого не сознает.
Like many insane people, his insanity might be measured by the things he was not aware of the great desert tracts in his consciousness.	Как и у многих безумцев, серьезность его болезни можно проверить по тем проявлениям, которых он сам не замечает, которые затерялись в великой пустыне его сознания.
Mrs Bolton was admirable in many ways.	У миссис Болтон много восхитительных черт.
But she had that queer sort of bossiness, endless assertion of her own will, which is one of the signs of insanity in modern woman.	Но и ее не обошло безумие, поразившее современную женщину: она удивительно властолюбива.
She thought she was utterly subservient and living for others.	Каждый час и каждую минуту утверждает она свою волю, хотя ей кажется, что она смиренно живет ради других.
Clifford fascinated her because he always, or so of ten, frustrated her will, as if by a finer instinct. He had a finer, subtler will of self-assertion than herself.	Клиффорд буквально очаровал ее: ему почти всегда удавалось сводить на нет ее попытки командовать, он будто чутьем угадывал, как поступить. Чутьем, равно как и властной волей (только более умной и тонкой), он превосходил миссис Болтон.
This was his charm for her.	Тем ее и очаровал.
Perhaps that had been his charm, too, for Connie.	А не из-за того ли и сама Конни некогда подпала под его чары?..

'It's a lovely day, today!' Mrs Bolton would say in her caressive, persuasive voice. 'I should think you'd enjoy a little run in your chair today, the sun's just lovely.'	- Какой сегодня чудесный день! - ворковала сиделка нежно и внушительно. - Сэр Клиффорд, вам не мешало бы прокатиться, солнышко такое ласковое.
'Yes?	- Неужели?
Will you give me that book—there, that yellow one.	Дайте мне, пожалуйста, ту книгу, вон ту, желтую.
And I think I'll have those hyacinths taken out.'	А гиацинты, по-моему, лучше из комнаты унести.
'Why they're so beautiful!'	- Да что вы! Они прэлэстны!
She pronounced it with the 'y' sound: be-yutiful! 'And the scent is simply gorgeous.'	- Она именно так и произносила - прэлэстны. - А запах, ну просто бесподобный.
'The scent is what I object to,' he said. 'It's a little funereal.'	- Вот запах-то мне и не нравится, кладбищенский какой-то.
'Do you think so!' she exclaimed in surprise, just a little offended, but impressed.	- Вы и вправду так думаете?! - скорее восклицала, нежели вопрошала миссис Болтон, чуть обидевшись и изрядно удивившись.
And she carried the hyacinths out of the room, impressed by his higher fastidiousness.	Цветы она выносила из комнаты, дивясь хозяйской утонченности...
'Shall I shave you this morning, or would you rather do it yourself?'	- Вас побрить или побреетесь сами? - все так же вкрадчиво, ласково-смиренно спрашивала она.
Always the same soft, caressive, subservient, yet managing voice.	Но повелительные нотки в голосе оставались.
'I don't know.	- Пока не решил.
Do you mind waiting a while.	Будьте любезны, обождите с этим.
I'll ring when I'm ready.'	Я позвоню в колокольчик, если надумаю.
'Very good, Sir Clifford!' she replied, so soft and submissive, withdrawing quietly.	- Прекрасно, сэр Клиффорд! - смиренно шептала она и исчезала.
But every rebuff stored up new energy of will in her.	Но всякий его отпор будил в ней новые силы, и воля ее лишь крепла.
When he rang, after a time, she would appear at once. And then he would say:	Позже он звонил в колокольчик, она тут же появлялась, и он объявлял:
'I think I'd rather you shaved me this morning.'	- Сегодня, пожалуй, побрейте меня.
Her heart gave a little thrill, and she replied with extra softness:	Сердце у нее прыгало от радости, и она отвечала кротчайшим голосом:
'Very good, Sir Clifford!'	- Прекрасно, сэр Клиффорд!
She was very deft, with a soft, lingering touch, a little slow.	Она была очень расторопна, но не суетлива, каждое движение плавно и четко.
At first he had resented the infinitely soft touch of her lingers on his face.	Поначалу Клиффорд терпеть не мог, когда она легкими пальцами едва ощутимо касалась его лица.

But now he liked it, with a growing voluptuousness. He let her shave him nearly every day: her face near his, her eyes so very concentrated, watching that she did it right.	Но постепенно привык, потом даже понравилось - он все больше и больше находил в этом чувственное удовольствие, - и он просил брить его едва ли не каждый день. Она наклонялась к нему совсем близко, взгляд делался сосредоточенным, хотелось выбрить все чисто и ровно.
And gradually her fingertips knew his cheeks and lips, his jaw and chin and throat perfectly.	Мало-помалу, на ощупь она запомнила каждую ямочку, складочку, родинку на щеках, подбородке, шее у хозяина.
He was well-fed and well-liking, his face and throat were handsome enough and he was a gentleman.	Лицо у того было холеное, цветущее и миловидное, сразу ясно - из благородных.
She was handsome too, pale, her face rather long and absolutely still, her eyes bright, but revealing nothing.	Миссис Болтон тоже не откажешь в миловидности: белое, чуть вытянутое, всегда спокойное лицо, глаза с искоркой, но в них ничего не прочитать.
Gradually, with infinite softness, almost with love, she was getting him by the throat, and he was yielding to her.	Так, беспредельной мягкостью, почти что любовной лаской мало-помалу подчиняла она своей воле Клиффорда, и он постепенно сдавал свои позиции.
She now did almost everything for him, and he felt more at home with her, less ashamed of accepting her menial offices, than with Connie. She liked handling him. She loved having his body in her charge, absolutely, to the last menial offices.	Она помогала ему буквально во всем, он привык к ней, стеснялся ее меньше, чем собственной жены, доверяясь мягкости и предупредительности, а ей нравилось ухаживать за ним, управлять его телом полностью, помогать в самые интимные минуты.
She said to Connie one day: 'All men are babies, when you come to the bottom of them.	Однажды она сказала Конни: - Мужчины - ровно дети малые, если копнуть поглубже.
Why, I've handled some of the toughest customers as ever went down Tevershall pit.	Уж какие были бедовые мужики с шахт.
But let anything ail them so that you have to do for them, and they're babies, just big babies.	Но что-нибудь заболит - и они враз как дети, большие дети!
Oh, there's not much difference in men!'	В этом все мужчины почти ничем друг от друга не отличаются.
At first Mrs Bolton had thought there really was something different in a gentleman, a real gentleman, like Sir Clifford.	На первых порах миссис Болтон все ж думала, что в истинном джентльмене вроде сэра Клиффорда есть какое-то отличие.
So Clifford had got a good start of her.	И Клиффорд произвел на нее весьма благоприятное впечатление.
But gradually, as she came to the bottom of him, to use her own term, she found he was like the rest, a baby grown to man's proportions: but a baby with a queer temper and a fine manner and power in its control, and all sorts of odd knowledge that she had never dreamed of, with which he could still bully her.	Но потом, как она говорила, "копнув поглубже", она поняла, что он такой же, как и все, дитя с телом взрослого. Правда, дитя своеобычное, наделенное изысканными манерами, немалой властью и знаниями в таких областях, какие миссис Болтон и не снились (чем ему и удавалось застращать ее).
Connie was sometimes tempted to say to him:	Иногда Конни так и подмывало сказать мужу:

'For God's sake, don't sink so horribly into the hands of that woman!'	"Ради Бога, не доверяйся ты так этой женщине!"
But she found she didn't care for him enough to say it, in the long run.	А потом она понимала, что в конечном счете ей это не так уж и важно.
It was still their habit to spend the evening together, till ten o'clock. Then they would talk, or read together, or go over his manuscript.	Как и прежде вечерами - до десяти часов -они сидели вместе: разговаривали, читали, разбирали его рукописи.
But the thrill had gone out of it.	Но работала Конни уже без былой трепетности.
She was bored by his manuscripts.	Ей прискучила мужнина писанина.
But she still dutifully typed them out for him.	Однако она добросовестно перепечатывала его рассказы.
But in time Mrs Bolton would do even that.	Со временем миссис Болтон сможет помогать ему и в этом.
For Connie had suggested to Mrs Bolton that she should learn to use a typewriter.	Конни посоветовала ей научиться печатать.
And Mrs Bolton, always ready, had begun at once, and practised assiduously.	Миссис Болтон упрашивать не приходилось, она тут же рьяно взялась за дело.
So now Clifford would sometimes dictate a letter to her, and she would take it down rather slowly, but correctly.	Клиффорд уже иногда диктовал ей письма, а она медленно, зато без ошибок отстукивала на машинке.
And he was very patient, spelling for her the difficult words, or the occasional phrases in French.	Трудные слова он терпеливо произносил по буквам, равно и вставки на французском.
She was so thrilled, it was almost a pleasure to instruct her.	А миссис Болтон трепетно внимала ему - такую и учить приятно.
Now Connie would sometimes plead a headache as an excuse for going up to her room after dinner.	Теперь уже, сославшись на головную боль, Конни могла после ужина удалиться к себе.
'Perhaps Mrs Bolton will play piquet with you,' she said to Clifford.	- Может, миссис Болтон составит тебе компанию, поиграет с тобой в карты, -говорила она Клиффорду.
'Oh, I shall be perfectly all right. You go to your own room and rest, darling.'	- Не беспокойся, дорогая. Иди к себе, отдыхай.
But no sooner had she gone, than he rang for Mrs Bolton, and asked her to take a hand at piquet or bezique, or even chess.	Но стоило ей выйти за порог, он звонил в колокольчик, звал миссис Болтон и предлагал сыграть в карты или даже шахматы.
He had taught her all these games.	Он и этому научил сиделку.
And Connie found it curiously objectionable to see Mrs Bolton, flushed and tremulous like a little girl, touching her queen or her knight with uncertain fingers, then drawing away again.	Конни было и забавно, и в то же время неприятно смотреть, как раскрасневшаяся и взволнованная, словно девочка, миссис Болтон неуверенно берется за ферзя или коня и тут же отдергивает руку.
And Clifford, faintly smiling with a half-teasing superiority, saying to her:	Клиффорд улыбался с чуть вызывающим превосходством и говорил:
'You must say j'adoube!'	- Если только поправляете фигуру, надо произнести по-французски "j'adoube".

She looked up at him with bright, startled eyes, then murmured shyly, obediently:	Она испуганно поднимала голову, глаза у нее блестели, и она смущенно и покорно повторяла:
'J'adoube!'	- J'adoube.
Yes, he was educating her.	Да, он поучал миссис Болтон.
And he enjoyed it, it gave him a sense of power.	И поучал с удовольствием, ибо чувствовал свою силу.
And she was thrilled. She was coming bit by bit into possession of all that the gentry knew, all that made them upper class: apart from the money.	А ее это необычайно волновало: ведь шаг за шагом она постигала премудрости дворянской жизни. Ведь чтобы попасть в высшее общество, кроме денег нужны и знания.
That thrilled her.	Было от чего разволноваться.
And at the same time, she was making him want to have her there with him.	Ив то же время она старалась стать для Клиффорда незаменимой, выходило, что и ее искренняя взволнованность обращалась в тонкую и неочевидную лесть.
It was a subtle deep flattery to him, her genuine thrill. To Connie, Clifford seemed to be coming out in his true colours: a little vulgar, a little common, and uninspired; rather fat.	А перед Конни муж начинал представать в истинном обличье: довольно пошлый, довольно заурядный, бесталанный, пустой сердцем, но полный телом.
Ivy Bolton's tricks and humble bossiness were also only too transparent.	Уловки Айви Болтон, этой смиренной верховодки, уж слишком очевидны.
But Connie did wonder at the genuine thrill which the woman got out of Clifford.	Но Конни не могла взять в толк, что эта женщина нашла в Клиффорде, почему он приводит ее в трепет?
To say she was in love with him would be putting it wrongly.	Влюбилась? - нет, совсем не то.
She was thrilled by her contact with a man of the upper class, this titled gentleman, this author who could write books and poems, and whose photograph appeared in the illustrated newspapers.	Трепетала она от общения с благородным господином, дворянином, писателем - вон книги его рассказов и стихов, вон его фотографии в газетах.
She was thrilled to a weird passion.	Знакомство с таким человеком волновало ее, вызывало странное, почти страстное влечение.
And his 'educating' her roused in her a passion of excitement and response much deeper than any love affair could have done. In truth, the very fact that there could be no love affair left her free to thrill to her very marrow with this other passion, the peculiar passion of knowing, knowing as he knew.	А "обучение" пробудило в ней другую страсть, пылкую готовность внимать - никакая любовная связь такого не пробудит, скорее наоборот: сознание того, что любовная связь невозможна, до сладострастия обострило связь просветительскую, миссис Болтон нестерпимо хотелось разбираться во всем так же, как Клиффорд.
There was no mistake that the woman was in some way in love with him: whatever force we give to the word love.	Безусловно, в некотором смысле она была влюблена в Клиффорда - смотря что под этим подразумевать.
She looked so handsome and so young, and her grey eyes were sometimes marvellous.	Привлекательная, моложавая, серые глаза порой просто восхитительны.

At the same time, there was a lurking soft satisfaction about her, even of triumph, and private satisfaction. Ugh, that private satisfaction.	В то же время таилась в ее мягких манерах некая удовлетворенность, даже торжество, торжество победившей женщины. Да, именно женщины!
How Connie loathed it!	Сколь ненавистно было это чувство для Конни!
But no wonder Clifford was caught by the woman!	Неудивительно, что Клиффорда "заловила" именно эта женщина.
She absolutely adored him, in her persistent fashion, and put herself absolutely at his service, for him to use as he liked.	Айви Болтон буквально обожала своего хозяина, хотя и с присущей ей навязчивостью; она полностью отдала себя ему в услужение.
No wonder he was flattered!	Неудивительно, это льстило самолюбию Клиффорда.
Connie heard long conversations going on between the two.	Конни слышала их нескончаемо долгие беседы.
Or rather, it bas mostly Mrs Bolton talking.	Точнее, монологи миссис Болтон.
She had unloosed to him the stream of gossip about Tevershall village.	Та выкладывала Клиффорду целый ворох деревенских слухов и сплетен.
It was more than gossip.	Нет, она не просто передавала сплетни.
It was Mrs Gaskell and George Eliot and Miss Mitford all rolled in one, with a great deal more, that these women left out.'	Она их живописала: ее рассказам позавидовали бы и госпожа Гаскелл, и Джордж Элиот, и мисс Митфорд.
Once started, Mrs Bolton was better than any book, about the lives of the people. She knew them all so intimately, and had such a peculiar, flamey zest in all their affairs, it was wonderful, if just a trifle humiliating to listen to her.	Взяв от них все лучшее, миссис Болтон добавила много своего, о чем вышеупомянутые искусные литературные дамы постеснялись бы написать. Миссис Болтон стоило только начать -увлекательнее и подробнее любой книги рассказывала она обстоятельства того или иного соседа. Даже в самом обыденном находила она "изюминку", так что слушать ее было хоть и занимательно, но чуточку стыдно.
At first she had not ventured to 'talk Tevershall', as she called it, to Clifford.	Поначалу она не отваживалась доносить до Клиффорда "деревенские суды-пересуды".
But once started, it went on.	Но стоило ей однажды отважиться, и пошло-поехало.
Clifford was listening for 'material', and he found it in plenty.	Клиффорду нужен был литературный "материал", и от миссис Болтон он получал его в избытке.
Connie realized that his so-called genius was just this: a perspicuous talent for personal gossip, clever and apparently detached.	Конни поняла, в чем заключался истинный "талант" мужа: он умел ясно и умно, как бы со стороны, представить любой малозначительный разговор.
Mrs Bolton, of course, was very warm when she 'talked Tevershall'. Carried away, in fact.	Миссис Болтон, конечно же, горячилась и кипятилась, передавая "суды-пересуды", одним словом, увлекалась.
And it was marvellous, the things that happened and that she knew about.	Поразительно - чего только не случалось в деревне; поразительно - ничто не ускользало от внимания миссис Болтон.

She would have run to dozens of volumes.	Ее историй-хватило бы на многие и многие тома.
Connie was fascinated, listening to her. But afterwards always a little ashamed. She ought not to listen with this queer rabid curiosity.	Конни слушала ее зачарованно, но потом всякий раз ей делалось стыдно: нельзя давать волю нездоровому любопытству.
After all, one may hear the most private affairs of other people, but only in a spirit of respect for the struggling, battered thing which any human soul is, and in a spirit of fine, discriminative sympathy.	О сокровенном можно слушать либо из уважения к человеческой душе, измученной нескончаемой внутренней борьбой, либо из разумного сочувствия.
For even satire is a form of sympathy.	Ибо даже сатира - одно из проявлений сочувствия.
It is the way our sympathy flows and recoils that really determines our lives.	И жизнь наша течет по тому руслу, куда устремляется наше сочувствие и неприятие.
And here lies the vast importance of the novel, properly handled. It can inform and lead into new places the flow of our sympathetic consciousness, and it can lead our sympathy away in recoil from things gone dead.	Отсюда и важность искусно написанного романа: он направляет нашу сочувствующую мысль на нечто новое и незнакомое или отвращает наше сочувствие от безнадежного и гибельного.
Therefore, the novel, properly handled, can reveal the most secret places of life: for it is in the passional secret places of life, above all, that the tide of sensitive awareness needs to ebb and flow, cleansing and freshening.	Искусно написанный роман откроет нам самые потаенные уголки жизни. Потому что прежде всего потаенные уголки нашей чувственной жизни должны омыться и очиститься волной чужого понимания и сочувствия.
But the novel, like gossip, can also excite spurious sympathies and recoils, mechanical and deadening to the psyche.	Но роман, подобно сплетне, может всколыхнуть такое сострадание или неприятие, которое разрушающе и умертвляюще подействует на наше сознание.
The novel can glorify the most corrupt feelings, so long as they are conventionally 'pure'.	Роман ведь может прославлять и самые низменные чувства, коль скоро они почитаются обществом "чистыми".
Then the novel, like gossip, becomes at last vicious, and, like gossip, all the more vicious because it is always ostensibly on the side of the angels.	Тогда роман, подобно сплетне, становится злонамеренным, даже более злонамеренным, чем клеветническая сплетня, ибо роман, предположительно, всегда защищает добро.
Mrs Bolton's gossip was always on the side of the angels. 'And he was such a bad fellow, and she was such a nice woman.'	Миссис Болтон в своих рассказах всегда защищала добро. "Он оказался недостойным человеком, ведь она такая славная".
Whereas, as Connie could see even from Mrs Bolton's gossip, the woman had been merely a mealy-mouthed sort, and the man angrily honest.	Хотя даже со слов миссис Болтон Конни поняла: женщина, о которой идет речь, из тех, кто мягко стелет, да потом жестко спать, а мужчина пусть и гневлив, но прямодушен.
But angry honesty made a 'bad man' of him, and mealy-mouthedness made a ' nice woman' of her, in the vicious, conventional channelling of sympathy by Mrs Bolton.	Но за гневное прямодушие он прослыл "недостойным", а лицемерная женщина объявлена "славной". Вот по какому злонамеренному, но обывательски привычному руслу направилось сочувствие миссис Болтон.
For this reason, the gossip was humiliating.	Оттого-то и стыдно слушать сплетни.
And for the same reason, most novels, especially popular ones, are humiliating too.	Оттого-то и стыдно читать едва ли не все романы, в особенности самые популярные.

The public responds now only to an appeal to its vices.	Читатель в наши дни откликается, лишь когда взывают к его порокам.
Nevertheless, one got a new vision of Tevershall village from Mrs Bolton's talk. A terrible, seething welter of ugly life it seemed: not at all the flat drabness it looked from outside.	Тем не менее в рассказах миссис Болтон деревня Тивершолл представала совсем в ином свете: отнюдь не скучная, сонная заводь, как казалось со стороны, а страшный водоворот роковых страстей.
Clifford of course knew by sight most of the people mentioned, Connie knew only one or two.	Клиффорд знал многих селян в лицо, Конни -лишь двоих-троих.
But it sounded really more like a Central African jungle than an English village.	Рассказы миссис Болтон, казалось, живописали не английский поселок, а африканские дебри.
'I suppose you heard as Miss Allsopp was married last week!	- Вы, конечно, уж слышали о свадьбе мисс Олсоп!
Would you ever! Miss Allsopp, old James' daughter, the boot-and-shoe Allsopp.	Надо ж! На прошлой неделе-замуж вышла. Ну, да знаете вы мисс Олсоп, дочь старика Джеймса, сапожника.
You know they built a house up at Pye Croft.	У них еще дом на Диком Поле.
The old man died last year from a fall; eighty-three, he was, an' nimble as a lad.	Так вот старик прошлой осенью помер. Восемьдесят три года, а все крутился, как молодой.
An' then he slipped on Bestwood Hill, on a slide as the lads 'ad made last winter, an' broke his thigh, and that finished him, poor old man, it did seem a shame.	А тут, надо ж, поскользнулся на бугре, что в Добролесье, - там ребятня с горки каталась -сломал ногу. Тут бедняге и конец пришел. Надо ж - такая смерть!
Well, he left all his money to Tattie: didn't leave the boys a penny.	Ну так вот, деньги он все оставил дочери, Тэтти, а сыновьям - ни гроша.
An' Tattie, I know, is five years—yes, she's fifty-three last autumn.	А Тэтти-то уж в годах, на пять лет старше... Да, ей осенью пятьдесят три стукнуло.
And you know they were such Chapel people, my word!	Они хоть все веры и сектантской, но страсть как богомольны.
She taught Sunday school for thirty years, till her father died.	Тэтти лет тридцать в воскресной школе занятия вела, покуда отец не умер.
And then she started carrying on with a fellow from Kinbrook, I don't know if you know him, an oldish fellow with a red nose, rather dandified, Willcock, as works in Harrison's woodyard.	А потом закрутила с одним мужиком из Кинбрука, может, вы и видели его: немолодой, нос такой сизый, одевается щегольски. Уилкок ему фамилия, на дровяном складе у Гаррисона работает.
Well he's sixty-five, if he's a day, yet you'd have thought they were a pair of young turtle-doves, to see them, arm in arm, and kissing at the gate: yes, an' she sitting on his knee right in the bay window on Pye Croft Road, for anybody to see.	Ему лет шестьдесят пять, не меньше, а посмотреть на них с Тэтти, ну прямо как голубки воркуют, идут под руку, расцеловываются у ворот. А то еще: она к нему на колени сядет и выставится из окна на всеобщее обозрение, а окно большое, выступом таким - это в ее доме на Диком Поле.
And he's got sons over forty: only lost his wife two years ago.	У Уилкока уж сыновьям за сорок. Сам всего два года как овдовел.

If old James Allsopp hasn't risen from his grave, it's because there is no rising: for he kept her that strict!	Кабы мертвые могли из могил восставать, старый Джеймс Олсоп непременно б к дочери заявился да приструнил ее - при жизни-то в строгости держал!
Now they're married and gone to live down at Kinbrook, and they say she goes round in a dressing-gown from morning to night, a veritable sight.	А вот теперь поженились. Уехали жить в Кинбрук, говорят, она с утра до ночи чуть не в ночной рубашке по дому разгуливает - вот уж пугало так пугало!
I'm sure it's awful, the way the old ones go on!	Смотреть противно, когда на старости лет такое непотребство творят.
Why they're a lot worse than the young, and a sight more disgusting.	Ей-Богу, хуже молодых!
I lay it down to the pictures, myself.	Это все кино, по-моему, виновато.
But you can't keep them away.	Но разве людей удержишь!
I was always saying: go to a good instructive film, but do for goodness sake keep away from these melodramas and love films.	Я все время говорю: надо смотреть фильмы для души полезные, и упаси Господь от всяких там мелодрам да любовных картин!
Anyhow keep the children away!	Хоть бы детей уберегли!
But there you are, grown-ups are worse than the children: and the old ones beat the band.	А вон как все оборачивается: старые хуже малых. Уму непостижимо!
Talk about morality!	Вот и говори после этого о морали!
Nobody cares a thing.	Всем наплевать.
Folks does as they like, and much better off they are for it, I must say.	Всяк живет, как вздумается. И не очень-то страдают, прямо скажу.
But they're having to draw their horns in nowadays, now th' pits are working so bad, and they haven't got the money.	Правда, сейчас безобразят меньше, на шахтах работы мало, значит, и денег в обрез.
And the grumbling they do, it's awful, especially the women.	Зато роптать стали, вот беда, причем особо стараются бабы!
The men are so good and patient! What can they do, poor chaps!	Мужики-то знай работают да терпят, что им еще, беднягам, остается!
But the women, oh, they do carry on!	А вот бабы прямо из кожи лезут вон.
They go and show off, giving contributions for a wedding present for Princess Mary, and then when they see all the grand things that's been given, they simply rave: who's she, any better than anybody else! Why doesn't Swan & Edgar give me one fur coat, instead of giving her six.	Сначала пускают пыль в глаза, жертвуют деньги на свадебный подарок принцессы Марии, а потом видят, что ей досталось, и с зависти чуть не бесятся: "Ишь, ей меховщики шесть шуб отвалили! Лучше б мне одну!
I wish I'd kept my ten shillings!	И зачем я только десять шиллингов отдала!
What's she going to give me, I should like to know?	Небось от принцессы и гроша не дождешься!
Here I can't get a new spring coat, my dad's working that bad, and she gets van-loads.	Я плаща купить не в состоянии, мой старик крохи домой приносит, а этой крале, вишь, вагонами добро отгружают.

It's time as poor folks had some money to spend, rich ones 'as 'ad it long enough.	Пора б и нам, беднякам, деньжатки иметь, хватит богачам роскошествовать.
I want a new spring coat, I do, an' wheer am I going to get it?	Стыдоба - мне на плащ денег не скопить!" "Будет вам! - говорю.
I say to them, be thankful you're well fed and well clothed, without all the new finery you want!	- Скажите спасибо, что сыты и одеты, и без обновки проживете!"
And they fly back at me: "Why isn't Princess Mary thankful to go about in her old rags, then, an' have nothing!	Тут уж все разом - на меня. "А-а! Небось принцесса Мария в обносках ходить, да при этом еще и судьбу благодарить не станет, а нам, значит, шиш?
Folks like her get van-loads, an' I can't have a new spring coat.	Таким, как она, вагоны шмоток, а мне и плаща купить не на что!
It's a damned shame.	Стыд и срам!
Princess!	Подумаешь, принцесса!
Bloomin' rot about Princess!	Цветет и пахнет!
It's munney as matters, an' cos she's got lots, they give her more!	Дело все в ее деньгах. А их у нее куры не клюют: а деньги, как известно, к деньгам идут.
Nobody's givin' me any, an' I've as much right as anybody else.	Вот мне почему-то никто и гроша не подаст, а чем я хуже!
Don't talk to me about education.	Только про образованность не заводите!
It's munney as matters.	Не в этом дело, а в деньгах.
I want a new spring coat, I do, an' I shan't get it, cos there's no munney..."	Мне вот позарез плащ нужен, а не купить - денег нет".
That's all they care about, clothes.	Только о тряпках и думают.
They think nothing of giving seven or eight guineas for a winter coat—colliers' daughters, mind you—and two guineas for a child's summer hat.	Не задумываясь, за зимнее пальто семь, а то и восемь гиней выложат, - это шахтерские-то дочери, прошу не забывать. За летнюю детскую шляпку - двух гиней не пожалеют!
And then they go to the Primitive Chapel in their two-guinea hat, girls as would have been proud of a three-and-sixpenny one in my day.	Нарядятся и идут в церковь. В мое-то время девчонки и дешевым шляпкам были рады-радешеньки.
I heard that at the Primitive Methodist anniversary this year, when they have a built-up platform for the Sunday School children, like a grandstand going almost up to th' ceiling, I heard Miss Thompson, who has the first class of girls in the Sunday School, say there'd be over a thousand pounds in new Sunday clothes sitting on that platform!	Они там в своей методистской церкви праздник какой-то справляли, так для ребятишек, что в воскресную школу ходят, помост поставили, огромный, чуть не до потолка. И я собственными ушами слышала, как мисс Томпсон - она занимается с девочками-первогодками - сказала, что там нарядов на детишках не меньше, чем на тысячу фунтов!
And times are what they are!	Такое уж наше время!
But you can't stop them.	Его вспять не повернешь.
They're mad for clothes.	У всех на уме - одни только тряпки.
And boys the same.	Что у девчонок, что у мальчишек.

The lads spend every penny on themselves, clothes, smoking, drinking in the Miners' Welfare, jaunting off to Sheffield two or three times a week.	Парни тоже каждый грош на себя тратят: одежда, курево, выпивка в шахтерском клубе, поездки в Шеффилд по два раза в неделю.
Why, it's another world.	Нет, жизнь стала совсем иной.
And they fear nothing, and they respect nothing, the young don't.	Молодые ничего не боятся, никого не почитают.
The older men are that patient and good, really, they let the women take everything.	Кто постарше, те поспокойнее, подобрее, умеют женщине уступить, лучшее отдать.
And this is what it leads to.	До добра это, правда, тоже не доводит.
The women are positive demons.	Женщины - сущие ангелы с рожками!
But the lads aren't like their dads.	А молодые парни в отцов своих не пошли.
They're sacrificing nothing, they aren't: they're all for self.	Ничем не поступятся, не пожертвуют, ни-ни. Все только для себя.
If you tell them they ought to be putting a bit by, for a home, they say: That'll keep, that will, I'm goin' t' enjoy myself while I can.	Скажешь им: "Не трать все деньги, подумай о доме!" А они: "Успеется! А пока молод, нужно веселиться!
Owt else'll keep!	Остальное подождет!"
Oh, they're rough an' selfish, if you like.	Да, молодежь нынешняя и груба, и себялюбива, знаете ли.
Everything falls on the older men, an' it's a bad outlook all round.'	Все заботы на старших перекладывают. Куда ни посмотри - срамота одна.
Clifford began to get a new idea of his own village.	И Клиффорду совершенно по-новому представился шахтерский поселок.
The place had always frightened him, but he had thought it more or less stable.	Он всегда побаивался тамошнего люда, но полагал, что живут они тихо и спокойно.
Now—? 'Is there much Socialism, Bolshevism, among the people?' he asked.	- И что же, расхожи ли средь них социалистические или большевистские веяния?- спросил он.
'Oh!' said Mrs Bolton, 'you hear a few loud-mouthed ones.	- Не без этого! Послушали б вы местных горлодеров.
But they're mostly women who've got into debt.	Правда, больше всего опять-таки бабы надрываются, из тех, кто по уши в долгах.
The men take no notice.	Мужики их и не слушают.
I don't believe you'll ever turn our Tevershall men into reds.	Нет, наш Тивершолл красным никогда не станет.
They're too decent for that.	Тихий у нас народ, скромный.
But the young ones blether sometimes.	Иной раз какой смутьян из молодых высунется.
Not that they care for it really. They only want a bit of money in their pocket, to spend at the Welfare, or go gadding to Sheffield. That's all they care.	Да и то, не из-за политики, а ради собственного кармана, чтоб заработать побольше да тут же спустить на выпивку, да чтоб в Шеффилд лишний раз съездить. Больше им и не нужно ничего.
When they've got no money, they'll listen to the reds spouting.	Как в карманах пусто, тут и начинают слушать красных пустобрехов.

But nobody believes in it, really.'	Но всерьез им никто не верит.
'So you think there's no danger?'	- Значит, вы полагаете, опасности нет?
Oh no!	- Никакой!
Not if trade was good, there wouldn't be.	Если жизнь хорошая, смуты не будет.
But if things were bad for a long spell, the young ones might go funny.	А уж если надолго черная полоса затянется, молодежь может и взбрыкнуть.
I tell you, they're a selfish, spoilt lot.	Говорю вам, эти баловни только себя любят.
But I don't see how they'd ever do anything. They aren't ever serious about anything, except showing off on motor-bikes and dancing at the Palais-de-danse in Sheffield. You can't make them serious.	Но, право, даже не представляю, способны ли они на что-нибудь, разве что гонять на мотоциклах да с девицами в Шеффилде на танцульки ходить. Они всерьез ни к чему не относятся. И не заставишь их никак.
The serious ones dress up in evening clothes and go off to the Pally to show off before a lot of girls and dance these new Charlestons and what not.	Те, кто посолиднее, надевают вечерние костюмы и едут в Шеффилд, покрасоваться перед девушками в танцзале, потанцевать всякие там новомодные чарльстоны.
I'm sure sometimes the bus'll be full of young fellows in evening suits, collier lads, off to the Pally: let alone those that have gone with their girls in motors or on motor-bikes.	Иной раз автобус полнехонек: парни все приодеты, наши, шахтерские парни, в танцзал торопятся. А сколько с девицами в своих машинах да на мотоциклах в Шеффилд катят!
They don't give a serious thought to a thing—save Doncaster races, and the Derby: for they all of them bet on every race.	И ничто в жизни их больше не волнует. Разве что скачки в Донкастере и Дерби, ведь они делают ставки на каждый заезд.
And football!	Ах да, еще футбол забыла!
But even football's not what it was, not by a long chalk.	Хотя нынче и футбол не тот, что раньше, не сравнить!
It's too much like hard work, they say.	Теперь на поле не играют, а словно в забое трудятся.
No, they'd rather be off on motor-bikes to Sheffield or Nottingham, Saturday afternoons.'	Нет, молодежь скорее в Шеффилд или Ноттингем на мотоциклах рванет в субботу вечером.
'But what do they do when they get there?'	- Но что они там делают?
Oh, hang around—and have tea in some fine tea-place like the Mikado—and go to the Pally or the pictures or the Empire, with some girl.	- Так, слоняются по городу, чаи распивают в модных кафе, вроде "Микадо", в танцзале торчат или в кино.
The girls are as free as the lads. They do just what they like.'	А уж девчонки-то нынешние похлеще парней, ничего не стесняются, что хотят, то и воротят.
'And what do they do when they haven't the money for these things?'	- Ну, хорошо, а что им делать, если денег нет?
'They seem to get it, somehow.	- Деньжонки-то у них водятся.
And they begin talking nasty then.	Это уж когда все спустят, тогда роптать начинают.

But I don't see how you're going to get bolshevism, when all the lads want is just money to enjoy themselves, and the girls the same, with fine clothes: and they don't care about another thing.	Но куда им до большевиков! Нашим-то ребятам только деньги на развлечения подавай, девчонкам тоже - деньги да тряпки. А больше ни о чем и заботы нет.
They haven't the brains to be socialists.	Мозгов маловато, чтоб в социалисты податься.
They haven't enough seriousness to take anything really serious, and they never will have.'	Да и всерьез они ничего на свете не принимают и вовек не примут.
Connie thought, how extremely like all the rest of the classes the lower classes sounded.	Конни мысленно подивилась: до чего ж люд неимущий похож на "сильных мира сего".
Just the same thing over again, Tevershall or Mayfair or Kensington.	Одно и то же. И в Тивершолле, и в Мейфэре, и в Кенсингтоне люди одинаковы.
There was only one class nowadays: moneyboys.	Все сословия слились, объединились в погоне за деньгами.
The moneyboy and the moneygirl, the only difference was how much you'd got, and how much you wanted.	И в гонке этой и девушки, и юноши. Отличают их лишь достаток и аппетиты.
Under Mrs Bolton's influence, Clifford began to take a new interest in the mines.	Под влиянием миссис Болтон у Клиффорда вновь проснулся интерес к собственным шахтам.
He began to feel he belonged.	Он, наконец, почувствовал свою причастность.
A new sort of self-assertion came into him.	Более того - свою необходимость и важность.
After all, he was the real boss in Tevershall, he was really the pits.	Ведь, в конце концов, кто, как не он, хозяин в Тивершолле, и шахты - его плоть и кровь.
It was a new sense of power, something he had till now shrunk from with dread.	Сознание своего могущества было внове, до сих пор Клиффорд страшился этого чувства.
Tevershall pits were running thin.	Тивершолльские рудники почти что выработаны.
There were only two collieries: Tevershall itself, and New London.	Шахт, по сути, оставалось две: собственно "Тивершолл" и "Новый Лондон".
Tevershall had once been a famous mine, and had made famous money.	Некогда "Тивершолльская" славилась и углем, и прибылью.
But its best days were over.	Но золотые деньки миновали.
New London was never very rich, and in ordinary times just got along decently.	"Ново-Лондонская" изначально была скромнее, ни обычно убытка не приносила.
But now times were bad, and it was pits like New London that got left.	Сейчас настали времена необычные, худые, и с "Ново-Лондонской" народ начал уходить.
There's a lot of Tevershall men left and gone to Stacks Gate and Whiteover,' said Mrs Bolton. 'You've not seen the new works at Stacks Gate, opened after the war, have you, Sir Clifford?	Миссис Болтон оказалась в курсе и этих дел. - С "Тивершолла" народ на соседние шахты бежит. Вы ведь, сэр Клиффорд, не видели "Отвальную", после войны ее заново открыли.
Oh, you must go one day, they're something quite new: great big chemical works at the pit-head, doesn't look a bit like a colliery.	Непременно съездите, посмотрите. Не узнать, все переделали: прямо у копра химический завод построили. "Отвальная" теперь и на шахту-то не похожа.

They say they get more money out of the chemical by-products than out of the coal—I forget what it is.	Говорят, не столько уголь приносит прибыль, сколько отходы, что на химическом заводе перерабатывают... как их? Ой, забыла.
And the grand new houses for the men, fair mansions! of course it's brought a lot of riff-raff from all over the country.	А какие рабочим дома построили! Ну, ровно городские. Не мудрено, что со всей страны туда всякий сброд потянулся.
But a lot of Tevershall men got on there, and doin' well, a lot better than our own men.	И от нас с "Тивершолла" кое-кто к ним перешел, теперь лучше наших живут.
They say Tevershall's done, finished: only a question of a few more years, and it'll have to shut down.	Говорят, "Тивершолл" последние деньки доживает, год-другой, и закроют.
And New London'll go first.	А "Новый Лондон" и того не протянет.
My word, won't it be funny when there's no Tevershall pit working.	Господи, в голове не укладывается, что наша шахта работать перестанет.
It's bad enough during a strike, but my word, if it closes for good, it'll be like the end of the world.	Даже когда в забастовки работа стала, и то не по себе. А если уж навсегда закроют - считай, конец света.
Even when I was a girl it was the best pit in the country, and a man counted himself lucky if he could on here. Oh, there's been some money made in Tevershall.	Я еще под стол пешком ходила, а "Тивершолльская" уже лучшей шахтой в стране считалась, счастливчикам, кто там работает, завидовали.
And now the men say it's a sinking ship, and it's time they all got out.	А теперь шахтеры говорят, это-де тонущий корабль, пора деру давать.
Doesn't it sound awful!	Уши б мои не слышали!
But of course there's a lot as'll never go till they have to.	Большинство, правда, останется на шахте, покуда есть работа.
They don't like these new fangled mines, such a depth, and all machinery to work them. Some of them simply dreads those iron men, as they call them, those machines for hewing the coal, where men always did it before. And they say it's wasteful as well.	Новые-то шахты людям не очень по душе: больно глубоки, да и машин всяких слишком много, шахтеры их "железными забойщиками" называют и даже побаиваются: всю жизнь люди уголек рубили, а теперь нате вам - машины! Да и ворчат шахтеры, дескать, в отход больше угля идет.
But what goes in waste is saved in wages, and a lot more.	А платят только за то, что на-гора выдают, в общем, многие недовольны.
It seems soon there'll be no use for men on the face of the earth, it'll be all machines.	Говорят, скоро людям и работы-то не останется, все машины заполнят.
But they say that's what folks said when they had to give up the old stocking frames.	Но ведь и раньше такое говорили, еще когда со старыми ткацкими станками расставались.
I can remember one or two.	Я их еще застала.
But my word, the more machines, the more people, that's what it looks like!	Но по мне, так чем больше машин, тем больше людей занято.
They say you can't get the same chemicals out of Tevershall coal as you can out of Stacks Gate, and that's funny, they're not three miles apart.	Говорят еще, вроде и отходы нашего угля не те, что в "Отвальной", для химии не годятся. Непонятно, ведь шахты в трех милях друг от друга, и того не будет.

But they say so.	Однако ж так говорят.
But everybody says it's a shame something can't be started, to keep the men going a bit better, and employ the girls.	И почти все возмущаются, почему шахтерам условия не улучшают, почему девушек на работу не берут.
All the girls traipsing off to Sheffield every day!	А то приходится бедняжкам в Шеффилд каждый день мотаться.
My word, it would be something to talk about if Tevershall Collieries took a new lease of life, after everybody saying they're finished, and a sinking ship, and the men ought to leave them like rats leave a sinking ship.	Вот бы разговоров было, случись "Тивершоллу" возродиться! Прикусили б язычки те, кто каркал, что шахту закроют, что это тонущий корабль, с которого людям, как крысам, пора бежать.
But folks talk so much, of course there was a boom during the war.	Да мало ли разговоров всяких. Понятно, во время войны дело процветало.
When Sir Geoffrey made a trust of himself and got the money safe for ever, somehow.	Сэр Джеффри стал жить на проценты со своего капитала - доход верный и риска нет. Умно поступил.
So they say!	Так всем казалось.
But they say even the masters and the owners don't get much out of it now.	Но сейчас люди видят: не очень-то большой доход хозяева получают.
You can hardly believe it, can you!	Это надо ж!
Why I always thought the pits would go on for ever and ever.	Ведь и я думала раньше, что наши шахты - на века, на долгие-долгие века.
Who'd have thought, when I was a girl!	Я тогда девчонкой была. Кто бы подумал, что все так обернется!
But New England's shut down, so is Colwick Wood: yes, it's fair haunting to go through that coppy and see Colwick Wood standing there deserted among the trees, and bushes growing up all over the pit-head, and the lines red rusty.	Но вот закрыли и "Новую Англию", и "Лесную". Страшно смотреть: стоит запустелая шахта среди леса, копер зарос бурьяном, подъездные пути заржавели.
It's like death itself, a dead colliery.	Мертвая шахта, сама словно смерть.
Why, whatever should we do if Tevershall shut down—?	Что же делать, коли закроют "Тивершолльскую"?
It doesn't bear thinking of.	Даже подумать страшно.
Always that throng it's been, except at strikes, and even then the fan-wheels didn't stand, except when they fetched the ponies up.	Тут всегда шум, суета, полно людей, если, конечно, не забастовка. Да и в забастовку вентиляторы работали - пони в забое ходили по кругу, крутили колесо, их не всякий раз наверх поднимали.
I'm sure it's a funny world, you don't know where you are from year to year, you really don't.'	Господи, до чего ж чудная жизнь, катимся, катимся, а куда - сами не знаем.
It was Mrs Bolton's talk that really put a new fight into Clifford.	Именно миссис Болтон своими рассказами и заронила семя новой борьбы в душу Клиффорда.
His income, as she pointed out to him, was secure, from his father's trust, even though it was not large.	Доход его, стараниями отца, и впрямь был верный, хоть и небольшой.
The pits did not really concern him.	А шахтами Клиффорд не интересовался.

It was the other world he wanted to capture, the world of literature and fame; the popular world, not the working world.	Ведь он тщился покорить иной мир: мир литературы и славы. Его манил мир маститых, а не мир мастеровых.
Now he realized the distinction between popular success and working success: the populace of pleasure and the populace of work.	И в том, и в другом мире можно достичь успеха, но разница очевидна: в одном - люд праздный, в другом - рабочий.
He, as a private individual, had been catering with his stories for the populace of pleasure.	Клиффорд, как кустарь-одиночка, рассказами своими потрафлял люду праздному.
And he had caught on.	И пришелся ко двору.
But beneath the populace of pleasure lay the populace of work, grim, grimy, and rather terrible.	Но за тонкой прослойкой праздного люда лежал другой слой - люда рабочего - грязный, мрачный, даже пугающий.
They too had to have their providers. And it was a much grimmer business, providing for the populace of work, than for the populace of pleasure.	Должны же быть и желающие позаботиться и о них, хотя делать это еще отвратительнее, чем ублажать избранных.
While he was doing his stories, and 'getting on' in the world, Tevershall was going to the wall.	Пока Клиффорд писал рассказы и благоденствовал, Тивершолл медленно умирал.
He realized now that the bitch-goddess of Success had two main appetites: one for flattery, adulation, stroking and tickling such as writers and artists gave her; but the other a grimmer appetite for meat and bones.	Удаче - этой прожорливой Вертихвостке - мало лести, обожания, игривой ласки, расточаемой писателями и художниками. Ей подавай что посущественней - плоть и кровь.
And the meat and bones for the bitch-goddess were provided by the men who made money in industry.	И поставщики находились среди тех, кто делал деньги в промышленности.
Yes, there were two great groups of dogs wrangling for the bitch-goddess: the group of the flatterers, those who offered her amusement, stories, films, plays: and the other, much less showy, much more savage breed, those who gave her meat, the real substance of money.	Да, паскудницы-Вертихвостки домогались две большие стаи псов: одни виляли хвостами, заискивали, предлагая развлечения, рассказы, фильмы, пьесы; другие - не столь бесстыжие на вид, но куда более страшные по сути -поставляли ей плоть и кровь - из этого "сырья" и делаются деньги.
The well-groomed showy dogs of amusement wrangled and snarled among themselves for the favours of the bitch-goddess.	Благовоспитанные псы-затейники отчаянно грызлись меж собой за расположение царственной Удачи.
But it was nothing to the silent fight-to-the-death that went on among the indispensables, the bone-bringers.	Но что их грызня по сравнению с тихой, смертельной схваткой меж теми, кто потчевал Великую Вертихвостку насущным, то бишь плотью и кровью.
But under Mrs Bolton's influence, Clifford was tempted to enter this other fight, to capture the bitch-goddess by brute means of industrial production.	Под влиянием миссис Болтон Клиффорд поддался искушению и сам ввязался в эту борьбу, пытаясь овладеть Удачей грубой силой (то бишь силой промышленной).
Somehow, he got his pecker up.	Даже настроение поднялось.
In one way, Mrs Bolton made a man of him, as Connie never did.	В каком-то смысле миссис Болтон сделала из него мужчину - жене это так и не удалось.

Connie kept him apart, and made him sensitive and conscious of himself and his own states.	Конни по-прежнему держалась в отдалении, тем самым задевая тончайшие струнки его души. Напоминая о его неполноценности.
Mrs Bolton made hint aware only of outside things.	Миссис Болтон же напоминала ему лишь о заботах телесных.
Inwardly he began to go soft as pulp.	И душа его обмякла и раскиселилась.
But outwardly he began to be effective.	Зато разум и тело изготовились действовать.
He even roused himself to go to the mines once more: and when he was there, he went down in a tub, and in a tub he was hauled out into the workings.	Он даже заставил себя еще раз посетить шахты. Его посадили в вагонетку и опустили. Так и провезли по всему забою.
Things he had learned before the war, and seemed utterly to have forgotten, now came back to him.	Ему стало вспоминаться выученное еще до войны и, казалось, безвозвратно забытое горное дело.
He sat there, crippled, in a tub, with the underground manager showing him the seam with a powerful torch.	Недвижно сидел он в забое, и управляющий ярким лучом электрического фонаря высвечивал пласт за пластом.
And he said little. But his mind began to work.	Хозяин говорил мало, но мысль работала напряженно.
He began to read again his technical works on the coal-mining industry, he studied the government reports, and he read with care the latest things on mining and the chemistry of coal and of shale which were written in German.	Он снова взялся за книги по угледобыче, изучал министерские сводки, знакомился с новейшими методами добычи угля и сланцев - в основном по немецким источникам.
Of course the most valuable discoveries were kept secret as far as possible.	Разумеется, самые ценные новшества, покуда можно, держали в секрете.
But once you started a sort of research in the field of coal-mining, a study of methods and means, a study of by-products and the chemical possibilities of coal, it was astounding the ingenuity and the almost uncanny cleverness of the modern technical mind, as if really the devil himself had lent fiend's wits to the technical scientists of industry.	Стоит заняться изучением горного дела, изучением самого угля, его отходов, их применения в химической промышленности, как диву даешься: до чего ж преуспела современная техническая мысль, сколь, нечеловечески она изощрилась, словно дьявол наделил ученых и инженеров сверхъестественным разумом.
It was far more interesting than art, than literature, poor emotional half-witted stuff, was this technical science of industry.	Куда там искусству или литературе, где все зиждется на убогих, глупых чувствах, -техническая промышленная наука несравнимо интереснее.
In this field, men were like gods, or demons, inspired to discoveries, and fighting to carry them out.	В этой сфере мужчины точно боги (или демоны!), они подвигаются на открытия, они отстаивают их в борьбе.
In this activity, men were beyond atty mental age calculable.	И на этом поприще мудрость мужчин не измерить и веками.
But Clifford knew that when it did come to the emotional and human life, these self-made men were of a mental age of about thirteen, feeble boys.	Но Клиффорд знал, что стоит таким "мудрецам" окунуться в мир человеческих чувств, и мудрости у них окажется не больше, чем у подростка.
The discrepancy was enormous and appalling. But let that be.	Какое великое и чудовищное противоречие! Но так устроена жизнь.

Let man slide down to general idiocy in the emotional and human' mind, Clifford did not care.	Видно, суждено человеку скатиться до полного идиотизма в чувственном, "человеческом" восприятии. Впрочем, Клиффорда это не волновало.
Let all that go hang.	Пусть себе катится.
He was interested in the technicalities of modern coal-mining, and in pulling Tevershall out of the hole.	Его занимала технология современной угледобычи - необходимо вытащить Тивершолл из беды.
He went down to the pit day after day, he studied, he put the general manager, and the overhead manager, and the underground manager, and the engineers through a mill they had never dreamed of.	День за днем он ездил на шахту и изучал положение дел: У управляющих - как наземными, так и подземными работами, - у инженеров забот прибавилось стократ. Такого они и вообразить не могли.
Power!	Власть!
He felt a new sense of power flowing through him: power over all these men, over the hundreds and hundreds of colliers.	Клиффорд упивался ее живительными соками: все эти люди, сотни и сотни шахтеров в его власти!
He was finding out: and he was getting things into his grip.	Интересуясь делами, он мало-помалу брал бразды правления в свои руки.
And he seemed verily to be re-born.	Воистину, он словно заново родился.
Now life came into him!	Только сейчас почувствовал он жизнь!
He had been gradually dying, with Connie, in the isolated private life of the artist and the conscious being.	Раньше, уединившись с Конни в маленьком мирке своего таланта и своего разума, он медленно умирал.
Now let all that go. Let it sleep.	Теперь с этим покончено! Хватит!
He simply felt life rush into him out of the coal, out of the pit.	Из глубин забоя, от угольных пластов на него повеяло жизнью.
The very stale air of the colliery was better than oxygen to him. It gave him a sense of power, power.	Спертый воздух подземелья оказался для него живительнее кислорода, ибо принес ощущение власти! Власти!
He was doing something: and he was going to do something.	Значит, он еще на что-то способен. А сколько ждет впереди!
He was going to win, to win: not as he had won with his stories, mere publicity, amid a whole sapping of energy and malice.	Сколько побед, да, побед! Их не сравнить с победами литературными; те принесли лишь известность среди людей, увядших от собственной несостоятельности и злобы.
But a man's victory.	Его ждет победа, достойная настоящего мужчины!
At first he thought the solution lay in electricity: convert the coal into electric power.	Поначалу он искал панацею в электричестве: хотел всю энергию угля преобразовать в электрическую.
Then a new idea came.	Потом пришла новая мысль.
The Germans invented a new locomotive engine with a self feeder, that did not need a fireman.	Немцы изобрели новый паровоз, в котором топливо, подавалось автоматически и кочегар был не нужен.

And it was to be fed with a new fuel, that burnt in small quantities at a great heat, under peculiar conditions.	Требовалось и новое топливо: малыми порциями оно сгорало при высокой температуре с соблюдением особых условий.
The idea of a new concentrated fuel that burnt with a hard slowness at a fierce heat was what first attracted Clifford.	Клиффорда привлекла мысль о новом, концентрированном топливе, которое бы сгорало медленно, несмотря на ужасающую температуру.
There must be some sort of external stimulus of the burning of such fuel, not merely air supply.	Кроме воздушного поддува нужно еще какое-то внешнее условие, способствующее горению.
He began to experiment, and got a clever young fellow, who had proved brilliant in chemistry, to help him.	И Клиффорд решил провести опыты, нанял себе в помощь толкового молодого химика.
And he felt triumphant.	В душе Клиффорд ликовал.
He had at last got out of himself.	Наконец-то ему удалось вырваться за пределы своих весьма ограниченных возможностей.
He had fulfilled his life-long secret yearning to get out of himself.	Всю жизнь он втайне мечтал об этом.
Art had not done it for him.	Искусство ему не помогло.
Art had only made it worse.	Скорее, напротив, усугубило его состояние.
But now, now he had done it.	И вот теперь, только теперь его мечта сбылась.
He was not aware how much Mrs Bolton was behind him.	Он не понимал, что за его решением стоит миссис Болтон.
He did not know how much he depended on her.	Он не задумывался, насколько зависит от нее.
But for all that, it was evident that when he was with her his voice dropped to an easy rhythm of intimacy, almost a trifle vulgar.	И тем не менее было заметно, что в ее присутствии менялась даже его речь, делалась легкой и задушевной, даже чуточку запанибрата.
With Connie, he was a little stiff.	С Конни он держался суховато.
He felt he owed her everything, and he showed her the utmost respect and consideration, so long as she gave him mere outward respect.	Он понимал, что обязан ей в жизни всем, всем, и выказывал величайшее уважение и предупредительность, получая взамен лишь ни к чему не обязывающее внимание.
But it was obvious he had a secret dread of her.	Но было ясно: в глубине души он боится ее.
The new Achilles in hint had a heel, and in this heel the woman, the woman like Connie, his wife, could lame him fatally.	Он хоть и почувствовал в себе ахилловы силы, все ж ахиллесова пята оказалась и у него. И сразить его могла женщина - собственная жена, Конни.
He went in a certain half-subservient dread of her, and was extremely nice to her.	У него зародился какой-то почти рабский страх перед ней, и он вел себя предельно учтиво.
But his voice was a little tense when he spoke to her, and he began to be silent whenever she was present.	Но голос у него чуть напрягался, когда он заговаривал с женой, а часто он и вовсе молчал в ее присутствии.
Only when he was alone with Mrs Bolton did he really feel a lord and a master, and his voice ran on with her almost as easily and garrulously as her own could run.	Только оставаясь наедине с миссис Болтон, чувствовал он себя властителем и хозяином, речь лилась легко и охотно, как и у самой миссис Болтон.

And he let her shave him or sponge all his body as if he were a child, really as if he were a child.	Он позволял ей и брить-себя, и точно малому дитяти обтирать тело мокрой губкой.
Chapter 10	10
Connie was a good deal alone now, fewer people came to Wragby.	Теперь Конни часто оставалась одна, гости заезжали в Рагби реже.
Clifford no longer wanted them.	Клиффорду они больше не нужны.
He had turned against even the cronies. He was queer. He preferred the radio, which he had installed at some expense, with a good deal of success at last. He could sometimes get Madrid or Frankfurt, even there in the uneasy Midlands.	Даже своих закадычных друзей он не жаловал вниманием - сделался странным, предпочитая общество радиоприемника - дорогой забавы по тем временам, - и не без успеха: даже здесь, в беспокойном сердце Англии, ему порой удавалось слушать Мадрид или Франкфурт.
And he would sit alone for hours listening to the loudspeaker bellowing forth.	Часами просиживал он в одиночестве перед истошным громкоговорителем.
It amazed and stunned Connie. But there he would sit, with a blank entranced expression on his face, like a person losing his mind, and listen, or seem to listen, to the unspeakable thing.	Конни лишь ошеломленно взирала, как муж с отрешенным и зачарованным лицом маньяка сидит перед приемником и вожделенно приемлет.
Was he really listening?	Впрочем, вслушивался ли?
Or was it a sort of soporific he took, whilst something else worked on underneath in him?	Или, может, сидел в трансе, а в голове свершалась напряженная работа.
Connie did now know.	Конни не знала наверное.
She fled up to her room, or out of doors to the wood.	В такие часы она затворялась у себя в комнате или убегала в лес.
A kind of terror filled her sometimes, a terror of the incipient insanity of the whole civilized species.	Порой ее охватывал ужас: все разумные существа на белом свете мало-помалу впадают в безумие.
But now that Clifford was drifting off to this other weirdness of industrial activity, becoming almost a creature, with a hard, efficient shell of an exterior and a pulpy interior, one of the amazing crabs and lobsters of the modern, industrial and financial world, invertebrates of the crustacean order, with shells of steel, like machines, and inner bodies of soft pulp, Connie herself was really completely stranded.	Да, Клиффорд отдалялся все больше, поглощенный новой причудой - он вознамерился стать промышленником. И из существа разумного превращался едва ли не в тварь, с твердым панцирем и желейным нутром, в этакого рака или краба, коих наплодил современный промышленный и финансовый мир, удивительнейших представителей семейства беспозвоночных. Прочные, будто из стали, панцири - как кожухи станков - и студенистое тело. Конни не видела для себя никакого выхода.
She was not even free, for Clifford must have her there.	Клиффорд отказывал ей даже в свободе, требуя, чтоб она постоянно была рядом.
He seemed to have a nervous terror that she should leave him.	От страшной мысли, что жена может уйти, его била дрожь.

The curious pulpy part of him, the emotional and humanly-individual part, depended on her with terror, like a child, almost like an idiot.	Все его на удивление рыхлое бесхребетное естество, все чувственное начало, вся его человеческая суть целиком и полностью зависела от Конни - так чудовищно беспомощен бывает ребенок или умственно неполноценный.
She must be there, there at Wragby, a Lady Chatterley, his wife.	И потому ее место только в Рагби; в усадьбе должна быть хозяйка, а у Клиффорда - жена.
Otherwise he would be lost like an idiot on a moor.	Иначе он пропадет, как недоумок в болоте.
This amazing dependence Connie realized with a sort of horror.	Копни почуяла эту удивительную зависимость и исполнилась ужаса.
She heard him with his pit managers, with the members of his Board, with young scientists, and she was amazed at his shrewd insight into things, his power, his uncanny material power over what is called practical men.	Она слышала, как он разговаривал с управляющими на шахтах, в совете директоров, с молодыми учеными; поразительно, как вникал Клиффорд в суть дела, как пользовался властью, а власть у него над деловыми людьми была прямо колдовская.
He had become a practical man himself and an amazingly astute and powerful one, a master.	Он и сам превратился в делового человека, точнее в хитроумного дельца, в могущественного хозяина.
Connie attributed it to Mrs Bolton's influence upon him, just at the crisis in his life.	Конни считала, что превращением этим он обязан миссис Болтон - она оказалась рядом с Клиффордом в очень трудное для него переломное время.
But this astute and practical man was almost an idiot when left alone to his own emotional life. He worshipped Connie. She was his wife, a higher being, and he worshipped her with a queer, craven idolatry, like a savage, a worship based on enormous fear, and even hate of the power of the idol, the dread idol.	Но куда исчезала его хитрость, его практичный ум, когда он оставался наедине со своими чувствами? Клиффорд делался недоумком, боготворившим жену, почитавшим ее за высшее существо - так поклоняется божеству дикарь-язычник, поклоняется, трепеща от страха, ненавидя своего идола за всемогущество. Идолище страха.
All he wanted was for Connie to swear, to swear not to leave him, not to give him away.	И от Конни он хотел лишь одного -клятвенного обещания не оставлять его, не предавать.
'Clifford,' she said to him—but this was after she had the key to the hut—'Would you really like me to have a child one day?'	- Послушай, Клиффорд, - обратилась она к нему как-то (в то время у нее уже был ключ от сторожки), - а ты и впрямь хочешь, чтоб я в один прекрасный день родила?
He looked at her with a furtive apprehension in his rather prominent pale eyes.	Он пристально посмотрел не нее: в голубых, навыкате глазах мелькнула затаенная тревога.
'I shouldn't mind, if it made no difference between us,' he said.	- Я был бы не против, коль скоро это вреда не принесет.
'No difference to what?' she asked.	- Какого вреда?
To you and me; to our love for one another.	- Вреда нашим отношениям, вреда нашей любви.
If it's going to affect that, then I'm all against it.	А если ребенок принесет раздор, то буду решительно возражать!

Why, I might even one day have a child of my own!'	И потом, не исключено, что со временем у нас и свой ребенок появится.
She looked at him in amazement.	Копни ошеломленно воззрилась на него.
'I mean, it might come back to me one of these days.'	- То есть, - поправился он, - возможно, скоро ко мне вернутся силы.
She still stared in amazement, and he was uncomfortable.	Конни все смотрела на мужа, тому даже стало неловко.
'So you would not like it if I had a child?' she said.	- Значит, ты все-таки не хочешь, чтобы я родила?- проговорила она наконец.
'I tell you,' he replied quickly, like a cornered dog, 'I am quite willing, provided it doesn't touch your love for me.	- Повторяю, - тут же отозвался он (так сразу взлаивает собака, чуя беду). - Я очень хочу ребенка, лишь бы не пострадала наша любовь.
If it would touch that, I am dead against it.'	А если пострадает, то убей меня, я против.
Connie could only be silent in cold fear and contempt.	Что возразить? У Конни стыла душа от страха и презрения.
Such talk was really the gabbling of an idiot.	Мужнины слова - ровно лепет идиота.
He no longer knew what he was talking about.	Он сам не понимает, что говорит.
'Oh, it wouldn't make any difference to my feeling for you,' she said, with a certain sarcasm.	- Не беспокойся, мои чувства к тебе не изменятся,- сказала она не без яда.
'There!' he said. 'That is the point!	- Ну, вот и ладно! Это самое главное! -воскликнул он.
In that case I don't mind in the least.	- В таком случае я не возражаю.
I mean it would be awfully nice to have a child running about the house, and feel one was building up a future for it.	Наоборот: очень даже мило слышать, как по дому топочет малыш, сознавать ответственность за его будущее.
I should have something to strive for then, and I should know it was your child, shouldn't I, dear?	Родишь ребенка, дорогая, и, согласись, у меня появится цель в жизни.
And it would seem just the same as my own.	А твой ребенок - все равно что мой собственный.
Because it is you who count in these matters.	Ибо кто, как не мать, дает жизнь?!
You know that, don't you, dear?	Ты-то, я надеюсь, это понимаешь.
I don't enter, I am a cypher.	А меня вообще можно сбросить со счетов. Я -ноль.
You are the great I-am! as far as life goes.	Вся моя значимость - в тебе! Так устроена жизнь.
You know that, don't you?	Ведь ты же это и сама знаешь!
I mean, as far as I am concerned.	Видишь, каково мое положение.
I mean, but for you I am absolutely nothing.	Без тебя я - ничто!
I live for your sake and your future.	Я живу ради тебя, ради твоего будущего.
I am nothing to myself	Сам по себе я - ноль.
Connie heard it all with deepening dismay and repulsion.	Конни слушала, а в душе нарастали отвращение и ужас.

It was one of the ghastly half-truths that poison human existence.	Такая вот полуправда и отравляет человеческую жизнь.
What man in his senses would say such things to a woman!	Найдется ли мужчина в здравом рассудке, чтобы говорить такое женщине!
But men aren't in their senses.	Но нынешние мужчины потеряли здравый рассудок.
What man with a spark of honour would put this ghastly burden of life-responsibility upon a woman, and leave her there, in the void?	Останься у мужчины хоть капелька чести, неужели он возложит на женщину страшную ношу - ответственность за жизнь - и оставит ее в пустоте, без опоры и поддержки?
Moreover, in half an hour's time, Connie heard Clifford talking to Mrs Bolton, in a hot, impulsive voice, revealing himself in a sort of passionless passion to the woman, as if she were half mistress, half foster-mother to him.	Дальше - больше. Через полчаса Конни услышала, как Клиффорд горячо - насколько хватало запала в его холодной натуре - изливал душу миссис Болтон, точно она была ему и любовницей и матерью.
And Mrs Bolton was carefully dressing him in evening clothes, for there were important business guests in the house.	А та заботливо облачала его в вечерний костюм -в усадьбе ждали важных деловых гостей.
Connie really sometimes felt she would die at this time. She felt she was being crushed to death by weird lies, and by the amazing cruelty of idiocy.	В такие минуты Конни казалось, что она вот-вот умрет, ее раздавит непосильное бремя изощренного мужнина притворства и поразительных по жестокости и недомыслию признаний.
Clifford's strange business efficiency in a way over-awed her, and his declaration of private worship put her into a panic.	Она благоговела и удивлялась его необъяснимой деловой хватке и страшилась его преклонения перед ней, слабой женщиной.
There was nothing between them.	Их ничто не связывало.
She never even touched him nowadays, and he never touched her.	В последнее время ни она, ни он даже не коснулись друг друга.
He never even took her hand and held it kindly.	Он больше не брал ее ласково за руку, не держал ее ладонь в своей.
No, and because they were so utterly out of touch, he tortured her with his declaration of idolatry.	Но когда порвалась даже эта тонкая ниточка, он вдруг начал истязать ее своим поклонением.
It was the cruelty of utter impotence.	Жестокость эта исходила от его полного бессилия.
And she felt her reason would give way, or she would die.	И Конни чувствовала: либо она тронется умом, либо умрет.
She fled as much as possible to the wood.	Как только выпадала возможность, она убегала в лес.
One afternoon, as she sat brooding, watching the water bubbling coldly in John's Well, the keeper had strode up to her.	Однажды за полдень она сидела у Иоаннова ключа и задумчиво смотрела, как, пузырясь, бьет холодная струя. Вдруг к ней подошел егерь.
'I got you a key made, my Lady!' he said, saluting, and he offered her the key.	- Ваша милость, я выполнил заказ, - сказал он и козырнул.
'Thank you so much!' she said, startled.	- Большое вам спасибо! - смешавшись от неожиданности, поблагодарила Конни.

'The hut's not very tidy, if you don't mind,' he said. I cleared it what I could.'	- Простите, в сторожке не очень-то чисто. Я прибрал там, как мог.
'But I didn't want you to trouble!' she said.	- Право, я не хотела вас беспокоить.
'Oh, it wasn't any trouble.	- Какое там беспокойство.
I am setting the hens in about a week.	Через неделю посажу квочек яйца высиживать.
But they won't be scared of you.	Вас они не испугаются.
I s'll have to see to them morning and night, but I shan't bother you any more than I can help.'	Правда, мне придется по утрам и вечерам за ними присматривать, но я уж постараюсь вам не докучать.
'But you wouldn't bother me,' she pleaded. 'I'd rather not go to the hut at all, if I am going to be in the way.'	- Да не будете вы мне докучать! - взмолилась она. - Скорее я вам работать помешаю, так что, может, мне в сторожке лучше и не появляться.
He looked at her with his keen blue eyes.	Он с любопытством взглянул на нее.
He seemed kindly, but distant.	Голубые глаза приветливы, но, как прежде, отчужденны.
But at least he was sane, and wholesome, if even he looked thin and ill.	Но зато перед ней здравомыслящий, нормальный человек, хотя и исхудалый, и нездоровый на вид.
A cough troubled him.	Его бил кашель.
'You have a cough,' she said.	- Вы больны! - заметила Конни.
'Nothing—a cold!	- Пустяки! Чуток простыл.
The last pneumonia left me with a cough, but it's nothing.'	Как-то воспаление легких схватил, с тех пор, чуть что, - кашляю. Но это пустяки!
He kept distant from her, and would not come any nearer.	По-прежнему он держался отчужденно и никак не шел на сближение.
She went fairly often to the hut, in the morning or in the afternoon, but he was never there.	Конни часто наведывалась в сторожку, когда утром, когда после обеда, но ни разу не заставала егеря.
No doubt he avoided her on purpose. He wanted to keep his own privacy.	Очевидно, он сознательно избегал ее, старался уберечь свое уединение.
He had made the hut tidy, put the little table and chair near the fireplace, left a little pile of kindling and small logs, and put the tools and traps away as far as possible, effacing himself.	Он прибрал в сторожке, поставил у камина маленький стол и стул, сложил кучкой щепу для растопки и охапку дров. Убрал подальше инструменты и капканы, чтобы ничто не напоминало о нем.
Outside, by the clearing, he had built a low little roof of boughs and straw, a shelter for the birds, and under it stood the live coops.	На поляне перед сторожкой устроил навес из веток и соломы, под ним устроил пять клетей с гнездами.
And, one day when she came, she found two brown hens sitting alert and fierce in the coops, sitting on pheasants' eggs, and fluffed out so proud and deep in all the heat of the pondering female blood.	А однажды, придя в сторожку, Конни увидела двух рыжих куриц - они ревниво и бдительно высиживали фазаньи яйца, важно распушив перья, утвердившись в исполненности своего материнства.
This almost broke Connie's heart.	Конни едва не заплакала.

She, herself was so forlorn and unused, not a female at all, just a mere thing of terrors.	Никому-то она не нужна, ни как мать, ни как женщина. Какая она женщина, - так, средоточие страхов.
Then all the live coops were occupied by hens, three brown and a grey and a black.	Скоро занятыми оказались вся пять гнезд, в них восседали три рыжие, пестрая и черная курицы.
All alike, they clustered themselves down on the eggs in the soft nestling ponderosity of the female urge, the female nature, fluffing out their feathers.	Нахохлились, нежно и бережно распушили перья, укрывая яйца, - инстинкт материнства, присущий любой самке.
And with brilliant eyes they watched Connie, as she crouched before them, and they gave short sharp clucks of anger and alarm, but chiefly of female anger at being approached.	Блестящие глаза-бусинки внимательно следили за Конни - она примостилась подле гнезд. Квочки сердито и резко кудахтали - самку, ждущую детеныша, лучше не сердить.
Connie found corn in the corn-bin in the hut. She offered it to the hens in her hand. They would not eat it.	В сторожке Конни нашла банку с зерном, насыпала на ладонь, протянула курам.
Only one hen pecked at her hand with a fierce little jab, so Connie was frightened.	Лишь одна злобно клюнула ладонь - Конни даже испугалась.
But she was pining to give them something, the brooding mothers who neither fed themselves nor drank.	Но ей так хотелось угостить чем-нибудь наседок, ведь они не отлучались от гнезд ни поесть, ни попить.
She brought water in a little tin, and was delighted when one of the hens drank.	Она принесла воды в жестянке, одна наседка попила, и Конни обрадовалась.
Now she came every day to the hens, they were the only things in the world that warmed her heart.	Она стала заглядывать в сторожку каждый день. Наседки - единственные существа на свете, согревавшие ей душу.
Clifford's protestations made her go cold from head to foot.	От мужниных клятвенных признаний она холодела с головы до пят.
Mrs Bolton's voice made her go cold, and the sound of the business men who came.	И от голоса миссис Болтон по спине бежали мурашки, и от разговоров "деловых" гостей.
An occasional letter from Michaelis affected her with the same sense of chill.	Даже редкие письма от Микаэлиса пронизывали ее холодом.
She felt she would surely die if it lasted much longer.	Она чувствовала, что долго такой жизни не выдержит.
Yet it was spring, and the bluebells were coming in the wood, and the leaf-buds on the hazels were opening like the spatter of green rain.	А весна, меж тем, брала свое. В лесу появились колокольчики, зелеными дождевыми капельками проклюнулись молодые листья на орешнике.
How terrible it was that it should be spring, and everything cold-hearted, cold-hearted.	Ужасно: наступает весна, а согреть душу нечем.
Only the hens, fluffed so wonderfully on the eggs, were warm with their hot, brooding female bodies!	Разве что куры, важно восседающие в гнездах, теплые, живые, исполняющие природное назначение.
Connie felt herself living on the brink of fainting all the time.	Конни казалось, что ее разум вот-вот померкнет.

Then, one day, a lovely sunny day with great tufts of primroses under the hazels, and many violets dotting the paths, she came in the afternoon to the coops and there was one tiny, tiny perky chicken tinily prancing round in front of a coop, and the mother hen clucking in terror.	Однажды чудесным солнечным днем - в лесу под лещиной вовсю цвели примулы, а вдоль тропок выглянули фиалки - Конни пришла в сторожку и увидела, что у одного из гнезд вышагивает на тоненьких ножках крохотный фазаненок, а мама-клушка в ужасе зовет его обратно.
The slim little chick was greyish brown with dark markings, and it was the most alive little spark of a creature in seven kingdoms at that moment.	В этом буром крапчатом комочке таилось столько жизни! Она играла, сверкала, как самый драгоценный алмаз.
Connie crouched to watch in a sort of ecstasy.	Конни присела и восторженно засмотрелась на птенца.
Life, life! pure, sparky, fearless new life!	Жизнь! Жизнь! У нее на глазах начиналась новая, чистая, не ведающая страха жизнь.
New life!	Новая жизнь!
So tiny and so utterly without fear!	Такое крохотное и такое бесстрашное существо!
Even when it scampered a little, scrambling into the coop again, and disappeared under the hen's feathers in answer to the mother hen's wild alarm-cries, it was not really frightened, it took it as a game, the game of living.	Даже когда, внимая тревожным призывам наседки, он неуклюже взобрался в гнездо и скрылся под материнским крылом, он не ведал страха. Для него это игра. Игра в жизнь.
For in a moment a tiny sharp head was poking through the gold-brown feathers of the hen, and eyeing the Cosmos.	Вскоре маленькая остроконечная головенка высунулась из пышного золотисто-рыжего оперенья и уставилась на Конни.
Connie was fascinated. And at the same time, never had she felt so acutely the agony of her own female forlornness.	Конни любовалась малышом и в то же время, как никогда мучительно остро, ощущала свою ненужность, - ненужность женщины!
It was becoming unbearable.	Невыносимо!..
She had only one desire now, to go to the clearing in the wood.	Лишь одно желание было у нее в те дни: поскорее уйти в лес, к сторожке.
The rest was a kind of painful dream.	А все остальное в жизни - мучительный сон.
But sometimes she was kept all day at Wragby, by her duties as hostess.	Иногда, правда, ей приходилось целый день проводить в Рагби, исполнять роль гостеприимной хозяйки.
And then she felt as if she too were going blank, just blank and insane.	В такие дни она чувствовала, как пуста ее душа, пуста и ущербна.
One evening, guests or no guests, she escaped after tea.	А однажды она сбежала из дома в пять часов, после чая, даже не узнав, ожидают ли вечером гостей.
It was late, and she fled across the park like one who fears to be called back.	Она едва не бегом бежала через парк, словно боялась: вот-вот окликнут, вернут.
The sun was setting rosy as she entered the wood, but she pressed on among the flowers. The light would last long overhead.	Когда она дошла до леса, солнце уже садилось. Но закатный румянец будет еще долго играть в небе, поэтому Конни решительно пошла дальше, не замечая цветов под ногами.

She arrived at the clearing flushed and semi-conscious.	К сторожке она прибежала раскрасневшись, запыхавшись, едва помня себя.
The keeper was there, in his shirt-sleeves, just closing up the coops for the night, so the little occupants would be safe.	Егерь, в одной рубашке, как раз закрывал клетки с выводком на ночь, чтоб их маленьким обитателям покойно спалось.
But still one little trio was pattering about on tiny feet, alert drab mites, under the straw shelter, refusing to be called in by the anxious mother.	Лишь три тонконогих птенчика бегали под навесом, не внимая призывному кудахтанью заботливых матерей.
'I had to come and see the chickens!' she said, panting, glancing shyly at the keeper, almost unaware of him. 'Are there any more?'	- Мне непременно нужно увидеть малышей! -еще не отдышавшись, проговорила она и смущенно взглянула на егеря, хотя в эту минуту он для нее почти не существовал. - Сколько их уже?
'Thurty-six so far!' he said. 'Not bad!'	- Пока тридцать шесть! Совсем неплохо! -ответил егерь.
He too took a curious pleasure in watching the young things come out.	Он тоже с необъяснимой радостью смотрел на новорожденных.
Connie crouched in front of the last coop.	Конни присела перед крайней клеткой.
The three chicks had run in. But still their cheeky heads came poking sharply through the yellow feathers, then withdrawing, then only one beady little head eyeing forth from the vast mother-body.	Трое малышей тут же спрятались, выставив любопытные головки из-под золотистых материнских крыльев. Вот двое скрылись совсем, остался лишь один - на фоне пышного тела наседки темная головка его казалась маленькой бусинкой.
'I'd love to touch them,' she said, putting her lingers gingerly through the bars of the coop.	- Так хочется их потрогать! - Она робко просунула ладонь меж прутьями клетки.
But the mother-hen pecked at her hand fiercely, and Connie drew back startled and frightened.	Наседка тут же яростно клюнула ладонь, и Конни, вздрогнув, испуганна отдернула руку.
'How she pecks at me!	- Как больно!
She hates me!' she said in a wondering voice. 'But I wouldn't hurt them!'	За что ж она меня так не любит? Ведь я их не обижу! - изумленно воскликнула она.
The man standing above her laughed, and crouched down beside her, knees apart, and put his hand with quiet confidence slowly into the coop.	Егерь, стоявший подле нее, рассмеялся, присел, спокойно и уверенно, не торопясь, сунул руку в клетку.
The old hen pecked at him, but not so savagely.	Старая курица клюнула и его, но не так злобно.
And slowly, softly, with sure gentle lingers, he felt among the old bird's feathers and drew out a faintly-peeping chick in his closed hand.	А он спокойно, осторожно, зарывшись пальцами в оперенье квочки, вытащил в пригоршне слабо попискивающего птенца.
'There!' he said, holding out his hand to her.	- Вот, пожалуйста! - раскрыл ладонь и протянул его Конни.
She took the little drab thing between her hands, and there it stood, on its impossible little stalks of legs, its atom of balancing life trembling through its almost weightless feet into Connie's hands.	Она взяла щуплое, нежное существо обеими руками. Цыпленок попытался встать на тоненькие ножки, Конни чувствовала, как бьется сердце в этом почти невесомом тельце.

But it lifted its handsome, clean-shaped little head boldly, and looked sharply round, and gave a little 'peep'. 'So adorable! So cheeky!' she said softly.	Но вот малыш поднял красиво очерченную головку, смело, зорко огляделся и слабо пискнул. - Какой прелестный! Какой отважный! - тихо проговорила Конни.
The keeper, squatting beside her, was also watching with an amused face the bold little bird in her hands.	Егерь, присев на корточки рядом, тоже с улыбкой смотрел на маленького смельчака в руках Конни.
Suddenly he saw a tear fall on to her wrist.	Вдруг он заметил, как ей на запястье капнула слеза.
And he stood up, and stood away, moving to the other coop.	Он сразу же поднялся, отошел к другой клетке.
For suddenly he was aware of the old flame shooting and leaping up in his loins, that he had hoped was quiescent for ever.	Внезапно внутри вспыхнуло и ударило в чресла пламя. Как он надеялся, что пламя это потухло навеки.
He fought against it, turning his back to her.	Он постарался справиться с искушением, отвернувшись от Конни.
But it leapt, and leapt downwards, circling in his knees.	Но пламя не унималось, оно опускалось все ниже, кружа у колен.
He turned again to look at her.	Он вновь повернулся, взглянул на Конни.
She was kneeling and holding her two hands slowly forward, blindly, so that the chicken should run in to the mother-hen again.	Та по-прежнему стояла у клетки, вытянув руки, очевидно, чтобы птенчикам было удобнее бежать к матери-наседке.
And there was something so mute and forlorn in her, compassion flamed in his bowels for her.	И столько во всем ее облике невысказанной тоскливой неприкаянности, что все внутри у него перевернулось от жалости.
Without knowing, he came quickly towards her and crouched beside her again, taking the chick from her hands, because she was afraid of the hen, and putting it back in the coop.	Не сознавая, что делает, он быстро подошел, присел рядом, взял из ее рук птенца - она по-прежнему боялась наседкиного клюва - и посадил его в клетку.
At the back of his loins the lire suddenly darted stronger.	А пламя в паху все разгоралось и разгоралось.
He glanced apprehensively at her.	Он с опаской поглядел на Конни.
Her face was averted, and she was crying blindly, in all the anguish of her generation's forlornness.	Она сидела, отвернувшись, закрыв глаза, горько оплакивая свое поколение одиноких и неприкаянных.
His heart melted suddenly, like a drop of fire, and he put out his hand and laid his lingers on her knee.	Сердце у него дрогнуло, наполнилось теплом, словно кто заронил искру, он протянул руку, положил ей на колено и тихо проговорил:
'You shouldn't cry,' he said softly.	- Не нужно плакать.
But then she put her hands over her face and felt that really her heart was broken and nothing mattered any more.	Она закрыла лицо руками - надломилось что-то в душе, а все остальное не столь важно.

He laid his hand on her shoulder, and softly, gently, it began to travel down the curve of her back, blindly, with a blind stroking motion, to the curve of her crouching loins. And there his hand softly, softly, stroked the curve of her flank, in the blind instinctive caress.	Он положил руку ей на плечо и начал нежно-нежно гладить по спине, не понимая, что делает. Рука бессознательно двинулась вниз, дошла до ложбинки меж ягодицами и стала тихонечко, как в полусне, ласкать округлое бедро.
She had found her scrap of handkerchief and was blindly trying to dry her face.	Конни отыскала скомканный носовой платок и принялась вытирать слезы. Она тоже ничего не видела вокруг.
'Shall you come to the hut?' he said, in a quiet, neutral voice.	- Может, зайдете в сторожку? - донесся до нее спокойный, бесстрастный голос егеря.
And closing his hand softly on her upper arm, he drew her up and led her slowly to the hut, not letting go of her till she was inside. Then he cleared aside the chair and table, and took a brown, soldier's blanket from the tool chest, spreading it slowly.	Обняв ее за плечо, он помог ей подняться и неспешно повел в сторожку. Только там снял руку с плеча, отодвинул в сторону стулья, стол, достал из шкафчика с инструментами бурое солдатское одеяло, аккуратно расстелил на полу.
She glanced at his face, as she stood motionless. His face was pale and without expression, like that of a man submitting to fate.	Конни стояла как вкопанная и не сводила глаз с его лица - бледного и застывшего, как у человека, который смирился перед судьбой.
'You lie there,' he said softly, and he shut the door, so that it was dark, quite dark.	- Ложитесь, - тихо произнес он и закрыл дверь - в сторожке сразу стало темным-темно.
With a queer obedience, she lay down on the blanket.	С необъяснимой покорностью легла она на одеяло.
Then she felt the soft, groping, helplessly desirous hand touching her body, feeling for her face.	Почувствовала, как нежные руки, не в силах унять страстную дрожь, касаются ее тела.
The hand stroked her face softly, softly, with infinite soothing and assurance, and at last there was the soft touch of a kiss on her cheek.	Вот рука на ощупь нашла ее лицо, стала осторожно поглаживать, с беспредельным, уверенным спокойствием. Вот щекой она почувствовала прикосновение губ.
She lay quite still, in a sort of sleep, in a sort of dream.	Она лежала не шевелясь, словно в забытьи, словно в волшебном сне.
Then she quivered as she felt his hand groping softly, yet with queer thwarted clumsiness, among her 'clothing.	Дрожь пробежала по телу - его рука, путаясь в складках ее одежды, неуклюже тянулась к застежкам.
Yet the hand knew, too, how to unclothe her where it wanted.	Но, найдя их, стала действовать умело и сноровисто.
He drew down the thin silk sheath, slowly, carefully, right down and over her feet.	Медленно и осторожно освободил он ее от узкого шелкового платья, сложил его в ногах.
Then with a quiver of exquisite pleasure he touched the warm soft body, and touched her navel for a moment in a kiss.	Затем, не скрывая сладостного трепета, коснулся ее теплого тела, поцеловал в самый пупок.
And he had to come in to her at once, to enter the peace on earth of her soft, quiescent body.	И, не в силах сдерживаться долее, овладел ею. Вторгшись в ее нежную, словно спящую плоть, он исполнился почти неземным покоем.
It was the moment of pure peace for him, the entry into the body of the woman.	Да, в близости с этой женщиной он испытал наивысший покой.

She lay still, in a kind of sleep, always in a kind of sleep. The activity, the orgasm was his, all his; she could strive for herself no more.	Она по-прежнему лежала недвижно, все в том же полузабытьи; отдала ему полностью власть над своей плотью, и собственных сил уже не было.
Even the tightness of his arms round her, even the intense movement of his body, and the springing of his seed in her, was a kind of sleep, from which she did not begin to rouse till he had finished and lay softly panting against her breast.	Его крепкие объятья, ритмичное движение тела и, наконец, его семя, упругой струей ударившее внутри, - все это согрело и убаюкало Конни. Она стала приходить в себя, лишь когда он, устало дыша, прильнул к ее груди.
Then she wondered, just dimly wondered, why? Why was this necessary?	Только сейчас у нее в сознании тускло промелькнула мысль: а зачем это все? Почему так вышло? Нужно ли?
Why had it lifted a great cloud from her and given her peace?	Почему близость с этим человеком всколыхнула ее, точно ветер - облако, и принесла покой?
Was it real? Was it real?	Настоящее ли это чувство?
Her tormented modern-woman's brain still had no rest.	Современная женщина не в силах отключить разум, и бесконечные мысли - хуже всяких пыток.
Was it real? And she knew, if she gave herself to the man, it was real. But if she kept herself for herself it was nothing.	Так что ж это за чувство? Если отдаешь себя мужчине всю, без остатка - значит, чувство настоящее, а если душа твоя точно замкнутый сосуд - любая связь пуста и ничтожна.
She was old; millions of years old, she felt.	Конни чувствовала себя такой старой, словно прожиты миллионы лет.
And at last, she could bear the burden of herself no more.	И душа ее будто свинцом налилась - нет больше сил выносить самое себя.
She was to be had for the taking. To be had for the taking.	Нужно, чтоб кто-то разделил с ней эту ношу. Да, разделил ношу.
The man lay in a mysterious stillness.	Мужчина рядом лежит молча. Загадка.
What was he feeling? What was he thinking?	Что он сейчас чувствует? О чем думает?
She did not know.	Ей неведомо.
He was a strange man to her, she did not know him.	Он чужой, она его пока не знает.
She must only wait, for she did not dare to break his mysterious stillness.	И нужно лишь терпеливо дожидаться -нарушить столь загадочную тишину у нее не хватает духа.
He lay there with his arms round her, his body on hers, his wet body touching hers, so close. And completely unknown.	Он по-прежнему обнимал ее, она чувствовала тяжесть его потного тела, такого близкого и такого незнакомого.
Yet not unpeaceful.	Но рядом с ним так покойно.
His very stillness was peaceful.	Покойно лежать в его объятиях.
She knew that, when at last he roused and drew away from her. It was like an abandonment.	Она поняла это, когда он пошевелился и отстранился, точно покидал навсегда.
He drew her dress in the darkness down over her knees and stood a few moments, apparently adjusting his own clothing.	Нашел в темноте ее платье, натянул ей до колен, встал, застегнулся и оправил одежду на себе.

Then he quietly opened the door and went out.	Потом тихо открыл дверь и вышел.
She saw a very brilliant little moon shining above the afterglow over the oaks.	Конни увидела, что на верхушках дубов догорали закатные блики, а в небе уже поднялся молодой серебряный месяц.
Quickly she got up and arranged herself she was tidy. Then she went to the door of the hut.	Она вскочила, застегнула платье, проверила, все ли опрятно, и направилась к двери.
All the lower wood was in shadow, almost darkness.	Кустарник подле дома уже сокрылся в сумеречных тенях.
Yet the sky overhead was crystal. But it shed hardly any light.	Но небо еще светло и прозрачно, хотя солнце и зашло.
He came through the lower shadow towards her, his face lifted like a pale blotch.	Егерь вынырнул из темных кустов, белое лицо выделялось в густеющих сумерках, но черты не разобрать.
'Shall we go then?' he said.	- Ну что, пойдем? - спросил он.
'Where?'	- Куда?
'I'll go with you to the gate.'	- Провожу до ворот усадьбы.
He arranged things his own way. He locked the door of the hut and came after her.	Наскоро управившись кое с какими делами, он запер дверь и пошел вслед за Конни.
'You aren't sorry, are you?' he asked, as he went at her side.	- Вы не жалеете, что так вышло? - спросил он, поравнявшись с ней.
'No! No! Are you?' she said.	- Нет! Нет! А вы?
'For that! No!' he said. Then after a while he added: 'But there's the rest of things.'	- Нисколько! - и, чуть погодя, прибавил: - Хотя много всяких "но".
'What rest of things?' she said.	- Каких "но"? - не поняла Конни.
Sir Clifford. Other folks. All the complications.'	- Сэр Клиффорд. Все прочее. Да мало ли нервотрепки.
'Why complications?' she said, disappointed.	- Почему нервотрепки? - огорчилась Конни.
'It's always so. For you as well as for me. There's always complications.' He walked on steadily in the dark.	- Так уж испокон веков. И вам нервы помотают тоже. Испокон веков так, - и размеренно зашагал дальше.
'And are you sorry?' she said.	- Значит, вы все-таки жалеете? - переспросила она.
'In a way!' he replied, looking up at the sky. 'I thought I'd done with it all. Now I've begun again.'	- Отчасти, - взглянув на небо, ответил он. -Думал, что уж навсегда с этим разделался. И на тебе - все сначала!
'Begun what?'	- Что - все сначала?
'Life.'	- Жизнь.
'Life!' she re-echoed, with a queer thrill.	- Жизнь?! - повторила она почему-то трепетно.
'It's life,' he said. 'There's no keeping clear.	- Да, жизнь, - сказал он. - От нее не спрячешься.
And if you do keep clear you might almost as well die.	А если и удается тихую заводь найти, почитай, что уж и не живешь, а похоронил себя заживо.

So if I've got to be broken open again, I have.'	Что ж, если суждено кому снова мне душу всю разворотить, значит, так тому и быть.
She did not quite see it that way, but still 'It's just love,' she said cheerfully.	Конни все представлялось по-иному, и все же... -Даже если это любовь? - улыбнулась она.
'Whatever that may be,' he replied.	- Что бы там ни было, - ответил он.
They went on through the darkening wood in silence, till they were almost at the gate.	Почти до самых ворот они шли по темному лесу молча.
'But you don't hate me, do you?' she said wistfully.	- Разве вы и меня ненавидите? - спросила она задумчиво.
'Nay, nay,' he replied.	- Нет, конечно же нет!
And suddenly he held her fast against his breast again, with the old connecting passion. 'Nay, for me it was good, it was good. Was it for you?'	- И он вдруг крепко прижал ее к груди, страсть снова потянула его к этой женщине. - Нет, мне было очень-очень хорошо. А вам?
'Yes, for me too,' she answered, a little untruthfully, for she had not been conscious of much.	- И мне было хорошо, - немного слукавила она, ибо тогда почти ничего не чувствовала.
He kissed her softly, softly, with the kisses of warmth.	Он нежно-нежно поцеловал ее, нежно и страстно.
'If only there weren't so many other people in the world,' he said lugubriously.	- Как жаль, что на свете так много других людей, -грустно заметил он.
She laughed.	Конни рассмеялась.
They were at the gate to the park.	Они подошли к усадебным воротам.
He opened it for her.	Меллорс открыл их, впустил Конни.
'I won't come any further,' he said.	- Дальше я не пойду, - сказал он.
'No!'	- Хорошо!
And she held out her hand, as if to shake hands.	- Она протянула руку, наверное, попрощаться.
But he took it in both his.	Но он взял ее за обе руки.
'Shall I come again?' she asked wistfully.	- Прийти ли мне еще? - неуверенно спросила она.
'Yes! Yes!'	- Конечно! Конечно!
She left him and went across the park.	И Конни направилась через парк к дому.
He stood back and watched her going into the dark, against the pallor of the horizon.	Он отошел за ворота и долго смотрел ей вслед. Серые сумерки на горизонте сгущались подле дома, и в этой мгле все больше растворялась Конни.
Almost with bitterness he watched her go. She had connected him up again, when he had wanted to be alone.	Она пробудила в нем едва ли не досаду: он, казалось бы, совсем отгородился от жизни, а Конни снова вовлекает его в мир.
She had cost him that bitter privacy of a man who at last wants only to be alone.	Дорого придется ему заплатить - свободой, горькой свободой отчаявшегося человека. И нужно-то ему лишь одно: оставаться в покое.
He turned into the dark of the wood.	Он повернулся и пошел темным лесом.
All was still, the moon had set.	Кругом спокойно, безлюдно, на небе уже властвует луна.

But he was aware of the noises of the night, the engines at Stacks Gate, the traffic on the main road.	И все-таки чуткое ухо улавливало ночные звуки: далеко-далеко на шахте чухают маленькие составы с вагонетками, шуршат по дороге машины.
Slowly he climbed the denuded knoll.	Не спеша влез он на плешивый пригорок.
And from the top he could see the country, bright rows of lights at Stacks Gate, smaller lights at Tevershall pit, the yellow lights of Tevershall and lights everywhere, here and there, on the dark country, with the distant blush of furnaces, faint and rosy, since the night was clear, the rosiness of the outpouring of white-hot metal.	Оттуда видна долина: рядами бежали огоньки на "Отвальной", чуть поменьше - на "Тивершолльской". Кучка желтых огней - в самой деревне. Повсюду рассыпались огни по долине. Совсем издалека прилетали слабые розоватые сполохи сталеплавильных печей. Значит, в эти минуты по желобу устремляется огненно-белая струя металла.
Sharp, wicked electric lights at Stacks Gate!	"Отвальная" светит резкими, недобрыми электрическими огнями.
An undefinable quick of evil in them!	В них - средоточие зла, хотя словами это не объяснить.
And all the unease, the ever-shifting dread of the industrial night in the Midlands.	В них - напряженная и суетливая рабочая ночь.
He could hear the winding-engines at Stacks Gate turning down the seven-o'clock miners. The pit worked three shifts.	Вот в подъемники на "Отвальной" загрузилась очередная партия углекопов - шахта работает в три смены.
He went down again into the darkness and seclusion of the wood.	Он снова нырнул во мрак леса: там уединение и покой.
But he knew that the seclusion of the wood was illusory.	Нет, нет ему покоя, он просто пытается себя обмануть.
The industrial noises broke the solitude, the sharp lights, though unseen, mocked it.	Уединение его нарушается шумом шахт и заводов, злые огни вот-вот прорежут тьму, выставят его на посмешище.
A man could no longer be private and withdrawn.	Нет, нигде не сыскать человеку покоя, нигде не спрятаться от суеты.
The world allows no hermits.	Жизнь не терпит отшельников.
And now he had taken the woman, and brought on himself a new cycle of pain and doom.	А теперь, сблизившись с этой женщиной, он вовлек себя в новую круговерть мучений и губительства.
For he knew by experience what it meant.	Он знал по опыту, к чему это приводит.
It was not woman's fault, nor even love's fault, nor the fault of sex.	И виновата не женщина, не любовь, даже не влечение плоти.
The fault lay there, out there, in those evil electric lights and diabolical rattlings of engines.	Виновата жизнь, что вокруг: злобные электрические огни, адский шум и лязг машин.
There, in the world of the mechanical greedy, greedy mechanism and mechanized greed, sparkling with lights and gushing hot metal and roaring with traffic, there lay the vast evil thing, ready to destroy whatever did not conform.	В царстве жадных механизмов и механической жадности, там, где слепит свет, льется раскаленный металл, оглушает шум улиц, и живет страшное чудовище, виновное во всех бедах, изничтожающее всех и вся, кто смеет не подчиниться.

Soon it would destroy the wood, and the bluebells would spring no more.	Скоро изничтожится и этот лес, и не взойдут больше по весне колокольчики.
All vulnerable things must perish under the rolling and running of iron.	Все хрупкие, нежные создания природы обратятся в пепел под огненной струей металла.
He thought with infinite tenderness of the woman.	С какой нежностью вдруг вспомнилась ему женщина!
Poor forlorn thing, she was nicer than she knew, and oh! so much too nice for the tough lot she was in contact with.	Бедняжка. До чего ж обделена она вниманием, а ведь красива, хоть и сама этого не понимает.
Poor thing, she too had some of the vulnerability of the wild hyacinths, she wasn't all tough rubber-goods and platinum, like the modern girl.	И уж конечно, не место такой красоте в окружении бесчувственных людей; бедняжка, душа у нее хрупка, как лесной гиацинт, не в пример нынешним женщинам: у тех души бесчувственные, точно из резины или металла.
And they would do her in! As sure as life, they would do her in, as they do in all naturally tender life.	И современный мир погубит ее, непременно погубит, как и все, что по природе своей нежно.
Tender!	Да, нежно!
Somewhere she was tender, tender with a tenderness of the growing hyacinths, something that has gone out of the celluloid women of today.	В душе этой женщины жила нежность, сродни той, что открывается в распустившемся гиацинте; нежность, неведомая теперешним пластмассовым женщинам-куклам.
But he would protect her with his heart for a little while.	И вот ему выпало ненадолго согреть эту душу теплом своего сердца.
For a little while, before the insentient iron world and the Mammon of mechanized greed did them both in, her as well as him.	Ненадолго, ибо скоро ненасытный бездушный мир машин и мошны сожрет и их обоих.
He went home with his gun and his dog, to the dark cottage, lit the lamp, started the fire, and ate his supper of bread and cheese, young onions and beer.	Он пошел домой, ружье за спиной да собака - вот и все его спутники. В доме темно. Он зажег свет, затопил камин, собрал ужин, хлеб, сыр, молодой лук да пиво.
He was alone, in a silence he loved.	Он любил посидеть один, в тишине.
His room was clean and tidy, but rather stark.	В комнатке чистота и порядок, только уюта недостает.
Yet the fire was bright, the hearth white, the petroleum lamp hung bright over the table, with its white oil-cloth.	Впрочем, ярко горит огонь в камине, светит керосиновая лампа над столом, застеленным белой клеенкой.
He tried to read a book about India, but tonight he could not read.	Он взялся было за книгу об Индии, но сегодня что-то не читалось.
He sat by the fire in his shirt-sleeves, not smoking, but with a mug of beer in reach.	Сняв куртку, присел к камину, однако, изменив привычке, не закурил, а поставил рядом кружку пива.
And he thought about Connie.	И задумался о Конни.
To tell the truth, he was sorry for what had happened, perhaps most for her sake.	По правде говоря, он жалел о случившемся. Ему было страшно за нее.

He had a sense of foreboding.	Бередили душу дурные предчувствия.
No sense of wrong or sin; he was troubled by no conscience in that respect.	Нет, отнюдь не сознание содеянного зла или греха.
He knew that conscience was chiefly tear of society, or fear of oneself.	Из-за этого совесть его не мучила.
He was not afraid of himself. But he was quite consciously afraid of society, which he knew by instinct to be a malevolent, partly-insane beast.	Ибо что такое совесть, как не страх перед обществом или страх перед самим собой. Себя он не боялся. А вот общества - и это он сознавал отчетливо - нужно бояться. Чутье подсказывало, что общество - чудовище злонамеренное и безрассудное.
The woman! If she could be there with him, arid there were nobody else in the world!	Вот если б на всем белом свете остались только двое: он и эта женщина!
The desire rose again, his penis began to stir like a live bird.	Снова всколыхнулась страсть, птицей встрепенулось его естество.
At the same time an oppression, a dread of exposing himself and her to that outside Thing that sparkled viciously in the electric lights, weighed down his shoulders.	Но вместе с этим давил, гнул к земле страх -нельзя показываться Чудищу, что злобно таращится электрическим глазом.
She, poor young thing, was just a young female creature to him; but a young female creature whom he had gone into and whom he desired again.	Молодая страдалица виделась ему лишь молодой женщиной, которой он овладел и которую возжелал снова.
Stretching with the curious yawn of desire, for he had been alone and apart from man or woman for four years, he rose and took his coat again, and his gun, lowered the lamp and went out into the starry night, with the dog.	Он потянулся, зевнул (неужели зевают и от страсти?). Вот уже четыре года живет отшельником - ни мужчины, ни женщины рядом. Он встал, снова надел куртку, взял ружье, прикрутил фитиль в лампе и вышел; на темном небе горели россыпи звезд. Собака увязалась следом.
Driven by desire and by dread of the malevolent Thing outside, he made his round in the wood, slowly, softly.	Страсть и страх перед злокозненным Чудищем погнали его из дома. Медленно, неслышно обошел он лес.
He loved the darkness arid folded himself into it.	Так приятно укрываться в ночи, прятать переполняющую его страсть, прятать, точно сокровище.
It fitted the turgidity of his desire which, in spite of all, was like a riches; the stirring restlessness of his penis, the stirring fire in his loins!	И тело его чутко внимало чувству, в паху вновь занимался огонь!
Oh, if only there were other men to be with, to fight that sparkling electric Thing outside there, to preserve the tenderness of life, the tenderness of women, and the natural riches of desire.	Эх, если б у него нашлись соратники, чтоб одолеть сверкающее электрическое Чудище, чтоб сохранить нежность жизни, нежность женщин и дарованные природой богатства - чувства.
If only there were men to fight side by side with!	Если б только у него нашлись соратники!
But the men were all outside there, glorying in the Thing, triumphing or being trodden down in the rush of mechanized greed or of greedy mechanism.	Увы, все мужчины там, в мире суеты, они гордятся Чудищем, ликуют, жадные механизмы и механическая жадность сокрушают людей.

Constance, for her part, had hurried across the park, home, almost without thinking.	Констанция же спешила тем временем через парк домой и ни о чем не задумывалась.
As yet she had no afterthought.	Пока не задумывалась.
She would be in time for dinner.	Успеть бы к ужину.
She was annoyed to find the doors fastened, however, so that she had to ring.	У входа она досадливо поморщилась: дверь заперта, придется звонить.
Mrs Bolton opened.	Открыла ей миссис Болтон.
'Why there you are, your Ladyship!	- Наконец-то, ваша милость!
I was beginning to wonder if you'd gone lost!' she said a little roguishly. 'Sir Clifford hasn't asked for you, though; he's got Mr Linley in with him, talking over something.	Я уже подумала, не заблудились ли вы? -игриво защебетала она. - Сэр Клиффорд, правда, еще о вас не справлялся. У него в гостях мистер Линли, они сейчас беседуют.
It looks as if he'd stay to dinner, doesn't it, my Lady?'	Вероятно, гость останется на ужин?
'It does rather,' said Connie.	- Вероятно, - отозвалась Конни.
Shall I put dinner back a quarter of an hour?	- Прикажете задержать ужин минут на пятнадцать?
That would give you time to dress in comfort.'	Чтоб вы успели не торопясь переодеться.
'Perhaps you'd better.'	- Да, пожалуйста.
Mr Linley was the general manager of the collieries, an elderly man from the north, with not quite enough punch to suit Clifford; not up to post-war conditions, nor post-war colliers either, with their 'ca' canny' creed.	Мистер Линли - главный управляющий шахтами - пожилой северянин, по мнению Клиффорда, недостаточно напорист. Во всяком случае по теперешним, послевоенным Меркам и для работы с теперешними шахтерами, которым главное "не особенно надрываться".
But Connie liked Mr Linley, though she was glad to be spared the toadying of his wife.	Самой Конни мистер Линли нравился, хорошо, что приехал без льстивой жены.
Linley stayed to dinner, and Connie was the hostess men liked so much, so modest, yet so attentive and aware, with big, wide blue eyes arid a soft repose that sufficiently hid what she was really thinking.	Линли остался отужинать, и Конни разыграла столь любимую мужчинами хозяйку: скромную, предупредительную и любезную, в больших голубых глазах - смирение и покой, надежно скрывающие ее истинное состояние.
Connie had played this woman so much, it was almost second nature to her; but still, decidedly second.	Так часто приходилось играть эту роль, что она стала второй натурой Конни, ничуть не ущемляя натуру истинную.
Yet it was curious how everything disappeared from her consciousness while she played it.	Очень странно: во время "игры" из сознания Конни все остальное улетучивалось.
She waited patiently till she could go upstairs and think her own thoughts.	Она терпеливо дожидалась, пока сможет подняться к себе и предаться, наконец, своим мыслям.
She was always waiting, it seemed to be her forte.	Похоже, долготерпение - самая сильная ее сторона.
Once in her room, however, she felt still vague and confused.	Но и у себя в комнате она не смогла сосредоточиться, мысли путались.

She didn't know what to think.	Что решить, как ей быть?
What sort of a man was he, really?	Что это за мужчина?
Did he really like her?	Впрямь ли она ему понравилась?
Not much, she felt.	Не очень, подсказывало сердце.
Yet he was kind.	Да, он добр.
There was something, a sort of warm naive kindness, curious and sudden, that almost opened her womb to him.	Теплая, простодушная доброта, нежданная и внезапная, подкупила не столько ее душу, сколько плоть.
But she felt he might be kind like that to any woman.	Но как знать, может, и с другими женщинами он добр, как и с ней?
Though even so, it was curiously soothing, comforting.	Пусть, все равно, ласка его чудесным образом успокоила, утешила.
And he was a passionate man, wholesome and passionate.	И сколько в нем страсти, крепкого здоровья!
But perhaps he wasn't quite individual enough; he might be the same with any woman as he had been with her. It really wasn't personal.	Может, не хватает ему самобытности, ведь к каждой женщине нужен свой ключ. А он, похоже, одинаков со всеми.
She was only really a female to him. But perhaps that was better.	Для него она всего лишь женщина. Может, это и к лучшему.
And after all, he was kind to the female in her, which no man had ever been.	В конце концов, он, в отличие от других мужчин, увидел в Конни женщину и приласкал.
Men were very kind to the person she was, but rather cruel to the female, despising her or ignoring her altogether.	Прежде мужчины видели в ней лишь человека, а женского начала попросту не замечали или того хуже - презирали.
Men were awfully kind to Constance Reid or to Lady Chatterley; but not to her womb they weren't kind.	С Констанцией Рид или леди Чаттерли мужчины были чрезвычайно любезны, а вот на ее плоть любезности не хватало.
And he took no notice of Constance or of Lady Chatterley; he just softly stroked her loins or her breasts.	Этот же мужчина увидел в ней не Констанцию или леди Чаттерли, а женщину - он гладил ее бедра, грудь.
She went to the wood next day.	Назавтра она снова пошла в лес.
It was a grey, still afternoon, with the dark-green dogs-mercury spreading under the hazel copse, and all the trees making a silent effort to open their buds.	День выдался тихий, но пасмурный. У зарослей лещины на земле уже показался сочно-зеленый пушок, деревья молча тужились, выпуская листья из почек.
Today she could almost feel it in her own body, the huge heave of the sap in the massive trees, upwards, up, up to the bud-a, there to push into little flamey oak-leaves, bronze as blood.	Она чувствовала это всем телом: накопившиеся соки ринулись вверх по могучим стволам к почкам и напитали силой крохотные листочки, огненно-бронзовые капельки.
It was like a ride running turgid upward, and spreading on the sky.	Словно полноводный поток устремился вверх, к небу и напитал кроны деревьев.
She came to the clearing, but he was not there.	Она вышла на поляну, но егеря там не было.
She had only half expected him.	Да она и не очень-то надеялась встретить его.

The pheasant chicks were running lightly abroad, light as insects, from the coops where the fellow hens clucked anxiously.	Фазанята уже выбирались из гнезд и носились, легкие как пушинки, по поляне, а рыжие куры в гнездах тревожно кудахтали.
Connie sat and watched them, and waited.	Конни села и принялась ждать.
She only waited.	Просто ждать.
Even the chicks she hardly saw.	Она смотрела на фазанят, но вряд ли видела их.
She waited.	Она ждала.
The time passed with dream-like slowness, and he did not come.	Время едва ползло, как в дурном сне. Егеря все не было.
She had only half expected him.	Да она и не очень-то надеялась встретить его.
He never came in the afternoon.	После обеда он обычно не приходил.
She must go home to tea.	А ей пора домой, к чаю.
But she had to force herself to leave.	Как ни тяжко, нужно идти.
As she went home, a fine drizzle of rain fell.	По дороге ее захватило дождем.
'Is it raining again?' said Clifford, seeing her shake her hat.	- Что, снова льет? - спросил Клиффорд, увидев, что жена отряхивает шляпу.
Just drizzle.'	- Да нет, чуть моросит.
She poured tea in silence, absorbed in a sort of obstinacy.	Чай она пила молча, поглощенная своими мыслями.
She did want to see the keeper today, to see if it were really real. If it were really real.	Как хотелось ей увидеть сегодня егеря, убедиться, что все - самая взаправдашняя правда.
'Shall I read a little to you afterwards?' said Clifford.	- Хочешь, я почитаю тебе? - спросил Клиффорд.
She looked at him.	Она взглянула на мужа.
Had he sensed something?	Неужели что-то почуял?
The spring makes me feel queer—I thought I might rest a little,' she said.	- Весной со мной всегда непонятное творится. Пожалуй, я немного полежу.
'Just as you like.	- Как хочешь.
Not feeling really unwell, are you?'	Надеюсь, ты не заболела?
'No!	- Ну что ты.
Only rather tired—with the spring.	Просто сил нет - так всегда по весне.
Will you have Mrs Bolton to play something with you?'	Ты позовешь миссис Болтон поиграть в карты?
'No!	- Нет.
I think I'll listen in.'	Лучше я послушаю радио.
She heard the curious satisfaction in his voice.	И в его голосе ей послышалось довольство.
She went upstairs to her bedroom.	Она поднялась в спальню.

There she heard the loudspeaker begin to bellow, in an idiotically velveteen-genteel sort of voice, something about a series of street-cries, the very cream of genteel affectation imitating old criers.	Услышала, как муж включил приемник. Диктор дурацким бархатно-въедливым голосом, распространялся об уличных зазывалах и сам весьма усердствовал: любой глашатай стародавних времен позавидует.
She pulled on her old violet coloured mackintosh, and slipped out of the house at the side door.	Конни натянула старый лиловый плащ и вышмыгнула из дома через боковую дверь.
The drizzle of rain was like a veil over the world, mysterious, hushed, not cold.	Изморось кисеей накрыла все вокруг -таинственно, тихо и совсем не холодно.
She got very warm as she hurried across the park. She had to open her light waterproof.	Она быстро шла парком, ей даже стало жарко -пришлось распахнуть легкий дождевик.
The wood was silent, still and secret in the evening drizzle of rain, full of the mystery of eggs and half-open buds, half unsheathed flowers.	Лес стоял под теплым вечерним дождем, молчаливый, спокойный, загадочный, зарождается жизнь и в птичьих яйцах, и в набухающих почках, и в распускающихся цветах.
In the dimness of it all trees glistened naked and dark as if they had unclothed themselves, and the green things on earth seemed to hum with greenness.	Деревья голые, черные, словно сбросили одежды, зато на земле уже выстлался зеленый-зеленый ковер.
There was still no one at the clearing.	На поляне по-прежнему никого.
The chicks had nearly all gone under the mother-hens, only one or two last adventurous ones still dibbed about in the dryness under the straw roof shelter.	Птенцы укрылись под крыльями квочек, лишь два-три самых отчаянных бродили по сухому пятачку под соломенным навесом.
And they were doubtful of themselves.	На ножках держались они еще неуверенно.
So! He still had not been.	Итак, егерь не приходил.
He was staying away on purpose.	Видно, нарочно обходил сторожку стороной.
Or perhaps something was wrong.	А может, что случилось?
Perhaps she should go to the cottage and see.	Может, наведаться к нему домой?
But she was born to wait.	Наверное, ей на роду написано ждать.
She opened the hut with her key.	Своим ключом она отперла дверь.
It was all tidy, the corn put in the bin, the blankets folded on the shelf, the straw neat in a corner; a new bundle of straw.	В сторожке чисто. В банке - зерно, в углу -аккуратно сложена свежая солома.
The hurricane lamp hung on a nail.	На гвозде висит фонарь-"молния".
The table and chair had been put back where she had lain.	Стол и стул на том месте, где вчера лежала она.
She sat down on a stool in the doorway.	Конни села на табурет у двери.
How still everything was!	Как все покойно!
The fine rain blew very softly, filmily, but the wind made no noise.	По крыше шуршит дождь, на окне - паутина мелких капель, ни ветерка.
Nothing made any sound.	В сторожке и в лесу тихо.

The trees stood like powerful beings, dim, twilit, silent and alive.	Богатырями высятся деревья, темные в сумеречных тенях, молчаливые, полные жизни.
How alive everything was!	Все вокруг живет!
Night was drawing near again; she would have to g°-	Скоро ночь, значит, пора уходить.
He was avoiding her.	Егерь, видно, избегает ее.
But suddenly he came striding into the clearing, in his black oilskin jacket like a chauffeur, shining with wet.	И тут он неожиданно появился на поляне, в черной клеенчатой куртке, какие носят шоферы, блестящей от дождя.
He glanced quickly at the hut, half-saluted, then veered aside and went on to the coops.	Взглянул на сторожку, приветственно поднял руку и круто повернул к клеткам.
There he crouched in silence, looking carefully at everything, then carefully shutting the hens and chicks up safe against the night.	Молча присел подле них, внимательно оглядел, тщательно запер на ночь.
At last he came slowly towards her.	И только потом подошел к Конни.
She still sat on her stool.	Она все сидела на табурете у порога.
He stood before her under the porch.	Он остановился у крыльца.
'You come then,' he said, using the intonation of the dialect.	- Значит, пришли! - по-местному тягуче проговорил он.
'Yes,' she said, looking up at him. 'You're late!'	- Пришла! - Она посмотрела ему в лицо. - А вы что-то припоздали.
'Ay!' he replied, looking away into the wood.	- Да уж, - и он отвел взгляд в сторону леса.
She rose slowly, drawing aside her stool.	Она медленно встала, отодвинула табурет и спросила:
'Did you want to come in?' she asked.	- А вы хотели прийти?
He looked down at her shrewdly.	Он пытливо посмотрел на нее.
Won't folks be thinkin' somethink, you comin' here every night?' he said.	- А что люди подумают? Дескать, чего это она наладилась сюда по вечерам?
'Why?'	- Кто, что подумает?
She looked up at him, at a loss. I said I'd come. Nobody knows.'	- Конни растерянно уставилась на егеря. - Я ж вам сказала, что приду. А больше никто не знает.
'They soon will, though,' he replied. 'An' what then?'	- Значит, скоро узнают. И что тогда?
She was at a loss for an answer.	Она снова растерялась и ответила не сразу.
'Why should they know?' she said.	- С чего бы им узнать?
'Folks always does,' he said fatally.	- А о таком всегда узнают, - обреченно ответил он.
Her lip quivered a little.	Губы у нее дрогнули.
'Well I can't help it,' she faltered.	- Что ж поделать, - запинаясь, пробормотала она.
'Nay,' he said. 'You can help it by not comin'—if yer want to,' he added, in a lower tone.	- Да ничего. Разве что не приходить сюда... если будет на то ваша воля, - прибавил он негромко.

But I don't want to,' she murmured.	- Не будет! - еще тише ответила она.
He looked away into the wood, and was silent.	Он снова отвел взгляд, помолчал.
'But what when folks finds out?' he asked at last. 'Think about it! Think how lowered you'll feel, one of your husband's servants.'	- Ну, а когда все-таки узнают? - наконец спросил он. - Подумайте хорошенько. Вас с грязью смешают: надо ж, с мужниным слугой спуталась.
She looked up at his averted face.	Она взглянула на него, но он по-прежнему смотрел на деревья.
'Is it,' she stammered, 'is it that you don't want me?'	- Значит ли это... - она запнулась, - значит ли это, что я вам неприятна?
'Think!' he said. 'Think what if folks find out Sir Clifford an' a'—an' everybody talkin'—'	- Подумайте! - повторил он. - Прознают люди, сэр Клиффорд, пойдут суды-пересуды.
'Well, I can go away.'	- Я могу и уехать.
'Where to?'	- Куда?
'Anywhere!	- Куда угодно.
I've got money of my own.	У меня есть свои деньги.
My mother left me twenty thousand pounds in trust, and I know Clifford can't touch it.	От мамы мне осталось двадцать тысяч, я уверена, Клиффорд к ним не притронется.
I can go away.'	Так что я могу и уехать.
'But 'appen you don't want to go away.'	- А если вам не захочется?
'Yes, yes! I don't care what happens to me.'	- Мне все равно, что со мной будет.
'Ay, you think that! But you'll care! You'll have to care, everybody has.	- Это так кажется! Совсем не все равно! Безразличных к своей судьбе нет, и вы не исключение.
You've got to remember your Ladyship is carrying on with a game-keeper.	Не забудете вы, ваша милость, что связались с егерем.
It's not as if I was a gentleman. Yes, you'd care. You'd care.'	Будь я из благородных - дело совсем иное. А так - как бы вам жалеть не пришлось.
I shouldn't.	- Не придется.
What do I care about my ladyship! I hate it really.	На что мне всякие титулы! Терпеть их не могу!
I feel people are jeering every time they say it. And they are, they are! Even you jeer when you say it.'	Мне кажется, люди всякий раз насмехаются, обращаясь ко мне "ваша милость". И впрямь, ведь насмехаются! Даже у вас и то с насмешкой выходит.
'Me!'	- У меня?!
For the first time he looked straight at her, and into her eyes. 'I don't jeer at you,' he said.	Впервые за вечер он посмотрел ей прямо в лицо. -Я над вами не насмехаюсь.
As he looked into her eyes she saw his own eyes go dark, quite dark, the pupils dilating.	И она увидела, как потемнели у него глаза, расширились зрачки.

'Don't you care about a' the risk?' he asked in a husky voice. 'You should care.	- Неужто вам все равно, даже когда вы так рискуете? - Голос у него вдруг сделался хриплым. - Подумайте.
Don't care when it's too late!'	Подумайте, пока не поздно.
There was a curious warning pleading in his voice.	В словах его удивительно сочетались угроза и мольба.
'But I've nothing to lose,' she said fretfully. 'If you knew what it is, you'd think I'd be glad to lose it. But are you afraid for yourself?'	- Ах, да что мне терять, - досадливо бросила Конни. - Знали б вы, чем полнится моя жизнь, поняли б, что я рада со всем этим расстаться, но, быть может, вы боитесь за себя?
'Ay!' he said briefly. 'I am. I'm afraid. I'm afraid.	- Да, боюсь! - резко заговорил он. - Боюсь!
I'm afraid O' things.'	Всего боюсь.
'What things?' she asked.	- Например?
He gave a curious backward jerk of his head, indicating the outer world.	Он лишь дернул головой назад - дескать, вон, кругом все страхи.
'Things! Everybody!	- Всего боюсь!
The lot of 'em.'	И всех! Людей!
Then he bent down and suddenly kissed her unhappy face.	И вдруг нагнулся, поцеловал ее печальное лицо.
'Nay, I don't care,' he said. 'Let's have it, an' damn the rest.	- Не верьте. Мне тоже наплевать. Будем вместе, и пусть все катятся к чертовой бабушке.
But if you was to feel sorry you'd ever done it—!'	Только б вам потом жалеть не пришлось!
'Don't put me off,' she pleaded.	- Не отказывайтесь от меня, - истово попросила она.
He put his fingers to her cheek and kissed her again suddenly. 'Let me come in then,' he said softly. 'An' take off your mackintosh.'	Он погладил ее по щеке и снова поцеловал - опять так неожиданно - и тихо сказал: - Тогда хоть пустите меня в дом. И снимайте-ка плащ.
He hung up his gun, slipped out of his wet leather jacket, and reached for the blankets.	Он повесил ружье, стащил с себя мокрую куртку, полез за одеялами.
'I brought another blanket,' he said, 'so we can put one over us if you like.'	- Я еще одно принес. Так что теперь есть чем укрыться.
'I can't stay long,' she said. 'Dinner is half-past seven.'	- Я совсем ненадолго, - предупредила Конни. - В половине восьмого ужин.
He looked at her swiftly, then at his watch.	Он взглянул не нее, тут же перевел взгляд на часы.
'All right,' he said.	- Будь по-вашему.
He shut the door, and lit a tiny light in the hanging hurricane lamp. 'One time we'll have a long time,' he said.	- Запер дверь, зажег маленький огонек в фонаре. -Ничего. Мы свое еще возьмем, успеется.
He put the blankets down carefully, one folded for her head.	Он аккуратно расстелил одеяла, одно скатал валиком ей под голову.

Then he sat down a moment on the stool, and drew her to him, holding her close with one arm, feeling for her body with his free hand.	Потом присел на табурет, привлек Конни к себе, обнял одной рукой, а другой принялся гладить ее тело.
She heard the catch of his intaken breath as he found her.	Она почувствовала, как у него перехватило дыхание.
Under her frail petticoat she was naked.	Под плащом на Конни были лишь нижняя юбка да сорочка.
'Eh! what it is to touch thee!' he said, as his finger caressed the delicate, warm, secret skin of her waist and hips.	- Да такого тела и коснуться - уже счастье! -прошептал он, нежно оглаживая ее торс - кожа у Конни была шелковистая, теплая, загадочная.
He put his face down and rubbed his cheek against her belly and against her thighs again and again.	Он приник лицом к ее животу, потерся щекой, стал целовать бедра.
And again she wondered a little over the sort of rapture it was to him. She did not understand the beauty he found in her, through touch upon her living secret body, almost the ecstasy of beauty.	Она не могла взять в толк, что приводит его в такой восторг, не понимала красы, таившейся в ней, красы живого тела, красы, что сама -восторг!
For passion alone is awake to it.	И откликается на нее лишь страсть.
And when passion is dead, or absent, then the magnificent throb of beauty is incomprehensible and even a little despicable; warm, live beauty of contact, so much deeper than the beauty of vision.	А если страсть спит или ее нет вообще, то не понять величия и великолепия тела, оно видится едва ли не чем-то постыдным.
She felt the glide of his cheek on her thighs and belly and buttocks, and the close brushing of his moustache and his soft thick hair, and her knees began to quiver.	Она ощущала, как льнет его щека то к ее бедрам, то к животу, то к ягодицам. Чуть щекотали усы и короткие мягкие волосы. У Конни задрожали колени.
Far down in her she felt a new stirring, a new nakedness emerging.	Внутри все сжалось - будто с нее сняли последний покров.
And she was half afraid. Half she wished he would not caress her so.	"Зачем, зачем он так ласкает, - в страхе думала она, - не надо бы".
He was encompassing her somehow.	Его ласки заполняли ее, обволакивали со всех сторон.
Yet she was waiting, waiting.	И она напряженно выжидала.
And when he came into her, with an intensification of relief and consummation that was pure peace to him, still she was waiting. She felt herself a little left out.	Но вот он вторгся в ее плоть, неистово, жадно, словно торопился сбросить тяжкое бремя, и сразу исполнился совершенным покоем, она все выжидала, чувствуя себя обойденной.
And she knew, partly it was her own fault.	Отчасти сама виновата: внушила себе эту отстраненность.
She willed herself into this separateness. Now perhaps she was condemned to it.	Теперь, возможно, всю жизнь страдать придется.
She lay still, feeling his motion within her, his deep-sunk intentness, the sudden quiver of him at the springing of his seed, then the slow-sub si ding thrust.	Она лежала не шевелясь, чувствуя глубоко внутри биение его сильной плоти. Вот его пронзила дрожь, струей ударило семя, и мало-помалу напряжение стало спадать.
That thrust of the buttocks, surely it was a little ridiculous.	Как смешно напрягал он ягодицы, стараясь глубже внедриться в ее плоть.

If you were a woman, and a part in all the business, surely that thrusting of the man's buttocks was supremely ridiculous.	Да, для женщины, да еще причастной ко всему этому, сокращение ягодиц, да и все телодвижения мужчины кажутся в высшей степени смешными.
Surely the man was intensely ridiculous in this posture and this act!	Да и сама поза мужчины, и все его действия так смешны!
But she lay still, without recoil.	Однако Конни лежала не шевелясь, и душа ее не корчилась от омерзения.
Even when he had finished, she did not rouse herself to get a grip on her own satisfaction, as she had done with Michaelis; she lay still, and the tears slowly filled and ran from her eyes.	И когда он кончил, она даже не попыталась возобладать над ним, чтобы самой достичь удовлетворения (как некогда с Микаэлисом). Она лежала не шевелясь, и по щекам у нее катились слезы.
He lay still, too. But he held her close and tried to cover her poor naked legs with his legs, to keep them warm.	Он тоже лежал тихо, но по-прежнему крепко обнимал ее, старался согреть ее худые голые ноги меж своими.
He lay on her with a close, undoubting warmth.	Тесно прижавшись к ней, он отдавал ей свое тепло.
'Are yer cold?' he asked, in a soft, small voice, as if she were close, so close.	- Замерзла? - прошептал он нежно, как самой близкой душе.
Whereas she was left out, distant.	А душа эта, меж тем, была далеко, чувствуя себя обойденной.
'No!	- Нет.
But I must go,' she said gently.	Мне пора, - тихо отозвалась она.
He sighed, held her closer, then relaxed to rest again.	Он вздохнул, еще крепче обнял и отпустил.
He had not guessed her tears.	О том, что она плакала, он и не догадывался.
He thought she was there with him.	Он думал, что она здесь, рядом, не только телом, но и душой.
'I must go,' she repeated.	- Мне пора, - повторила она.
He lifted himself kneeled beside her a moment, kissed the inner side of her thighs, then drew down her skirts, buttoning his own clothes unthinking, not even turning aside, in the faint, faint light from the lantern.	Он приподнялся и, стоя на коленях, поцеловал ей ноги. Потом оправил на ней юбку, застегнул одежду на себе. Делал он все механически, даже не глядя по сторонам, - его слабо освещал фонарь на стене.
'Tha mun come ter th' cottage one time,' he said, looking down at her with a warm, sure, easy face.	- Заглядывай ко мне, когда захочется, - сказал он, глядя на нее сверху вниз, и лицо у него было ласковое, покойное и уверенное.
But she lay there inert, and was gazing up at him thinking: Stranger! Stranger!	Конни недвижно лежала на полу, смотрела на егеря и думала: нет, этот мужчина чужой, чужой!
She even resented him a little.	В душе даже шевельнулась неприязнь.
He put on his coat and looked for his hat, which had fallen, then he slung on his gun.	Он надел куртку, поднял упавшую шляпу, повесил на ружье.
'Come then!' he said, looking down at her with those warm, peaceful sort of eyes.	- Ну же, вставай! - И взгляд его был все так же ласков и покоен.

She rose slowly.	Она медленно поднялась.
She didn't want to go.	Ей не хотелось уходить.
She also rather resented staying.	Но и оставаться тошно.
He helped her with her thin waterproof and saw she was tidy.	Он накинул ей на плечи тонкий плащ, оправил его.
Then he opened the door.	Потом открыл дверь.
The outside was quite dark.	За порогом уже стемнело.
The faithful dog under the porch stood up with pleasure seeing him.	Собака у крыльца вскочила и преданно уставилась на хозяина.
The drizzle of rain drifted greyly past upon the darkness.	С мглистого неба сыпал унылый дождь.
It was quite dark.	Близилась ночь.
'Ah mun ta'e th' lantern,' he said. 'The'll be nob'dy.'	- Может, мне фонарь засветить? - спросил егерь.- Все равно в лесу никого нет.
He walked just before her in the narrow path, swinging the hurricane lamp low, revealing the wet grass, the black shiny tree-roots like snakes, wan flowers.	Он шагал впереди, освещая узкую тропу фонарем, держа его низко, над блестящей от дождя травой, над свитыми в змеиный клубок корневищами, над поникшими цветами.
For the rest, all was grey rain-mist and complete darkness.	А все вокруг за кисеей измороси тонуло в кромешной тьме.
'Tha mun come to the cottage one time,' he said, 'shall ta?	- Заглядывай в сторожку, когда захочется, -повторил он. - Хорошо?
We might as well be hung for a sheep as for a lamb.'	Все одно: семь бед - один ответ.
It puzzled her, his queer, persistent wanting her, when there was nothing between them, when he never really spoke to her, and in spite of herself she resented the dialect.	Ей была удивительна и непонятна его ненасытная тяга к ней. Ведь их же, по сути, ничто не связывало. Он толком ни разу с ней не поговорил. А то, что она слышала, резало слух Конни, хоть в душе она и сопротивлялась, - грубостью, просторечием.
His tha mun come' seemed not addressed to her, but some common woman.	Это его "заглядывай ко мне", казалось, обращено не к ней, Конни, - а к простой бабе.
She recognized the foxglove leaves of the riding and knew, more or less, where they were.	Вот под лучом фонаря мелькнули листья наперстянки, и Конни сообразила, где они находятся.
'It's quarter past seven,' he said, 'you'll do it.'	- Сейчас четверть восьмого, - успокоил он, - ты успеешь.
He had changed his voice, seemed to feel her distance.	Почувствовав, что его речь отвращает ее, он заговорил по-иному.
As they turned the last bend in the riding towards the hazel wall and the gate, he blew out the light. 'We'll see from here,' be said, taking her gently by the arm.	Вот и последний поворот аллеи, сейчас покажутся заросли орешника, а за ними -ворота. Он потушил фонарь. - Здесь уже не заплутаемся, - сказал он и ласково взял ее подруку.

But it was difficult, the earth under their feet was a mystery, but he felt his way by tread: he was used to it.	Идти в темноте трудно, не угадать, что под ногами - кочка или рытвина. Егерь шел едва ли не на ощупь, ему не привыкать, и вел ее за собой.
At the gate he gave her his electric torch. 'It's a bit lighter in the park,' he said; 'but take it for fear you get off th' path.'	У ворот он дал ей свой электрический фонарик. -В парке-то хоть и не так темно, все ж возьми, вдруг с тропинки собьешься.
It was true, there seemed a ghost-glimmer of greyness in the open space of the park.	И верно, деревья в парке росли реже, и меж ними курилась серебристо-серая призрачная дымка.
He suddenly drew her to him and whipped his hand under her dress again, feeling her warm body with his wet, chill hand.	Вдруг егерь привлек Конни к себе, сунул холодную, мокрую руку ей под плащ и принялся гладить ее теплое тело.
I could die for the touch of a woman like thee,' he said in his throat. If tha' would stop another minute.'	- За то, чтоб такой женщины, как ты, коснуться, жизни не пожалею. - Голос у него сорвался. -Подожди, ну хоть минутку подожди.
She felt the sudden force of his wanting her again.	И вновь она почувствовала его неуемную страсть.
'No, I must run,' she said, a little wildly.	- Нет-нет, мне и так бегом придется бежать. -Конни даже слегка испугалась.
'Ay,' he replied, suddenly changed, letting her go.	- Понимаю, - кивнул он, понурился и отпустил ее.
She turned away, and on the instant she turned back to him saying: 'Kiss me.'	Она уже на ходу вдруг задержалась на мгновенье и обернулась. - Поцелуй меня.
He bent over her indistinguishable and kissed her on the left eye.	Во тьме его было уже не различить, она лишь почувствовала, как его губы коснулись левого глаза.
She held her mouth and he softly kissed it, but at once drew away. He hated mouth kisses.	Чуть отвела голову, нашла его губы своими, и он скоро и нежно поцеловал ее. Раньше он терпеть не мог целоваться в губы.
'I'll come tomorrow,' she said, drawing away; 'if I can,' she added.	- Я приду завтра, - пообещала она, отходя, - если смогу.
'Ay! not so late,' he replied out of the darkness. Already she could not see him at all.	- Хорошо! Только не так поздно, - донеслось до нее из тьмы. Мглистая ночь поглотила егеря.
'Goodnight,' she said.	- Спокойной ночи! - попрощалась она.
'Goodnight, your Ladyship,' his voice.	- Спокойной ночи, ваша милость! - откликнулась мгла.
She stopped and looked back into the wet dark.	Конни остановилась, пристально вглядываясь в дождливую ночь.
She could just see the bulk of him. 'Why did you say that?' she said.	Но разглядела лишь темный силуэт егеря. -Почему ты так сказал? - спросила она.
'Nay,' he replied. 'Goodnight then, run!'	- Да так, - донеслось до нее. - Покойной ночи. Тебе нужно спешить.
She plunged on in the dark-grey tangible night.	И она нырнула в кромешную мглу.
She found the side-door open, and slipped into her room unseen.	Боковая дверь усадьбы оказалась открытой, и ей удалось незаметно прошмыгнуть наверх.

As she closed the door the gong sounded, but she would take her bath all the same—she must take her bath. 'But I won't be late any more,' she said to herself; 'it's too annoying.'	Не успела она закрыть за собой дверь, как прозвучал гонг - пора ужинать. Нет, сперва она примет ванну, нужно непременно принять ванну. "Ни за что больше не буду опаздывать! - пообещала она самой себе. - Только нервы трепать".
The next day she did not go to the wood. She went instead with Clifford to Uthwaite.	На следующий день она не пошла в лес, а поехала с Клиффордом в Атуэйт.
He could occasionally go out now in the car, and had got a strong young man as chauffeur, who could help him out of the car if need be.	Изредка он позволял себе выезжать из усадьбы. Шофером у него служил крепкий парень, способный, в случае надобности, вынести хозяина из машины.
He particularly wanted to see his godfather, Leslie Winter, who lived at Shipley Hall, not far from Uthwaite.	Клиффорду вдруг захотелось повидать своего крестного отца, Лесли Уинтера. Он жил в усадьбе Шипли неподалеку от Атуэйта.
Winter was an elderly gentleman now, wealthy, one of the wealthy coal-owners who had had their hey-day in King Edward's time.	Был он уже немолод, богат - из тех шахтовладельцев, кто процветал при короле Эдуарде.
King Edward had stayed more than once at Shipley, for the shooting.	Его Величество и сам наведывался в Шипли поохотиться.
It was a handsome old stucco hall, very elegantly appointed, for Winter was a bachelor and prided himself on his style; but the place was beset by collieries.	Сердце усадьбы - старинный дом, изукрашенный лепниной, со вкусом обставленный: мистер Уинтер жил холостяком и весьма гордился убранством дома. Впечатление портили только бесчисленные шахты окрест.
Leslie Winter was attached to Clifford, but personally did not entertain a great respect for him, because of the photographs in illustrated papers and the literature.	Клиффорда он любил, но особого уважения как к писателю не питал - уж слишком часто мелькали в газетах и журналах имя и фотографии крестника.
The old man was a buck of the King Edward school, who thought life was life and the scribbling fellows were something else.	Старик, как неколебимый эдвардианец, считал, что жизнь есть жизнь и всякие щелкоперы к ней касательства не имеют.
Towards Connie the Squire was always rather gallant; he thought her an attractive demure maiden and rather wasted on Clifford, and it was a thousand pities she stood no chance of bringing forth an heir to Wragby.	С Конни старый дворянин держался неизменно любезно. Он считал ее красивой, скромной женщиной, и жизнь ее с Клиффордом, конечно же, лишена смысла. Весьма прискорбно, что ей не доведется дать жизнь наследнику Рагби.
He himself had no heir.	У самого Уинтера наследника не было.
Connie wondered what he would say if he knew that Clifford's game-keeper had been having intercourse with her, and saying to her 'tha mun come to th' cottage one time.'	Интересно, думала Конни, что старик скажет, узнай он о ее связи с мужниным егерем, который предлагает "заглянуть в сторожку, когда захочется".
He would detest and despise her, for he had come almost to hate the shoving forward of the working classes.	Старый джентльмен, наверное, поморщится от презрения и отвращения. Он не выносил, когда чернь тщилась попасть "из грязи в князи".

A man of her own class he would not mind, for Connie was gifted from nature with this appearance of demure, submissive maidenliness, and perhaps it was part of her nature.	Будь у нее любовник ее круга, он бы и словом не попрекнул: ведь у Конни такой дар -женственность в сочетании со скромностью и смирением, именно в этом ее суть.
Winter called her ' dear child' and gave her a rather lovely miniature of an eighteenth-century lady, rather against her will.	Уинтер звал ее "милая девочка" и буквально навязал ей в подарок красивую миниатюру, портрет дамы в костюме восемнадцатого века.
But Connie was preoccupied with her affair with the keeper.	Конни невольно сравнивала каждого с егерем.
After all, Mr Winter, who was really a gentleman and a man of the world, treated her as a person and a discriminating individual; he did not lump her together with all the rest of his female womanhood in his 'thee' and 'tha'.	Вот мистер Уинтер - настоящий джентльмен, светский, воспитанный человек, относится к ней как к личности, выделяет ее среди прочих, для него она не просто одна из тысячи обыкновенных женщин, он не позволит себе обратиться к ней на "ты".
She did not go to the wood that day nor the next, nor the day following.	Не пошла она в лес и через день, и через два.
She did not go so long as she felt, or imagined she felt, the man waiting for her, wanting her.	Пока он ждет ее, пока вожделеет (как ей представлялось), она не пойдет.
But the fourth day she was terribly unsettled and uneasy.	Однако на четвертый день она уже не находила себе места, ее охватила тревога.
She still refused to go to the wood and open her thighs once more to the man.	Нет, все равно не пойдет в лес, не отдаст свое тело этому мужчине.
She thought of all the things she might do—drive to Sheffield, pay visits, and the thought of all these things was repellent.	Надо себя чем-то занять: поехать ли в Шеффилд, навестить ли кого. Однако даже думать об этом невыносимо.
At last she decided to take a walk, not towards the wood, but in the opposite direction; she would go to Marehay, through the little iron gate in the other side of the park fence.	Наконец, она решила прогуляться, но пошла не к лесу, а в противоположную сторону - через железные воротца в другом конце парка.
It was a quiet grey day of spring, almost warm.	Тихий, пасмурный весенний денек, совсем не холодно.
She walked on unheeding, absorbed in thoughts she was not even conscious of She was not really aware of anything outside her, till she was startled by the loud barking of the dog at Marehay Farm. Marehay Farm!	Она шла, погрузившись в раздумья, ненарочные, неосознанные. Она шла, ничего не замечая вокруг. Но вот залаяли собаки, и Конни от неожиданности вздрогнула - она забрела во владения соседей, на ферму Мэрхей.
Its pastures ran up to Wragby park fence, so they were neighbours, but it was some time since Connie had called.	Их пастбища примыкали к парку Рагби. Давненько Конни здесь не бывала.
'Bell!' she said to the big white bull-terrier. 'Bell! have you forgotten me? Don't you know me?'	- Милка! - позвала она большого белого бультерьера. - Милка! Ты меня не узнала? Неужели забыла?
She was afraid of dogs, and Bell stood back and bellowed, and she wanted to pass through the farmyard on to the warren path.	Конни боялась собак. Милка чуть отступила и продолжала неистово лаять. Не пройти Конни к охотничьему заповеднику.

Mrs Flint appeared. She was a woman of Constance's own age, had been a school-teacher, but Connie suspected her of being rather a false little thing.	Вышла миссис Флинт, ровесница Констанции, в прошлом - учительница. Конни она не нравилась, чувствовалась в ней неискренность.
'Why, it's Lady Chatterley! Why!'	- Никак леди Чаттерли! Надо ж!
And Mrs Flint's eyes glowed again, and she flushed like a young girl. 'Bell, Bell.	- Глаза у миссис Флинт заблестели, она смущенно, по-девичьи зарделась. - Эх, Милка!
Why! barking at Lady Chatterley! Bell! Be quiet!'	Как не стыдно лаять на леди Чаттерли! Ну-ка, замолчи!
She darted forward and slashed at the dog with a white cloth she held in her hand, then came forward to Connie.	- Она подбежала к собаке и огрела ее тряпкой. Только потом подошла к Конни.
'She used to know me,' said Connie, shaking hands.	- Раньше она меня признавала, - заметила Конни, пожимая руку соседке.
The Flints were Chatterley tenants.	Семья Флинтов арендовала у Чаттерли землю.
'Of course she knows your Ladyship!	- Да она и сейчас вас помнит.
She's just showing off,' said Mrs Flint, glowing and looking up with a sort of flushed confusion, 'but it's so long since she's seen you.	Просто норов показывает, - расплывшись в улыбке, сияя, не сводя с Конни чуть смущенного взгляда, сказала миссис Флинт. - Да и впрямь, давненько она вас не видела.
I do hope you are better.'	Надеюсь, вы себя лучше чувствуете?
'Yes thanks, I'm all right.'	- Благодарю вас. Я здорова.
'We've hardly seen you all winter.	- Мы ведь всю зиму вас, можно сказать, и не видели.
Will you come in and look at the baby?'	Не соизволите ли в дом, я вам свою малышку покажу.
'Well!' Connie hesitated. 'Just for a minute.'	- Хорошо, зайду. Но только на минутку.
Mrs Flint flew wildly in to tidy up, and Connie came slowly after her, hesitating in the rather dark kitchen where the kettle was boiling by the fire. Back came Mrs Flint.	Миссис Флинт ринулась вперед - наводить порядок, Конни медленно пошла следом, войдя на кухню, нерешительно остановилась. На плите в чайнике кипела вода. Подоспела миссис Флинт.
'I do hope you'll excuse me,' she said. 'Will you come in here?'	- Вы уж меня простите, ради Бога. Заходите, пожалуйста.
They went into the living-room, where a baby was sitting on the rag hearth rug, and the table was roughly set for tea.	Они вошли в комнату. Перед камином на коврике сидела маленькая девочка. Стол на скорую руку накрыт к чаю.
A young servant-girl backed down the passage, shy and awkward.	Неуклюжая и робкая молодая служанка спряталась в коридоре.
The baby was a perky little thing of about a year, with red hair like its father, and cheeky pale-blue eyes. It was a girl, and not to be daunted.	Малышка была бойкой, рыжеволосой - в отца, с голубыми пытливыми глазами и явно не из пугливых.
It sat among cushions and was surrounded with rag dolls and other toys in modern excess.	Она сидела меж подушек, на полу валялись тряпичные куклы и, как теперь принято в семьях, множество игрушек.

'Why, what a dear she is!' said Connie, 'and how she's grown! A big girl! A big girl!'	- Ой, какая славная девочка! И как выросла! Совсем большая!
She had given it a shawl when it was born, and celluloid ducks for Christmas.	Когда малышка появилась на свет, Конни подарила ей шаль, а к Рождеству - целлулоидных утят.
'There, Josephine! Who's that come to see you?	- Ну-ка, Джозефина, посмотри, кто к нам пришел!
Who's this, Josephine?	Кто это, а?
Lady Chatterley—you know Lady Chatterley, don't you?'	Это - леди Чаттерли, ты ее узнала?
The queer pert little mite gazed cheekily at Connie. Ladyships were still all the same to her.	Отважная кроха беззастенчиво уставилась на Конни - в дворянских титулах она пока не разбиралась.
'Come! Will you come to me?' said Connie to the baby.	- Иди ко мне, маленькая! Ну? - И Конни протянула руки.
The baby didn't care one way or another, so Connie picked her up and held her in her lap.	Девочке, очевидно, было все равно. Конни подхватила ее с пола и усадила к себе на колени.
How warm and lovely it was to hold a child in one's lap, and the soft little arms, the unconscious cheeky little legs.	До чего ж приятно чувствовать теплое, нежное тельце, трогать мягкие ручонки, безотчетно сучащие ножки!
'I was just having a rough cup of tea all by myself.	- Я только что села чаю попить.
Luke's gone to market, so I can have it when I like.	Люк уехал на рынок, вот я свободой и пользуюсь.
Would you care for a cup, Lady Chatterley?	Выпьете со мной чашечку, а?
I don't suppose it's what you're used to, but if you would...'	Вы, конечно, не к такому чаю привыкли, но все ж не откажите.
Connie would, though she didn't want to be reminded of what she was used to.	Конни не отказала, хотя ее и укололо замечание хозяйки - мало ли, какой чай она пьет.
There was a great relaying of the table, and the best cups brought and the best tea-pot.	Миссис Флинт принялась накрывать на стол заново, выставила лучшие чашки, самый нарядный чайник.
'If only you wouldn't take any trouble,' said Connie.	- Только вы. Бога ради, не хлопочите, - попросила Конни.
But if Mrs Flint took no trouble, where was the fun!	Но для миссис Флинт в этих хлопотах - самая радость.
So Connie played with the child and was amused by its little female dauntlessness, and got a deep voluptuous pleasure out of its soft young warmth.	Конни забавлялась с малышкой. Поразительно: такая кроха, а уже проснулось женское своеволие. Конни доставляло поистине чувственное наслаждение это маленькое, теплое тельце.
Young life! And so fearless! So fearless, because so defenceless.	Новая жизнь! Такая беззащитная, а потому и не ведающая страха!
All the other people, so narrow with fear!	А взрослых страх держит в узилище!
She had a cup of tea, which was rather strong, and very good bread and butter, and bottled damsons.	Она выпила чашку крепкого чая, съела ломоть вкусного хлеба с маслом и вареньем из тернослива.

Mrs Flint flushed and glowed and bridled with excitement, as if Connie were some gallant knight.	Миссис Флинт и стыдливо краснела, и сияла от счастья, и волновалась, точно перед ней не Конни, а храбрый рыцарь.
And they had a real female chat, and both of them enjoyed it.	Они разговорились, разговор получился задушевный, истинно женский, и обе остались довольны.
'It's a poor little tea, though,' said Mrs Flint.	- Вы уж простите за плохой чай, - вздохнула миссис Флинт.
'It's much nicer than at home,' said Connie truthfully.	- Что вы! Он много вкуснее, чем дома! - ответила Конни и не слукавила.
'Oh-h!' said Mrs Flint, not believing, of course.	- Ну уж! - Миссис Флинт, конечно, не поверила.
But at last Connie rose.	Но вот Конни поднялась.
'I must go,' she said. 'My husband has no idea where I am. He'll be wondering all kinds of things.'	- Мне пора, - сказала она. - Муж знать не знает, где меня искать. Еще подумает что-нибудь.
'He'll never think you're here,' laughed Mrs Flint excitedly. 'He'll be sending the crier round.'	- Ему и в голову не придет, что вы у нас. Миссис Флинт возбужденно хохотнула. - Придется ему по всей округе гонцов рассылать.
'Goodbye, Josephine,' said Connie, kissing the baby and ruffling its red, wispy hair.	- До свидания, Джозефина. - Конни поцеловала малышку и взъерошила рыжие жесткие кудерьки.
Mrs Flint insisted on opening the locked and barred front door. Connie emerged in the farm's little front garden, shut in by a privet hedge.	Миссис Флинт по столь торжественному случаю бросилась открывать наглухо запертую и заставленную вещами парадную дверь, что выводила в палисадник, огороженный кустами бирючины.
There were two rows of auriculas by the path, very velvety and rich.	По обеим сторонам тропинки рядами выстроились пышные бархатные примулы.
'Lovely auriculas,' said Connie.	- Какие красивые! - похвалила Конни.
'Recklesses, as Luke calls them,' laughed Mrs Flint. Have some.'	- Мой Люк их примусы называет, -рассмеялась миссис Флинт. - Возьмите-ка с собой.
And eagerly she picked the velvet and primrose flowers.	И принялась с готовностью срывать лимонно-желтые, с пушком цветы.
'Enough! Enough!' said Connie.	- Хватит! Хватит! - остановила ее Конни.
They came to the little garden gate.	Они подошли к садовой калитке.
'Which way were you going?' asked Mrs Flint.	- Вы каким путем пойдете? - поинтересовалась миссис Флинт.
By the Warren.'	- Через заповедник.
'Let me see! Oh yes, the cows are in the gin close.	- Подождите, посмотрю, загнали коров или нет.
But they're not up yet.	Нет еще.
But the gate's locked, you'll have to climb.'	Ворота заперты, придется вам через ограду перелезать.
'I can climb,' said Connie.	- Ничего, перелезу.
'Perhaps I can just go down the close with you.'	- Давайте-ка я вас хоть до загона провожу.

They went down the poor, rabbit-bitten pasture.	Они пошли по скудной - после кроличьих набегов - лужайке.
Birds were whistling in wild evening triumph in the wood.	В лесу птицы уже завели радостные вечерние песни.
A man was calling up the last cows, which trailed slowly over the path-worn pasture.	Пастух скликал отбившихся коров, и они медленно возвращались по исхоженной, с проплешинами луговине.
'They're late, milking, tonight,' said Mrs Flint severely. 'They know Luke won't be back till after dark.'	- Припоздали они сегодня с доением, - с упреком заметила миссис Флинт, - пользуются тем, что Люк Затемно вернется.
They came to the fence, beyond which the young fir-wood bristled dense.	Они подошли к ограде, за которой топорщил иголки молодой густой ельник.
There was a little gate, but it was locked.	Калитка оказалась запертой.
In the grass on the inside stood a bottle, empty.	С другой стороны на траве стояла пустая бутылка.
'There's the keeper's empty bottle for his milk,' explained Mrs Flint. 'We bring it as far as here for him, and then he fetches it himself1	- Это егерь оставил, для молока, - пояснила миссис Флинт. - Мы ему сюда молоко носим, а он потом забирает.
'When?' said Connie.	- Когда?
'Oh, any time he's around.	- Да когда ему случится мимо идти.
Often in the morning.	Чаще по утрам.
Well, goodbye Lady Chatterley!	Ну, что ж! До свидания, леди Чаттерли!
And do come again.	Приходите, не забывайте.
It was so lovely having you.'	Мы вам всегда рады.
Connie climbed the fence into the narrow path between the dense, bristling young firs.	Конни перелезла через ограду и оказалась на тропе меж густых молодых елей.
Mrs Flint went running back across the pasture, in a sun-bonnet, because she was really a schoolteacher.	А миссис Флинт бегом поспешила через пастбище домой. На голове у нее была смешная, старомодная шляпка, одно слово - учительница.
Constance didn't like this dense new part of the wood; it seemed gruesome and choking.	Конни не понравился молодой ельник: очень мрачно, и дышать тяжело.
She hurried on with her head down, thinking of the Flints' baby.	Она ускорила шаг и опустила голову. Вспомнилась дочурка миссис Флинт.
It was a dear little thing, but it would be a bit bow-legged like its father.	До чего ж милое дитя. Правда, ноги кривоваты, как у отца.
It showed already, but perhaps it would grow out of it.	Уже сейчас заметно, хотя, может, вырастет девочка - выправится.
How warm and fulfilling somehow to have a baby, and how Mrs Flint had showed it off!	Как греет сердце ребенок! Как полноценна жизнь матери! И как бесстыдно миссис Флинт хвастала своим материнством!
She had something anyhow that Connie hadn't got, and apparently couldn't have.	У нее есть то, чего нет и, скорее всего, никогда не будет у Конни.
Yes, Mrs Flint had flaunted her motherhood.	Да, миссис Флинт гордилась, и еще как!

And Connie had been just a bit, just a little bit jealous. She couldn't help it.	И Конни - совсем против воли - позавидовала ей, пусть чуть-чуть, но позавидовала.
She started out of her muse, and gave a little cry of fear.	Вдруг она вздрогнула и даже вскрикнула от страха.
A man was there.	На тропе стоял мужчина!
It was the keeper. He stood in the path like Balaam's ass, barring her way.	Стоял недвижно, упрямо, точно Валаамова ослица, и преграждал ей путь. Это был егерь.
'How's this?' he said in surprise.	- Ты как здесь очутилась? - изумленно спросил он.
'How did you come?' she panted.	- А ты как? - еще не отдышавшись, прошептала Конни.
'How did you? Have you been to the hut?'	- Ты откуда? Из сторожки?
'No! No! I went to Marehay.'	- Нет. Я была на ферме Мэрхей.
He looked at her curiously, searchingly, and she hung her head a little guiltily.	Он внимательно, испытующе посмотрел на нее, и она виновато потупилась.
'And were you going to the hut now?' he asked rather sternly. 'No! I mustn't.	- А сейчас куда? В сторожку? - сурово спросил он. - Нет. Уже некогда.
I stayed at Marehay. No one knows where I am.	Я просидела у соседей, а дома не знают, где я.
I'm late.	И так опаздываю.
I've got to run.'	Впору бегом бежать.
'Giving me the slip, like?' he said, with a faint ironic smile. 'No! No. Not that.	- Ты меня избегаешь, что ли? - насмешливо спросил он. - Нет, что ты! Мне только...
Only—' 'Why, what else?' he said.	- Только что? - оборвал ее егерь.
And he stepped up to her and put his arms around her.	Подступил к ней, обнял.
She felt the front of his body terribly near to her, and alive.	Она почувствовала, как он прижимается животом к ее телу, как шевелится, пробуждается его ненасытная плоть.
'Oh, not now, not now,' she cried, trying to push him away.	- Нет, не надо! Не сейчас! - выкрикнула она, отталкивая его.
'Why not?	- Почему ж не сейчас?
It's only six o'clock.	Только шесть!
You've got half an hour.	Еще есть полчаса.
Nay! Nay! I want you.'	Не уходи! Не уходи! Мне без тебя плохо.
He held her fast and she felt his urgency. Her old instinct was to fight for her freedom.	Он еще крепче обнял ее, и она почувствовала, сколь велико его желание. Первое побуждение Конни, укоренившееся с юности, - бороться. Вырваться на свободу.
But something else in her was strange and inert and heavy.	Но странное дело: что-то удерживало, не пускало, точно внутри тяжелые гири.
His body was urgent against her, and she hadn't the heart any more to fight.	Она чувствовала нетерпение его плоти, и сил бороться уже не осталось.

He looked around.	Егерь оглянулся.
Come—come here!	- Пойдем! Пойдем вон туда!
Through here,' he said, looking penetratingly into the dense fir-trees, that were young and not more than half-grown. He looked back at her.	- Он углядел в чаще ельника прогалину с совсем юными деревцами. И позвал взглядом Конни.
She saw his eyes, tense and brilliant, fierce, not loving.	Но во взгляде его, неистовом и горящем, она не нашла любви.
But her will had left her. A strange weight was on her limbs. She was giving way. She was giving up.	Впрочем, силы уже покинули ее. Ни шагу ступить. Ни руки поднять. Она подчинилась мужчине.
He led her through the wall of prickly trees, that were difficult to come through, to a place where was a little space and a pile of dead boughs.	Меллорс потащил ее сквозь колючий, стеной стоявший ельник. С трудом пробрались они к прогалине, нашли кучу валежника.
He threw one or two dry ones down, put his coat and waistcoat over them, and she had to lie down there under the boughs of the tree, like an animal, while he waited, standing there in his shirt and breeches, watching her with haunted eyes. But still he was provident—he made her lie properly, properly.	Егерь разворошил ее, расстелил куртку и жилет, сам остался в рубашке и брюках. Затравленно посмотрел на Конни и застыл, точно зверь перед прыжком. Но звериную страсть свою смирил: бережно-бережно помог ей лечь.
Yet he broke the band of her underclothes, for she did not help him, only lay inert.	Конни словно окаменела, и, раздевая ее в нетерпении, Меллорс порвал застежки.
He too had bared the front part of his body and she felt his naked flesh against her as he came into her.	Он распахнул рубашку, и Конни почувствовала прикосновение его голой груди.
For a moment he was still inside her, turgid there and quivering.	С минуту он лежал на женщине не шевелясь, тело его напряглось и подрагивало.
Then as he began to move, in the sudden helpless orgasm, there awoke in her new strange thrills rippling inside her.	Потом неистово заходило вверх-вниз. И не в силах сдержать накопившееся сладострастие, он почти тут же разрядил себя.
Rippling, rippling, rippling, like a flapping overlapping of soft flames, soft as feathers, running to points of brilliance, exquisite, exquisite and melting her all molten inside. It was like bells rippling up and up to a culmination.	Как чутко вняла этому Конни: во чреве одна за другой покатились огненные волны. Нежные и легкие, ослепительно сверкающие; они не жгли, а плавили внутри - ни с чем не сравнимое ощущение. И еще: будто звенят-звенят колокольчики, все тоньше, все нежнее - так что вынести невмоготу.
She lay unconscious of the wild little cries she uttered at the last.	Конни даже не слышала, как вскрикнула в самом конце.
But it was over too soon, too soon, and she could no longer force her own conclusion with her own activity. This was different, different.	Но до чего ж быстро - слишком быстро! - все разрешилось. Раньше она попыталась бы своими силами достичь удовлетворения, однако сейчас все совсем-совсем по-другому.
She could do nothing. She could no longer harden and grip for her own satisfaction upon him.	Непослушны руки, неподвластно тело - не получится у нее больше использовать мужчину как орудие.

She could only wait, wait and moan in spirit as she felt him withdrawing, withdrawing and contracting, coming to the terrible moment when he would slip out of her and be gone. Whilst all her womb was open and soft, and softly clamouring, like a sea-anemone under the tide, clamouring for him to come in again and make a fulfilment for her.	Ей остается лишь ждать, ждать и, чувствуя, как внутри убывает и слабеет его плоть, лишь горестно стенать про себя. И вот настает ужасный миг - тела уже разъяты, - а все ее естество еще нежно внемлет чудесному гостю, взывает ему вслед - так актиния, эта морская хризантема, каждым лепестком тянется за убывающей в отлив водой: вернись, вернись, напои меня и насыть.
She clung to him unconscious iii passion, and he never quite slipped from her, and she felt the soft bud of him within her stirring, and strange rhythms flushing up into her with a strange rhythmic growing motion, swelling and swelling till it filled all her cleaving consciousness, and then began again the unspeakable motion that was not really motion, but pure deepening whirlpools of sensation swirling deeper and deeper through all her tissue and consciousness, till she was one perfect concentric fluid of feeling, and she lay there crying in unconscious inarticulate cries.	Конни бессознательно подалась вперед, снова прильнув к телу мужчины, и он застыл, долее не отстранясь! Конни вновь почувствовала в себе его плоть. Словно внутри постепенно распускается прекрасный цветок, - наливается силой и растет в глубь ее чрева, все дальше и дальше, все больше и больше, заполняя все вокруг. И она уже не чувствует, как ритмично движется тело мужчины, опять волна за волной накатывает блаженство, все полнее и мощнее; оно достает до сокровеннейших уголков плоти и души, и вот уже волны эти захлестнули, поглотили без остатка, и крики, безотчетные и бессловесные, рвутся из груди Конни.
The voice out of the uttermost night, the life!	Из чрева самой ночи рвется наружу жизнь!
The man heard it beneath him with a kind of awe, as his life sprang out into her.	И мужчина, благоговея и робея, внял ей и выплеснул свои животворящие соки. И с ними выплеснулась вся его страсть.
And as it subsided, he subsided too and lay utterly still, unknowing, while her grip on him slowly relaxed, and she lay inert. And they lay and knew nothing, not even of each other, both lost.	Он затих, приходя в себя, разомкнулись и ее объятия, она тоже лежала неподвижно. Вряд ли они сейчас чувствовали друг друга рядом. Страсть ослепила и оглушила обоих.
Till at last he began to rouse and become aware of his defenceless nakedness, and she was aware that his body was loosening its clasp on her. He was coming apart; but in her breast she felt she could not bear him to leave her uncovered. He must cover her now for ever. But he drew away at last, and kissed her and covered her over, and began to cover himself She lay looking up to the boughs of the tree, unable as yet to move.	Вот он пошевелился, видно, вспомнил, что лежит голый, беззащитный - в лесу. И Конни почувствовала, как разделяются их тела, как вновь она остается одна. Нет, нет, не смирится душа с этим! Он должен ее согревать и защищать всегда! Но он поднялся, прикрыл Конни, оделся сам. А она засмотрелась на еловые лапы, не находя еще сил подняться.
He stood and fastened up his breeches, looking round.	Он застегнул брюки, огляделся.
All was dense and silent, save for the awed dog that lay with its paws against its nose.	Пусто, тихо в ельнике - ни звука, даже собака недоуменно и испуганно замерла, положив морду на лапы.
He sat down again on the brushwood and took Connie's hand in silence.	Он присел на кучу валежника и молча взял Конни за руку.
She turned and looked at him. We came off together that time,' he said.	Она повернулась, взглянула не него. - Сегодня мы кончили одновременно, - сказал он.
She did not answer.	Она промолчала.

'It's good when it's like that.	- Какое счастье, - продолжал он.
Most folks live their lives through and they never know it,' he said, speaking rather dreamily.	- Сколько мужей с женами всю жизнь проживут, а такого не изведают, - говорил он протяжно, как в полусне, и вид у него был блаженный.
She looked into his brooding face.	Конни не спускала с него глаз.
'Do they?' she said. 'Are you glad?' He looked back into her eyes. 'Glad,' he said, 'Ay, but never mind.'	- Как же они живут? - удивилась она. - А ты рад, что у нас так получилось? Он взглянул ей в глаза. - Рад...
He did not want her to talk.	Впрочем, что об этом говорить.
And he bent over her and kissed her, and she felt, so he must kiss her for ever.	- Ему не хотелось, чтобы она продолжала. Нагнувшись, он поцеловал ее. Конни почувствовала: вот как нужно целовать. Пусть целует ее так всю жизнь.
At last she sat up.	Конечно, пора и ей подниматься.
'Don't people often come off together?' she asked with naive curiosity.	- А что, разве мужчины и женщины редко кончают в одно время? - с простодушным любопытством спросила она.
'A good many of them never. You can see by the raw look of them.'	- Многие и знать не знают, что это такое.
He spoke unwittingly, regretting he had begun.	- Он уже жалел, что затеял такой разговор.
'Have you come off like that with other women?'	- А тебе это со многими женщинами удавалось?
He looked at her amused.	Он с улыбкой поглядел на нее.
'I don't know,' he said, 'I don't know.'	- Откуда мне знать?
And she knew he would never tell her anything he didn't want to tell her.	И она поняла: он никогда не расскажет того, чего не захочет.
She watched his face, and the passion for him moved in her bowels.	Она вгляделась в его лицо, и вновь внутри все зашлось - и вновь от страсти.
She resisted it as far as she could, for it was the loss of herself to herself.	Изо всех сил воспротивилась она вновь нахлынувшему чувству, ибо поддаться - значит потерять к себе всякое уважение.
He put on his waistcoat and his coat, and pushed a way through to the path again. The last level rays of the sun touched the wood. 'I won't come with you,' he said; 'better not.'	Он надел жилет, куртку и пошел торить путь сквозь ельник, пронизанный косыми закатными лучами. - Я, пожалуй, не пойду тебя провожать, -решил он.
She looked at him wistfully before she turned.	Перед тем как уйти, она долго смотрела на него.
His dog was waiting so anxiously for him to go, and he seemed to have nothing whatever to say.	Собаке уже не терпелось домой, да и хозяину, вроде бы, прибавить больше нечего.
Nothing left.	Ничего не осталось.
Connie went slowly home, realizing the depth of the other thing in her.	Медленно брела Конни к усадьбе; она поняла, что перемена в ней произошла глубокая.

Another self was alive in her, burning molten and soft in her womb and bowels, and with this self she adored him.	В недрах плоти народилась иная женщина -страстная, мягкая, податливая, души не чающая в егере.
She adored him till her knees were weak as she walked.	Настолько он ей люб, что ноги подгибаются, не хотят нести прочь.
In her womb and bowels she was flowing and alive now and vulnerable, and helpless in adoration of him as the most naive woman.	Все ее женское естество ожило, пришло в движение, открылось, не опасаясь своей уязвимости и беззащитности. В слепом обожании мужчины - любовь всякой простой души.
It feels like a child, she said to herself it feels like a child in me.	Будто у меня во чреве дитя, казалось ей, и оно уже шевелится!
And so it did, as if her womb, that had always been shut, had opened and filled with new life, almost a burden, yet lovely.	Так все и было. Только понесла она не во чреве, а в душе, до сей поры запертой и тоже, как и чрево, ненужной. А сейчас она наполнилась новой жизнью; Конни почти ощущала ее бремя, но бремя любимое и дорогое.
If I had a child!' she thought to herself; if I had him inside me as a child!'—and her limbs turned molten at the thought, and she realized the immense difference between having a child to oneself and having a child to a man whom one's bowels yearned towards.	"Вот был бы у меня ребенок, - мечтала она, - или был бы этот мужчина моим ребенком!" И жарче бежала кровь в жилах. Поняла она и другое: родить ребенка вообще и родить от мужчины, о котором тоскует плоть, - далеко не одно и то же.
The former seemed in a sense ordinary: but to have a child to a man whom one adored in one's bowels and one's womb, it made her feel she was very different from her old self and as if she was sinking deep, deep to the centre of all womanhood and the sleep of creation.	В одном случае - она обычная женщина, в другом - совершенно иная, не похожая на былую Конни. Словно она прикоснулась к самой сути женского естества; к самому начатку жизни.
It was not the passion that was new to her, it was the yearning adoration.	Отнюдь не страсть была ей внове, а какое-то неутолимое обожание.
She knew she had always feared it, for it left her helpless; she feared it still, lest if she adored him too much, then she would lose herself become effaced, and she did not want to be effaced, a slave, like a savage woman.	Конни всю жизнь страшилась этого чувства, ибо оно лишало сил. Спасалась она и сейчас: если ее обожание слишком велико, она просто потеряет себя, исчезнет как личность, станет рабыней, как самая последняя дикарка.
She must not become a slave.	Но рабыней становиться нельзя.
She feared her adoration, yet she would not at once fight against it.	И она страшилась своего чувства к Меллорсу, однако бороться с этим чувством пока нет сил.
She knew she could fight it.	Но побороть его можно.
She had a devil of self-will in her breast that could have fought the full soft heaving adoration of her womb and crushed it.	В сердце у Конни закалилась железная воля, которая в два счета справится с очевидным плотским влечением.
She could even now do it, or she thought so, and she could then take up her passion with her own will.	Уже сейчас можно бы ополчиться на него - во всяком случае, Конни так казалось, - подчинить страсть своей воле.

Ah yes, to be passionate like a Bacchante, like a Bacchanal fleeing through the woods, to call on Iacchos, the bright phallos that had no independent personality behind it, but was pure god-servant to the woman!	Да, можно уподобиться вакханке и стремглав нестись по лесу навстречу с блистательным божеством - олицетворением фаллоса без какого-либо намека на чувства человеческие. Кто он? Так, услужливый божок. Потеха женской плоти!
The man, the individual, let him not dare intrude.	И незачем подпускать какие-то высокие мотивы.
He was but a temple-servant, the bearer and keeper of the bright phallos, her own.	Он всего лишь служитель храма, где царит Фаллос, - он его хранитель и носитель, а она -Жрица.
So, in the flux of new awakening, the old hard passion flamed in her for a time, and the man dwindled to a contemptible object, the mere phallos-bearer, to be torn to pieces when his service was performed.	Очередное откровение вновь разожгло былую страсть, только теперь мужчина сократился до своего презренного естества, стал лишь обладателем фаллоса. Ну, а когда он свою службу сослужит, его можно хоть в клочья разорвать.
She felt the force of the Bacchae in her limbs and her body, the woman gleaming and rapid, beating down the male; but while she felt this, her heart was heavy.	И она почувствовала в руках, во всем теле силу настоящей вакханки, быстрой, как ртуть, самки, способной одолеть самца. Но на сердце было тяжело.
She did not want it, it was known and barren, birthless; the adoration was her treasure.	Не хочется больше повелевать и верховодить. Все это бессмысленно и мертво. А обожание дает ей несметные богатства.
It was so fathomless, so soft, so deep and so unknown.	Чувство это беспредельно, несказанно нежно, глубоко и... незнакомо.
No, no, she would give up her hard bright female power; she was weary of it, stiffened with it; she would sink in the new bath of life, in the depths of her womb and her bowels that sang the voiceless song of adoration.	Нет, нет, прочь железная, несгибаемая воля. Устала Конни быть сильной, тесно душе в этих сверкающих доспехах. Сбросить их и окунуться в жизнь, чтобы снова во чреве взыграла радостная, бессловесная песня: обожаю и преклоняюсь!
It was early yet to begin to fear the man.	А бояться этого мужчины еще не время...
'I walked over by Marehay, and I had tea with Mrs Flint,' she said to Clifford. 'I wanted to see the baby. It's so adorable, with hair like red cobwebs. Such a dear!	- Я к соседям на ферму Мэрхей заглянула, -объяснила она Клиффорду. - И миссис Флинт меня чаем напоила. А какая у нее дочка! Такая прелесть! Волосы - как рыжая паутинка.
Mr Flint had gone to market, so she and I and the baby had tea together.	Мистер Флинт уехал на рынок, а мы чаевничали втроем - миссис Флинт, я и малышка.
Did you wonder where I was?'	Ты небось не знал, что и подумать.
'Well, I wondered, but I guessed you had dropped in somewhere to tea,' said Clifford jealously.	- Конечно, я волновался. Но потом понял, что ты к кому-то на чай заглянула, - не без ревности ответил Клиффорд.
With a sort of second sight he sensed something new in her, something to him quite incomprehensible, hut he ascribed it to the baby.	Он не увидел, а, скорее, почуял какую-то перемену в жене, какую - он пока не знал, но решил, что это из-за малышки.
He thought that all that ailed Connie was that she did not have a baby, automatically bring one forth, so to speak.	И все горести и хворобы жены потому, что у нее у самой нет ребенка, подумал Клиффорд, нет чтобы этак - раз! - и произвела на свет божий в одночасье.

'I saw you go across the park to the iron gate, my Lady,' said Mrs Bolton; 'so I thought perhaps you'd called at the Rectory.'	- Я видела, ваша милость, как вы парком шли к выходу, думала, вы решили к нашему приходскому священнику наведаться, - сказала миссис Болтон.
'I nearly did, then I turned towards Marehay instead.'	- Верно, я собиралась, но потом свернула к ферме.
The eyes of the two women met: Mrs Bolton's grey and bright and searching; Connie's blue and veiled and strangely beautiful.	Женщины встретились взглядом. Серые, блестящие, пытливые глаза миссис Болтон и голубые, с поволокой, неброско красивые -Конни.
Mrs Bolton was almost sure she had a lover, yet how could it be, and who could it be?	Миссис Болтон почти не сомневалась, что у Конни есть любовник. Но вот как она его нашла и где?
Where was there a man?	И кто он?
'Oh, it's so good for you, if you go out and see a bit of company sometimes,' said Mrs Bolton. 'I was saying to Sir Clifford, it would do her ladyship a world of good if she'd go out among people more.'	- Вам только на пользу сходить в гости, поболтать с людьми, - не замедлила ответить миссис Болтон. - Я уже говорила сэру Клиффорду, что ее милости полезно на людях бывать.
'Yes, I'm glad I went, and such a quaint dear cheeky baby, Clifford,' said Connie. 'It's got hair just like spider-webs, and bright orange, and the oddest, cheekiest, pale-blue china eyes.	- Да, я и сама очень рада, - подхватила Конни. -Ой, Клиффорд, до чего ж славная девчушка, уже с норовом. Волоски пушистые, легкие, словно паутина. И рыжие-прерыжие. Смотрит смело, не стесняется, глаза голубые, как у куклы.
Of course it's a girl, or it wouldn't be so bold, bolder than any little Sir Francis Drake.'	Не девочка, а прямо пират маленький.
'You're right, my Lady—a regular little Flint. They were always a forward sandy-headed family,' said Mrs Bolton.	- Точно, ваша милость, - у Флинтов в семье все такие: настырные и блондины, - поддакнула миссис Болтон.
'Wouldn't you like to see it, Clifford?	- А ты, Клиффорд, не хочешь на нее взглянуть?
I've asked them to tea for you to see it.'	Я пригласила их к нам на чай.
'Who?' he asked, looking at Connie in great uneasiness. 'Mrs Flint and the baby, next Monday.'	- Кого? - с беспокойством воззрился на жену Клиффорд. - Миссис Флинт с малышкой. На понедельник.
'You can have them to tea up in your room,' he said.	- Ты сможешь их принять у себя в комнате, -решил муж.
'Why, don't you want to see the baby?' she cried.	- Разве тебе не хочется взглянуть на девочку?! -воскликнула Конни.
' Oh, I'll see it, but I don't want to sit through a tea-time with them.'	- Отчего ж, взгляну, только чаи распивать с ними не собираюсь.
'Oh,' cried Connie, looking at him with wide veiled eyes. She did not really see him, he was somebody else.	- Ну что ж, - вздохнула Конни, голубые, словно дымкой подернутые глаза неотрывно смотрели на мужа, но видела она не его, а кого-то другого.
'You can have a nice cosy tea up in your room, my Lady, and Mrs Flint will be more comfortable than if Sir Clifford was there,' said Mrs Bolton.	- У вас в комнате еще уютнее, - встряла миссис Болтон, - а миссис Флинт даже свободнее себя будет чувствовать без сэра Клиффорда.

She was sure Connie had a lover, and something in her soul exulted.	Да, у нее, конечно же, есть любовник, обрадовавшись душой, подумала миссис Болтон.
But who was he?	Но кто он?
Who was he?	Кто?
Perhaps Mrs Flint would provide a clue.	Может, миссис флинт принесет и отгадку.
Connie would not take her bath this evening.	В тот вечер Конни не стала принимать ванну.
The sense of his flesh touching her, his very stickiness upon her, was dear to her, and in a sense holy.	Его запах, его пот, оставшийся у нее на теле, -как самые дорогие реликвии, почти что святыни.
Clifford was very uneasy.	Неспокойно было на сердце у Клиффорда.
He would not let her go after dinner, and she had wanted so much to be alone.	Он не отпустил Конни после ужина, а ей так хотелось побыть одной.
She looked at him, but was curiously submissive.	Но она лишь пытливо взглянула на мужа и подчинилась.
' Shall we play a game, or shall I read to you, or what shall it be?' he asked uneasily.	- Чего бы тебе хотелось? - натянуто спросил он. -Поиграть в карты? Или чтобы я почитал вслух? Или еще чего-нибудь?
'You read to me,' said Connie.	- Вслух почитай.
'What shall I read—verse or prose?	- Что хочешь: стихи или прозу?
Or drama?'	Может, пьесу?
Read Racine,' she said.	- Почитай из Расина, - попросила Конни.
It had been one of his stunts in the past, to read Racine in the real French grand manner, but he was rusty now, and a little self-conscious; he really preferred the loudspeaker.	Когда-то это было его коньком, он читал Расина с истинно французским шиком, сейчас же блеску поубавилось, он это чувствовал и досадовал. С куда большим удовольствием он послушал бы радио.
But Connie was sewing, sewing a little frock silk of primrose silk, cut out of one of her dresses, for Mrs Flint's baby.	А Конни шила крохотное шелковое платьице -из своего старого желтого - для дочки миссис Флинт.
Between coming home and dinner she had cut it out, and she sat in the soft quiescent rapture of herself sewing, while the noise of the reading went on. Inside herself she could feel the humming of passion, like the after-humming of deep bells.	Она успела выкроить его еще до ужина и сейчас, не слушая громогласного чтеца, безмолвно сидела, а в душе ее разливалось тихое благоговение. Изредка его нарушали редкие всполохи страсти - точно отголоски малинового звона.
Clifford said something to her about the Racine. She caught the sense after the words had gone.	Клиффорд что-то спросил ее о Расине, и смысл едва не упорхнул от нее вслед за словами.
'Yes!	- О да!
Yes!' she said, looking up at him. 'It is splendid.'	Конечно! - кивнула она и посмотрела мужу в лицо. - Это и впрямь великолепно!

Again he was frightened at the deep blue blaze of her eyes, and of her soft stillness, sitting there. She had never been so utterly soft and still.	И снова его пронзил страх перед этим горящим взором ярко-синих глаз, перед этим внешним тихим спокойствием жены. Никогда не видел он жену такой.
She fascinated him helplessly, as if some perfume about her intoxicated him.	Теперешняя Конни буквально завораживала, не было сил противиться ее чарам, ее колдовской аромат одурманил и сковал Клиффорда.
So he went on helplessly with his reading, and the throaty sound of the French was like the wind in the chimneys to her.	Он продолжал читать (а что еще ему оставалось!), гнусавя и грассируя, а ей казалось, что это ветер гудит в дымоходах.
Of the Racine she heard not one syllable.	Ни одного слова из Расина она так и не поняла.
She was gone in her own soft rapture, like a forest soughing with the dim, glad moan of spring, moving into bud.	Тихое благоговение поглотило ее, точно весенний лес, с радостным вздохом тянущий ветви с набухшими почками навстречу солнцу, теплу.
She could feel in the same world with her the man, the nameless man, moving on beautiful feet, beautiful in the phallic mystery.	И рядом с ней, в этом лесу мужчина, даже имени которого она не знает. Его несут вперед чудесные сильные ноги, меж ними - чудесная тайна мужского естества.
And in herself in all her veins, she felt him and his child. His child was in all her veins, like a twilight.	В каждой клеточке своего тела ощущала Она этого мужчину, в каждой капельке крови - его дитя. Мысль об этом нежила и согревала, как лучи закатного солнца.
'For hands she hath none, nor eyes, nor feet, nor golden Treasure of hair...'	Ни рук своих, ни ног, ни глаз не помня. Ни золота волос...
She was like a forest, like the dark interlacing of the oakwood, humming inaudibly with myriad unfolding buds.	Она - дубрава, темная и густая, и на каждой ветке бесшумно лопаются тысячи и тысячи почек.
Meanwhile the birds of desire were asleep in the vast interlaced intricacy of her body.	И в сплетенье ветвей, что суть ее тело, притихли, заснули до поры птицы желания.
But Clifford's voice went on, clapping and gurgling with unusual sounds.	А Клиффорд все читал, булькали и рокотали непривычные звуки.
How extraordinary it was!	До чего ж он чудной!
How extraordinary he was, bent there over the book, queer and rapacious and civilized, with broad shoulders and no real legs!	До чего ж он чудной: склонился над книгой, хищник, но образован и культурен; инвалид, но широк в плечах.
What a strange creature, with the sharp, cold inflexible will of some bird, and no warmth, no warmth at all!	Какое странное существо! Все словно у ястреба, подчинено сильной, несгибаемой воле. Но ни искорки тепла: ни единой искорки!
One of those creatures of the afterwards, that have no soul, but an extra-alert will, cold will.	Он из тех грядущих страшилищ, у которых вместо души лишь тугая пружина воли, холодной и хищной.
She shuddered a little, afraid of him.	Конни стало страшно, она даже поежилась.
But then, the soft warm flame of life was stronger than he, and the real things were hidden from him.	Но в конце концов лучик жизни, слабый, но такой теплый, пересилил страх в душе: Клиффорд и не догадывается пока, что к чему.

The reading finished.	Чтение оборвалось.
She was startled. She looked up, and was more startled still to see Clifford watching her with pale, uncanny eyes, like hate.	Конни испуганно вздрогнула, подняла голову и испугалась пуще прежнего: Клиффорд неотрывно смотрел на нее; в белесых глазах затаилось что-то жуткое и ненавидящее.
'Thank you so much!	- Спасибо тебе большое!
You do read Racine beautifully!' she said softly.	Ты прекрасно читаешь Расина, - тихо проговорила она.
'Almost as beautifully as you listen to him,' he said cruelly. 'What are you making?' he asked.	- А ты почти так же прекрасно слушаешь, -безжалостно укорил он и, помолчав, спросил. -А что это ты шьешь?
'I'm making a child's dress, for Mrs Flint's baby.'	- Платьице для дочки миссис Флинт.
He turned away.	Он отвернулся.
A child! A child! That was all her obsession.	Ребенок! Все мысли у нее только о ребенке! Одержимая!
'After all,' he said in a declamatory voice, 'one gets all one wants out of Racine.	- Ну что ж, - значительно произнес он, - каждый находит в Расине то, что ищет.
Emotions that are ordered and given shape are more important than disorderly emotions.	Чувства упорядоченные, заключенные в красивую форму, значительнее чувств стихийных.
She watched him with wide, vague, veiled eyes. 'Yes, I'm sure they are,' she said.	Конни смотрела на него во все глаза, но взгляд был отсутствующий, он что-то скрывал. - Ты, безусловно, прав, - только и сказала она.
'The modern world has only vulgarized emotion by letting it loose.	- Современный мир лишь опошлил чувства, выпустив их за определенные рамки.
What we need is classic control.'	Во все времена существовали ограничения, их-то нам сейчас и не хватает.
'Yes,' she said slowly, thinking of him listening with vacant face to the emotional idiocy of the radio. 'People pretend to have emotions, and they really feel nothing. I suppose that is being romantic.' 'Exactly!' he said.	- Верно, - кивнула Конни, думая о самом Клиффорде. Как зачарованно слушает он радио, и у диктора чувств не больше, чем у истукана, -люди только притворяются, на самом же деле ничего-то они не чувствуют. Одни лишь выдумки.
As a matter of fact, he was tired.	Он, видно, изрядно устал.
This evening had tired him.	Вечернее бдение над книгой так утомительно.
He would rather have been with his technical books, or his pit-manager, or listening-in to the radio.	С большим бы удовольствием он полистал работы по рудничному делу, или поболтал бы с управляющим, или послушал бы радио.
Mrs Bolton came in with two glasses of malted milk: for Clifford, to make him sleep, and for Connie, to fatten her again.	Вошла миссис Болтон, принесла два бокала молока с солодом: Клиффорду - чтобы лучше спал, Конни - чтобы избавиться от худобы.
It was a regular night-cap she had introduced.	Таково было ее нововведение.
Connie was glad to go, when she had drunk her glass, and thankful she needn't help Clifford to bed.	Конни выпила молока, слава Богу, можно теперь уйти. Хорошо, что не приходится ей укладывать Клиффорда в постель.

She took his glass and put it on the tray, then took the tray, to leave it outside.	Она поставила мужнин пустой стакан на поднос, взяла его и пошла к двери.
Goodnight Clifford! Do sleep well! The Racine gets into one like a dream. Goodnight!'	- Спокойной ночи, Клиффорд! Приятных снов! Расин навевает сладкие грезы. Спокойной ночи!
She had drifted to the door. She was going without kissing him goodnight. He watched her with sharp, cold eyes. So!	И ушла. Ушла, даже не поцеловав мужа на ночь! Клиффорд с холодной яростью поглядел ей вслед. Вот как!
She did not even kiss him goodnight, after he had spent an evening reading to her.	Даже не поцеловала! А он читал ей вслух весь вечер!
Such depths of callousness in her!	Как она жестокосердна!
Even if the kiss was but a formality, it was on such formalities that life depends.	Пусть поцелуй - лишь дань обычаю, однако на таких обычаях стоит жизнь.
She was a Bolshevik, really. Her instincts were Bolshevistic!	Просто большевичка какая-то! Прирожденная большевичка!
He gazed coldly and angrily at the door whence she had gone. Anger!	С холодной злобой смотрел он на дверь, за которой скрылась жена. Он злобился!
And again the dread of the night came on him.	А потом, как всегда под вечер, нахлынул страх.
He was a network of nerves, anden he was not braced up to work, and so full of energy: or when he was not listening-in, and so utterly neuter: then he was haunted by anxiety and a sense of dangerous impending void. He was afraid.	Казалось, Клиффорд был соткан из одних нервов. Однако днем его поглощала работа, и он полнился силой; потом - покоем, ибо все внимание поглощал радиоприемник. А к концу дня подкрадывались тревога и страх - словно под ногами разверзалась бездонная пропасть, вселенская пустота. И он пугался.
And Connie could keep the fear off him, if she would. But it was obvious she wouldn't, she wouldn't.	Конни могла бы прогнать эти страхи, если б только захотела. Но ясно, что она не хочет, не хочет!
She was callous, cold and callous to all that he did for her. He gave up his life for her, and she was callous to him.	Черствая и холодная, равнодушная ко всему, что бы он для, нее ни делал. Жизнь положил ради нее, но ее каменное сердце не дрогнуло.
She only wanted her own way. 'The lady loves her will.'	Ей бы только вершить свою волю. "Любит госпожа по-своему повернуть".
Now it was a baby she was obsessed by. Just so that it should be her own, all her own, and not his!	И теперь вот все мысли у нее только о ребенке. Чтоб непременно и всецело был ее и только ее, чтобы он, Клиффорд, к нему никакого касательства не имел!
Clifford was so healthy, considering. He looked so well and ruddy in the face, his shoulders were broad and strong, his chest deep, he had put on flesh. And yet, at the same time, he was afraid of death. A terrible hollow seemed to menace him somewhere, somehow, a void, and into this void his energy would collapse. Energyless, he felt at times he was dead, really dead.	Клиффорд отличался крепким здоровьем (если не считать его у вечности): румяный, широкоплечий, широкогрудый, сильный, что называется, в теле. И все же он боялся умереть, маячила перед ним бездонная пропасть, куда канут все его силы. Порой, обессилев и притомившись, он чувствовал себя мертвецом, истинно - мертвецом.

So his rather prominent pale eyes had a queer look, furtive, and yet a little cruel, so cold: and at the same time, almost impudent.	И престранный взгляд появлялся у него в чуть навыкате голубых глазах. Хитрый, с жесточинкой, холодный. И в то же время до бесстыдства дерзкий.
It was a very odd look, this look of impudence: as if he were triumphing over life in spite of life. Who knoweth the mysteries of the will—for it can triumph even against the angels—'	Трудно объяснить эту дерзость во взгляде: вот, дескать, я живу, живу вопреки всем законам жизни, я восстал против этих законов и победил. "Не познать тайн воли человеческой, Она и против ангелов восстает..."
But his dread was the nights when he could not sleep.	Он страшился ночей - сон бежал прочь.
Then it was awful indeed, when annihilation pressed in on him on every side.	Виделось ему, как со всех сторон надвигается, пожирает его пустота - страшно!
Then it was ghastly, to exist without having any life: lifeless, in the night, to exist.	Страшно и то, что он все видит, ощущает - и не живет, ночь оставляла ему сознание, но крала жизнь.
But now he could ring for Mrs Bolton. And she would always come. That was a great comfort.	Правда, теперь он в любую минуту может позвонить в колокольчик и придет миссис Болтон, а с ней - великое утешение.
She would come in her dressing gown, with her hair in a plait down her back, curiously girlish and dim, though the brown plait was streaked with grey.	Она являлась в халате, с распущенной по спине косой - проглядывало в ней что-то девичье, хотя в темно-русой косе уже заметны серебряные нити.
And she would make him coffee or camomile tea, and she would play chess or piquet with him.	Сиделка заваривала Клиффорду либо кофе, либо ромашковый чай, играла с ним в шахматы или в карты.
She had a woman's queer faculty of playing even chess well enough, when she was three parts asleep, well enough to make her worth beating.	Подобно многим женщинам, она была великая умелица, все-то у нее выходило хорошо, даже в шахматы она удивительнейшим образом научилась играть сносно и достойно сопротивлялась даже тогда, когда у нее уже слипались глаза.
So, in the silent intimacy of the night, they sat, or she sat and he lay on the bed, with the reading-lamp shedding its solitary light on them, she almost gone in sleep, he almost gone in a sort of fear, and they played, played together—then they had a cup of coffee and a biscuit together, hardly speaking, in the silence of night, but being a reassurance to one another.	Так и сидели они в ночной тиши, связанные узами крепче любовных, - точнее, сидела она, а он лежал в постели - и при скудном свете настольной лампы играли, играли друг с другом, она - отгоняя сон, он - страх. Время от времени они выпивали по чашке кофе с печеньем - и все молча, не нарушая ночной тиши, без слов понимая, что нужны друг другу.
And this night she was wondering who Lady Chatterley's lover was.	В ту ночь миссис Болтон гадала, кто же у леди Чаттерли в любовниках.
And she was thinking of her own Ted, so long dead, yet for her never quite dead.	Еще она вспомнила своего Теда, давным-давно нет его на белом свете, а для нее он все как живой.
And when she thought of him, the old, old grudge against the world rose up, but especially against the masters, that they had killed him.	И вместе с воспоминаниями в душе поднимался стародавний ропот; она роптала на жизнь, на людей, по чьей хозяйской воле погиб муж.

They had not really killed him. Yet, to her, emotionally, they had.	Конечно, они не помышляли убить его, но в чувствах своих она все равно считала их убийцами.
And somewhere deep in herself because of it, she was a nihilist, and really anarchic.	А потому в самых потаенных уголках души она во всем разуверилась, и порядки для нее больше не существовали.
In her half-sleep, thoughts of her Ted and thoughts of Lady Chatterley's unknown lover commingled, and then she felt she shared with the other woman a great grudge against Sir Clifford and all he stood for.	Полу дремотные воспоминания о Теде и мысли о неизвестном любовнике леди Чаттерли слились воедино, и она вдруг прониклась чувствами этой женщины к сэру Клиффорду, ко всему, что он представляет, чувствами недобрыми и бунтливыми.
At the same time she was playing piquet with him, and they were gambling sixpences.	И в то же время она играет с ним в карты, даже на ставку в шесть пенсов.
And it was a source of satisfaction to be playing piquet with a baronet, and even losing sixpences to him.	И ей льстило: как же, она за одним столом с дворянином, и неважно, что проигрывает ему.
When they played cards, they always gambled.	В карты оба играли азартно.
It made him forget himself.	Клиффорд забывал о своих страхах.
And he usually won.	Выигрывал обычно он.
Tonight too he was winning.	И сегодня ночью ему везло.
So he would not go to sleep till the first dawn appeared.	Значит, заиграется до зари.
Luckily it began to appear at half past four or thereabouts.	К счастью, светать стало рано, часов около пяти.
Connie was in bed, and fast asleep all this time.	Конни в то время крепко спала.
But the keeper, too, could not rest.	А вот егерю не спалось.
He had closed the coops and made his round of the wood, then gone home and eaten supper.	Он запер клетки, обошел лес, вернулся домой, поужинал.
But he did not go to bed. Instead he sat by the fire and thought.	Но спать не лег, а присел у камина и задумался.
He thought of his boyhood in Tevershall, and of his five or six years of married life.	Вспоминал он свое детство в Тивершолле, недолгое - лет шесть - супружество.
He thought of his wife, and always bitterly.	О жене он всегда вспоминал с обидой.
She had seemed so brutal.	Она представлялась ему грубой, жестокой.
But he had not seen her now since 1915, in the spring when he joined up.	Правда, он не видел ее с весны 1915 года, когда ушел в армию.
Yet there she was, not three miles away, and more brutal than ever.	А она осталась и поныне живет рядом, в трех милях, и характер сделался еще сквернее.
He hoped never to see her again while he lived.	Дай Бог, чтоб больше никогда ее не видеть.
He thought of his life abroad, as a soldier.	Вспомнились ему и армейские годы.

India, Egypt, then India again: the blind, thoughtless life with the horses: the colonel who had loved him and whom he had loved: the several years that he had been an officer, a lieutenant with a very fair chance of being a captain. Then the death of the colonel from pneumonia, and his own narrow escape from death: his damaged health: his deep restlessness: his leaving the army and coming back to England to be a working man again.	Индия, Египет, снова Индия. Безумная, глупая жизнь, служба при конюшне; потом его приметил и приветил полковник, и ему, Меллорсу, он полюбился; потом его произвели в лейтенанты, дослужился б и до капитана, но тут умер от воспаления легких полковник, сам едва не отправился на тот свет; здоровье, однако, пошатнулось, прибавилось забот и хлопот; он демобилизовался, вернулся в Англию, начал работать.
He was temporizing with life.	Он хотел приспособиться к жизни.
He had thought he would be safe, at least for a time, in this wood.	Думал, что хоть на время нашел покой в господском лесу.
There was no shooting as yet: he had to rear the pheasants. He would have no guns to serve. He would be alone, and apart from life, which was all he wanted.	На охоту ездить некому, всех дел - лишь растить фазанов. (Людям с ружьями он бы не стал служить.) Он хотел уединиться, отгородиться от жизни - и всего лишь.
He had to have some sort of a background.	Но прошлого не отринуть.
And this was his native place. There was even his mother, though she had never meant very much to him.	Рядом и родная деревня, и мать, к которой он особой любви не питал.
And he could go on in life, existing from day to day, without connexion and without hope.	Так бы и жил себе, день да ночь - сутки прочь, без людей, без надежды.
For he did not know what to do with himself.	Он просто не знал, как распорядиться собою.
He did not know what to do with himself.	Да, он не знал, как распорядиться собою.
Since he had been an officer for some years, and had mixed among the other officers and civil servants, with their wives and families, he had lost all ambition to 'get on'.	За годы, проведенные в офицерской среде, он повидал и офицерских жен, и их семьи, и чиновников и потерял всякую надежду близко сойтись с ними.
There was a toughness, a curious rubbernecked toughness and unlivingness about the middle and upper classes, as he had known them, which just left him feeling cold and different from them.	Люди среднего или высшего сословия отличались удивительной способностью: встречать чужака мертвящим холодом и отталкивать, давая понять, что он не их поля ягода.
So, he had come back to his own class.	Вот и вернулся он к людям своего круга - к рабочим.
To find there, what he had forgotten during his absence of years, a pettiness and a vulgarity of manner extremely distasteful.	Но нашел лишь то, что с годами, пока его не было дома, забылось: мелочность, грубость - как все это претило ему.
He admitted now at last, how important manner was. He admitted, also, how important it was even to pretend not to care about the halfpence and the small things of life.	Да, и впрямь очень важно хотя бы делать вид, что не трясешься над каждым грошом, что стоишь выше всех мелочей жизни.
But among the common people there was no pretence.	Но простой люд даже не удосуживался делать вид.

A penny more or less on the bacon was worse than a change in the Gospel.	Каждый пенс - потерянный или выгаданный, скажем, на покупке мяса, значил для них больше, чем пропущенное или добавленное слово в Евангелии.
He could not stand it.	Видеть такое Меллорсу было невыносимо.
And again, there was the wage-squabble.	А еще невыносимы распри из-за денег.
Having lived among the owning classes, he knew the utter futility of expecting any solution of the wage-squabble. There was no solution, short of death. The only thing was not to care, not to care about the wages.	Пожив среди людей имущих, он понял, сколь тщетны все надежды разрешить споры о заработной плате. (Лишь смерть способна разрубить этот гордиев узел.) А в жизни оставалось лишь махнуть рукой на деньги.
Yet, if you were poor and wretched you had to care.	Да, но, если очень беден и несчастен, хочешь - не хочешь, к деньгам по-иному станешь относиться.
Anyhow, it was becoming the only thing they did care about.	Такие люди мало-помалу все свои интересы сосредотачивали на деньгах.
The care about money was like a great cancer, eating away the individuals of all classes.	Их тяга к деньгам раковой опухолью заполняла ум и душу, пожирая без разбора как имущих, так и бедняков!
He refused to care about money.	А он отказался подчиниться этой тяге.
And what then?	Ну и что же?
What did life offer apart from the care of money? Nothing.	Разве жизнь предложила ему что-либо кроме сребролюбия? Увы.
Yet he could live alone, in the wan satisfaction of being alone, and raise pheasants to be shot ultimately by fat men after breakfast.	Правда, он мог еще радоваться уединению (хотя и слабое это утешение), растить фазанов, чтобы в одно прекрасное утро после завтрака их перестреляли толстопузые люди.
It was futility, futility to the nth power.	И прахом, прахом идет труд...
But why care, why bother?	Но зачем об этом думать, зачем волноваться?
And he had not cared nor bothered till now, when this woman had come into his life.	По сию пору он и не думал, и не волновался; но вот вошла в его жизнь эта женщина.
He was nearly ten years older than she.	Он почти на десять лет старше.
And he was a thousand years older in experience, starting from the bottom.	И на тысячу лет опытнее. Ведь начинал он с самых низов.
The connexion between them was growing closer.	Связь меж ними становилась все теснее.
He could see the day when it would clinch up and they would have to make a life together. 'For the bonds of love are ill to loose!'	Он уже предвидел, что близость их станет настолько прочной, что придется начинать жизнь вместе. А рвать потом любовные узы больно -"сожжешь всю душу".
And what then?	Ну, а дальше?
What then?	Дальше что?
Must he start again, with nothing to start on?	Нужно ли ему начинать все заново, можно сказать, на пепелище?