Любовник леди Чаттерли - английский и русский параллельные тексты

Дэвид Герберт Лоуренс. Любовник леди Чаттерли

David Herbert Lawrence.	Дэвид Герберт Лоуренс.
Lady Chatterley's Lover	Любовник леди Чаттерли
Chapter 1	1
Ours is essentially a tragic age, so we refuse to take it tragically.	В столь горькое время выпало нам жить, что мы тщимся не замечать эту горечь.
The cataclysm has happened, we are among the ruins, we start to build up new little habitats, to have new little hopes.	Приходит беда, рушит нашу жизнь, а мы сразу же прямо на руинах наново торим тропки к надежде.
It is rather hard work: there is now no smooth road into the future: but we go round, or scramble over the obstacles.	Тяжкий это труд. Впереди - рытвины да преграды. Мы их либо обходим, либо, с грехом пополам, берем приступом.
We've got to live, no matter how many skies have fallen.	Но какие бы невзгоды на нас ни обрушивались, жизнь идет своим чередом.
This was more or less Constance Chatterley's position.	Так примерно рассуждала Констанция Чаттерли.
The war had brought the roof down over her head.	Война в пух и прах разбила ее благополучие.
And she had realized that one must live and learn.	Что ж, дорого приходится платить за уроки житейской мудрости.
She married Clifford Chatterley in 1917, when he was home for a month on leave.	Констанция вышла замуж за Клиффорда Чаттерли в 1917 году - его в ту пору отпустили из армии на побывку.
They had a month's honeymoon. Then he went back to Flanders: to be shipped over to England again six months later, more or less in bits.	Промелькнул медовый месяц, и Клиффорд уехал обратно во Фландрию. А через полгода его, израненного, едва живого, привезли домой.
Constance, his wife, was then twenty-three years old, and he was twenty-nine.	Констанции исполнилось двадцать три года, Клиффорду - двадцать девять.
His hold on life was marvellous. He didn't die, and the bits seemed to grow together again.	Он отчаянно боролся со смертью, явив завидную волю, и мало-помалу шел на поправку.
For two years he remained in the doctor's hands. Then he was pronounced a cure, and could return to life again, with the lower half of his body, from the hips down, paralysed for ever.	Два года колдовали над ним врачи и вернули его к жизни, прописав, правда, разные снадобья. Но ниже пояса тело Клиффорда так и осталось недвижным.
This was in 1920.	Шел 1920 год.
They returned, Clifford and Constance, to his home, Wragby Hall, the family 'seat'.	Клиффорд и Констанция обосновались в родовом гнезде Чаттерли - усадьбе Рагби.
His father had died, Clifford was now a baronet, Sir Clifford, and Constance was Lady Chatterley.	Старый баронет уже умер, сын унаследовал титул, его стали величать сэром Клиффордом, а Констанцию - леди Чаттерли.
They came to start housekeeping and married life in the rather forlorn home of the Chatterleys on a rather inadequate income.	Семейную жизнь им пришлось начинать в довольно запустелом доме на довольно скромные средства.
Clifford had a sister, but she had departed. Otherwise there were no near relatives.	Из близкой родни у Клиффорда осталась лишь старшая сестра, да и та жила отдельно.
The elder brother was dead in the war.	Старший брат погиб на войне.

Crippled for ever, knowing he could never have any children, Clifford came home to the smoky Midlands to keep the Chatterley name alive while he could.	Клиффорд знал, что детей у него не будет и что род Чаттерли просуществует, покуда живы он сам и его усадьба в закопченном и задымленном сердце Англии.
He was not really downcast.	Увечье не столь удручало его.
He could wheel himself about in a wheeled chair, and he had a bath-chair with a small motor attachment, so he could drive himself slowly round the garden and into the line melancholy park, of which he was really so proud, though he pretended to be flippant about it.	Передвигаться он мог на кресле-каталке и заказал себе кресло на колесах, с моторчиком. Неспешно объезжал он сад и чудесный печальный парк. Втайне Клиффорд гордился им, на людях же упоминал с пренебрежением.
Having suffered so much, the capacity for suffering had to some extent left him.	Клиффорд так настрадался, что почти избыл самое способность страдать.
He remained strange and bright and cheerful, almost, one might say, chirpy, with his ruddy, healthy-looking face, arid his pale-blue, challenging bright eyes. His shoulders were broad and strong, his hands were very strong.	По-прежнему держался чуть сдержанно, по-прежнему в голубых дерзких глазах светился ум, по-прежнему на румяном лице играла бодрая, если не сказать веселая, улыбка, по-прежнему широки плечи и крепки руки.
He was expensively dressed, and wore handsome neckties from Bond Street.	Одежду он носил самую дорогую, галстуки -самые красивые и модные.
Yet still in his face one saw the watchful look, the slight vacancy of a cripple.	И все же читалась в лице настороженность, а во взгляде порой сквозила отрешенность, присущая калекам.
He had so very nearly lost his life, that what remained was wonderfully precious to him.	Заглянув в лицо смерти, он теперь принимал жизнь (точнее, то, что ему осталось) как бесценный и чудесный дар.
It was obvious in the anxious brightness of his eyes, how proud he was, after the great shock, of being alive.	Да, он выстоял, вынес все тяготы и гордился собою, и об этом говорил взгляд умных беспокойных глаз.
But he had been so much hurt that something inside him had perished, some of his feelings had gone.	Но слишком тяжел был удар - что-то надломилось у него в душе, какие-то чувства безвозвратно исчезли.
There was a blank of insentience.	Опустошенность и безразличие легли на сердце.
Constance, his wife, was a ruddy, country-looking girl with soft brown hair and sturdy body, and slow movements, full of unusual energy.	У его жены Констанции были мягкие каштановые волосы, румяное, простодушное, как у деревенской девушки, лицо, крепкое тело.
She had big, wondering eyes, and a soft mild voice, and seemed just to have come from her native village.	Движения обманчиво плавны и неспешны - не угадать недюжинной внутренней силы. Большие, будто вечно вопрошающие глаза, тихий, мягкий говорок - ни дать ни взять только что из соседней деревушки заявилась.
It was not so at all.	Но внешность обманчива.
Her father was the once well-known R. A., old Sir Malcolm Reid.	Ее отец - некогда известный художник, член Королевской Академии, достопочтенный сэр Малькольм Рид.

Her mother had been one of the cultivated Fabians in the palmy, rather pre-Raphaelite days.	Мать - женщина образованная, сторонница фабианства в политике, взращенная на традициях Возрождения в искусстве, столь пышно расцветших в середине прошлого века [имеется в виду группа английских поэтов и художников "Прерафаэлитское братство"].
Between artists and cultured socialists, Constance and her sister Hilda had had what might be called an aesthetically unconventional upbringing.	В кругу художников и просвещенных социалистов Констанция и ее сестра Хильда воспитывались, можно сказать, в современнейшей эстетической атмосфере, без мещанских условностей и предрассудков.
They had been taken to Paris and Florence and Rome to breathe in art, and they had been taken also in the other direction, to the Hague and Berlin, to great Socialist conventions, where the speakers spoke in every civilized tongue, and no one was abashed.	Девочек возили в Париж, Флоренцию, Рим -надышаться подлинным искусством; в Гаагу и Берлин - на съезды социалистов; на каких только языках там не произносились речи! Но это отнюдь не смущало присутствующих.
The two girls, therefore, were from an early age not the least daunted by either art or ideal politics. It was their natural atmosphere.	Итак, сызмальства окунувшись в сферы высокого искусства и теории справедливого жизнеустройства, девочки ничуть не тушевались, чувствовали себя в родной стихии.
They were at once cosmopolitan and provincial, with the cosmopolitan provincialism of art that goes with pure social ideals.	Столичный лоск в них прекрасно уживался с ограниченностью провинциалок; И как хорошо сочеталось их простодушное суждение о мировом искусстве с высокими идеалами справедливого общества!
They had been sent to Dresden at the age of fifteen, for music among other things.	Лет пятнадцати их послали в Дрезден. Там, помимо всего прочего, им предстояло приобщиться к миру музыки.
And they had had a good time there.	Время они провели замечательно.
They lived freely among the students, they argued with the men over philosophical, sociological and artistic matters, they were just as good as the men themselves: only better, since they were women.	Жили в студенческой среде. Жарко спорили с юношами о философии, общественной жизни, искусстве и ни в чем не уступали сильному полу, пожалуй, даже превосходили: как-никак они - женщины!
And they tramped off to the forests with sturdy youths bearing guitars, twang-twang!	Ходили в походы по лесам, и у ладных спутников непременно оказывались гитары.
They sang the Wandervogel songs, and they were free.	Сколько песен они перепели, наслаждаясь свободой.
Free!	Свобода!
That was the great word.	Какое великое слово!
Out in the open world, out in the forests of the morning, with lusty and splendid-throated young fellows, free to do as they liked, and—above all—to say what they liked.	Перед ними распахнут весь мир, их привечают предрассветные леса, рядом - здоровые молодые парни. Делай что хочешь, говори (это еще важнее!) что хочешь!
It was the talk that mattered supremely: the impassioned interchange of talk.	Ведь разговоры, страстные споры, обмен мнениями - главное!
Love was only a minor accompaniment.	А любовь - нечто второстепенное.

Both Hilda and Constance had had their tentative love-affairs by the time they were eighteen.	К восемнадцати годам и Хильда, и Констанция уже познали мужчин.
The young men with whom they talked so passionately and sang so lustily and camped under the trees in such freedom wanted, of course, the love connexion.	Конечно же, их спутники, с которыми они так неистово спорили, так ладно пели, ночевали под раскидистыми деревьями, добивались близости с девушками.
The girls were doubtful, but then the thing was so much talked about, it was supposed to be so important.	И те, поколебавшись, уступили. Ведь о половой жизни столько говорят. Значит, это и впрямь нечто важное.
And the men were so humble and craving.	Да и мальчишки ведут себя достойно, сдерживая страсть.
Why couldn't a girl be queenly, and give the gift of herself?	Так почему же девушке не проявить воистину царскую щедрость и не одарить поклонника своим телом?
So they had given the gift of themselves, each to the youth with whom she had the most subtle and intimate arguments.	И девушки одарили, выбрав наиболее остроумных и задушевных собеседников.
The arguments, the discussions were the great thing: the love-making and connexion were only a sort of primitive reversion and a bit of an anti-climax.	Ведь самое приятное, самое главное - в беседах. А в постели - жалкое подобие приятного, пожалуй, даже разочарование.
One was less in love with the boy afterwards, and a little inclined to hate him, as if he had trespassed on one's privacy and inner freedom.	И девушки сначала охладели к приятелям, потом появилась неприязнь: будто парни посягнули на нечто сокровенное, на внутреннюю девичью свободу.
For, of course, being a girl, one's whole dignity and meaning in life consisted in the achievement of an absolute, a perfect, a pure and noble freedom.	Ибо в чем суть и смысл девичества, в чем его достоинство? Достичь полной, безоговорочной, беспорочной и благородной свободы!
What else did a girl's life mean?	В чем еще смысл девичьей жизни?
To shake off the old and sordid connexions and subjections.	Решительно избавиться от стародавних постыдных оков, от зависимости от мужчины.
And however one might sentimentalize it, this sex business was one of the most ancient, sordid connexions and subjections.	И как бы ни приукрашивали все прелести половой жизни, именно они суть древнейшие оковы, орудия постыднейшего рабства.
Poets who glorified it were mostly men.	И воспевали их в основном поэты-мужчины.
Women had always known there was something better, something higher.	Женщины-то исстари понимали, что есть на свете ценности поважнее, поблагороднее.
And now they knew it more definitely than ever.	И наш век не раз это подтвердил.
The beautiful pure freedom of a woman was infinitely more wonderful than any sexual love.	Свобода, чистая, прекрасная свобода несравнимо выше и чудесней любви Плотской.
The only unfortunate thing was that men lagged so far behind women in the matter.	Только вот беда: не доросли еще мужчины до "прекрасного пола", не открыли для себя истины.
They insisted on the sex thing like dogs.	Настоящие кобели - только плоть свою потешить.
And a woman had to yield.	И приходится женщине уступать.

A man was like a child with his appetites.	Но мужчина, что дитя малое, меры не знает.
A woman had to yield him what he wanted, or like a child he would probably turn nasty and flounce away and spoil what was a very pleasant connexion.	И приходится женщине его ублажать, а то, не дай Бог, ее милый разобидится и упорхнет, так и порушится приятное знакомство.
But a woman could yield to a man without yielding her inner, free self.	Но женщина научилась уступать мужчине, не жертвуя и толикой своей внутренней свободы.
That the poets and talkers about sex did not seem to have taken sufficiently into account.	Этого-то и недоглядели поэты и говоруны-сладострастники.
A woman could take a man without really giving herself away.	Да, женщина может овладеть мужчиной и не подпасть в свою очередь под его власть.
Certainly she could take him without giving herself into his power. Rather she could use this sex thing to have power over him.	Точнее, женщина сама возьмет власть над мужчиной, и поможет ей в этом плоть.
For she only had to hold herself back in sexual intercourse, and let him finish and expend himself without herself coming to the crisis: and then she could prolong the connexion and achieve her orgasm and her crisis while he was merely her tool.	Главное, поначалу чуть сдерживаться в постели, пусть мужчина утолит жажду. Он удовлетворится, и тогда можно подумать о своем удовольствии - мужчина долее лишь игрушка в руках женщины.
Both sisters had had their love experience by the time the war came, and they were hurried home.	Едва сестры вкусили от плотских радостей, как грянула война, и их спешно отправили домой.
Neither was ever in love with a young man unless he and she were verbally very near: that is unless they were profoundly interested, TALKING to one another.	Истинной любви девушки так и не познали, для этого потребовалось бы очень близко сойтись со спутниками в разговорах. Точнее, глубокий интерес (а за ним и чувство) могли возникнуть только в _беседе_.
The amazing, the profound, the unbelievable thrill there was in passionately talking to some really clever young man by the hour, resuming day after day for months...this they had never realized till it happened!	Сколько удивительного, упоительного трепета (кто бы мог подумать!) таилось в жарких, целыми днями напролет, спорах-разговорах с тем или иным по-настоящему умным парнем. И день бежал за днем, проплывали месяцы... Нет, такого не испытать, не понять!
The paradisal promise: Thou shalt have men to talk to!—had never been uttered.	Перефразируя прародительский завет - "И да прилепится жена к мужу, дабы беседовать с ним!", хотя сами слова не были произнесены.
It was fulfilled before they knew what a promise it was.	Завет исполнился раньше, чем девушки осмыслили его.
And if after the roused intimacy of these vivid and soul-enlightened discussions the sex thing became more or less inevitable, then let it.	И уж коль скоро пылкие, предельно доверительные и душепросветительные беседы разбудили плоть, что ж, пусть все идет своим чередом.
It marked the end of a chapter.	Заполнится, так сказать, еще одна страничка жизни. И в ней есть своя прелесть.
It had a thrill of its own too: a queer vibrating thrill inside the body, a final spasm of self-assertion, like the last word, exciting, and very like the row of asterisks that can be put to show the end of a paragraph, and a break in the theme.	Ни с чем не сравнить волнами накатывающий трепет. И вот - девятый вал - извержение! Точно восклицательный знак в конце фразы! Знак исполненности и законченности. Или череда звездочек в конце главы, знаменующая завершение эпизода.

When the girls came home for the summer holidays of 1913, when Hilda was twenty and Connie eighteen, their father could see plainly that they had had the love experience.	Летом 1913 года, когда девушки (Хильда -двадцати, а Конни - восемнадцати лет) вернулись на каникулы домой, отец сразу смекнул, что дочери уже познали мужчин.
L'amour avait possи par 1ю, as somebody puts it. But he was a man of experience himself, and let life take its course.	Но сам человек, как говорится, бывалый, он решил не вмешиваться в течение их жизни.
As for the mot a nervous invalid in the last few months of her life, she wanted her girls to be 'free', and to 'fulfil themselves'.	Мать, доживавшая свой век в сильном нервном расстройстве, пеклась лишь об одном, чтоб ее девочки были "свободны", чтоб их личности "полностью раскрылись".
She herself had never been able to be altogether herself: it had been denied her.	Самой бедняжке жизнь в этом отказала, "раскрыться" ей так и не удалось.
Heaven knows why, for she was a woman who had her own income and her own way.	Почему - ведомо лишь Г осподу, ведь она жила в достатке и независимости.
She blamed her husband.	Винила она во всем мужа.
But as a matter of fact, it was some old impression of authority on her own mind or soul that she could not get rid of.	И напрасно: сызмальства в ее сердце и уме запечатлелся образ мужчины-повелителя, и избавиться от него так и не удалось.
It had nothing to do with Sir Malcolm, who left his nervously hostile, high-spirited wife to rule her own roost, while he went his own way.	И сэр Малькольм Ни при чем. Он предоставил своей неуравновешенной, вечно недовольной, враждебно настроенной супруге распоряжаться ее собственной судьбой, выгородив ее из своей жизни.
So the girls were 'free', and went back to Dresden, and their music, and the university and the young men.	Дочери и впрямь были "свободны", а потому вернулись вскорости в Дрезден, к музыке, университетским премудростям и приятелям.
They loved their respective young men, and their respective young men loved them with all the passion of mental attraction.	Каждая по-своему любила "своего" парня, и те тоже любили их со всей пылкостью, коренившейся не в сердце, а в уме.
All the wonderful things the young men thought and expressed and wrote, they thought and expressed and wrote for the young women.	Все самые прекрасные мысли, слова подарили они своим возлюбленным.
Connie's young man was musical, Hilda's was technical.	Приятель Конни занимался музыкой, приятель Хильды - точными науками.
But they simply lived for their young women.	Но главное занятие в жизни - любимые девушки.
In their minds and their mental excitements, that is.	То бишь в жизни внутренней, в сфере мыслей и чувств.
Somewhere else they were a little rebuffed, though they did not know it.	В жизни обыденной у них бывали и неудачи, и разочарования, но юноши их не замечали.
It was obvious in them too that love had gone through them: that is, the physical experience.	И у юношей можно заметить, как любовь поражает не только их дух, но и плоть.

It is curious what a subtle but unmistakable transmutation it makes, both in the body of men and women: the woman more blooming, more subtly rounded, her young angularities softened, and her expression either anxious or triumphant: the man much quieter, more inward, the very shapes of his shoulders and his buttocks less assertive, more hesitant.	Интересно, как неброско, но очевидно меняется обличье и мужчин, и женщин. Женщина расцветает, теряет девичью угловатость: бедра, груди обретают округлость. Взгляд либо взволнован, либо торжествующе-уверен. Мужчина делается спокойнее, чуть замыкается, не так гордо размахнуты плечи, подобраны ягодицы. Появляется раздумчивость и неуверенность.
In the actual sex-thrill within the body, the sisters nearly succumbed to the strange male power.	Поначалу, столкнувшись с незнакомой мужской силой, которая ввергла их плоть в трепет и смятение, сестры едва не подчинились ей.
But quickly they recovered themselves, took the sex-thrill as a sensation, and remained free.	Но вовремя возобладал разум: да, ласки приятны, но не более. В кабалу за них идти нельзя.
Whereas the men, in gratitude to the woman for the sex experience, let their souls go out to her.	У мужчин по-другому: в благодарность женщинам за минуты любви они готовы всю душу отдать.
And afterwards looked rather as if they had lost a shilling and found sixpence.	Хотя потом сами же в затылках чешут - эх, потеряли золотой, а нашли медяк.
Connie's man could be a bit sulky, and Hilda's a bit jeering.	Приятель Конни становился все мрачнее, а приятель Хильды - язвительнее.
But that is how men are!	Такой вот народ эти мужчины.
Ungrateful and never satisfied.	Неблагодарные и ненасытные!
When you don't have them they hate you because you won't; and when you do have them they hate you again, for some other reason.	Отказываешь им - они сердятся, потакаешь -пуще прежнего злобятся, повод всегда найдется.
Or for no reason at all, except that they are discontented children, and can't be satisfied whatever they get, let a woman do what she may.	А то и вовсе без повода, просто капризничают, как дети, которых - старайся, не старайся - женщине не ублажить.
However, came the war, Hilda and Connie were rushed home again after having been home already in May, to their mother's funeral.	Грянула война. Хильда и Конни поспешили домой, где были совсем недавно - хоронили мать.
Before Christmas of 1914 both their German young men were dead: whereupon the sisters wept, and loved the young men passionately, but underneath forgot them.	А к Рождеству 1914 года погибли и их друзья немцы. Сестры всплакнули, любовь полыхнула в душе ярким огоньком и подернулась пеплом забвения.
They didn't exist any more.	Этих молодых людей не вернешь.
Both sisters lived in their father's, really their mother's, Kensington housemixed with the young Cambridge group, the group that stood for 'freedom' and flannel trousers, and flannel shirts open at the neck, and a well-bred sort of emotional anarchy, and a whispering, murmuring sort of voice, and an ultra-sensitive sort of manner.	Сестры поселились в отцовском доме в Кенсингтоне (по сути - доме их матери). Теперь их окружали студенты Кембриджа, они тоже отстаивали свою "свободу": носили тонкие шерстяные костюмы, рубашки с отложными воротничками; кичились чистокровной анархией чувств; говорили вкрадчивым, журчащим шепотком; в поведении выказывали нарочитую впечатлительность и ранимость.

Hilda, however, suddenly married a man ten years older than herself, an elder member of the same Cambridge group, a man with a fair amount of money, and a comfortable family job in the government: he also wrote philosophical essays.	Хильда неожиданно вышла замуж; ее избранник был на десять лет старше, из той же кембриджской группы, немалого достатка, с нехлопотным чиновничьим местом, которое досталось ему по наследству.
She lived with him in a smallish house in Westminster, and moved in that good sort of society of people in the government who are not tip-toppers, but who are, or would be, the real intelligent power in the nation: people who know what they're talking about, or talk as if they did.	Он также писал философские трактаты. Она переехала к нему в тесноватый домик в Вестминстере. Круг знакомых теперь составляли чиновники, хоть и не самого высокого ранга, зато несомненно самые толковые на сегодняшний (или на завтрашний) день в стране. Такие люди не пустословят, а если уж говорят, то умно и веско.
Connie did a mild form of war-work, and consorted with the flannel-trousers Cambridge intransigents, who gently mocked at everything, so far.	Конни участвовала в благотворительной работе в помощь фронту, однако не особенно усердствовала; проводила много времени в обществе своих кембриджских друзей, щеголявших не только модными брюками, но и непримиримыми взглядами. Эти молодые люди по-прежнему подсмеивались над всем и вся.
Her 'friend' was a Clifford Chatterley, a young man of twenty-two, who had hurried home from Bonn, where he was studying the technicalities of coal-mining.	Особенно она сблизилась с Клиффордом Чаттерли. Было ему двадцать два года, и он только что приехал из Бонна, где изучал технологию угольной добычи.
He had previously spent two years at Cambridge.	А до этого два года проучился в Кембридже.
Now he had become a first lieutenant in a smart regiment, so he could mock at everything more becomingly in uniform.	Теперь, облачившись в лейтенантскую форму, он с большим форсом осмеивал все на свете.
Clifford Chatterley was more upper-class than Connie.	Принадлежал он, несомненно, к кругам высшим, нежели Конни.
Connie was well-to-do intelligentsia, but he was aristocracy.	Та - из зажиточной интеллигентской среды, Клиффорд - из аристократии.
Not the big sort, but still it.	Не ахти какой знатной, но все же.
His father was a baronet, and his mother had been a viscount's daughter.	Отец его носил титул баронета, мать - графская дочь.
But Clifford, while he was better bred than Connie, and more 'society', was in his own way more provincial and more timid.	Клиффорд, хоть и получил лучшее, чем Конни, воспитание, хоть и вращался в свете, уступал ей в широте кругозора и напористости.
He was at his ease in the narrow 'great world', that is, landed aristocracy society, but he was shy and nervous of all that other big world which consists of the vast hordes of the middle and lower classes, and foreigners.	В узком кругу помещиков-аристократов, "сливок общества" он чувствовал себя, как рыба в воде, но с низшими сословиями - ордами простолюдинов и иноземцами - он терялся, робел.
If the truth must be told, he was just a little bit frightened of middle-and lower-class humanity, and of foreigners not of his own class.	Да, если уж говорить начистоту, "низы" пугали его.

He was, in some paralysing way, conscious of his own defencelessness, though he had all the defence of privilege.	Он чувствовал свою беззащитность, оттого бывал скован, хотя лучшей защитой ему служило положение в обществе.
Which is curious, but a phenomenon of our day.	Увы, в наши дни, как ни странно, это козырь немалый.
Therefore the peculiar soft assurance of a girl like Constance Reid fascinated him.	Может, именно поэтому тихая, спокойная, но неизменная твердость духа привлекала его в Констанции Рид.
She was so much more mistress of herself in that outer world of chaos than he was master of himself.	В мире, где царит хаос, она чувствовала себя много увереннее, чем Клиффорд.
Nevertheless he too was a rebename = "note" rebelling even against his class.	Нет, он отнюдь не мирился со всем, он восставал, восставал даже против аристократов.
Or perhaps rebel is too strong a word; far too strong.	Впрочем, "восставал", пожалуй, сильно сказано.
He was only caught in the general, popular recoil of the young against convention and against any sort of real authority.	Слишком сильно. Просто в ту пору его подхватила волна всеобщего среди молодежи протеста против условностей, против любой власти.
Fathers were ridiculous: his own obstinate one supremely so.	Как нелепо и смешно старшее поколение! А его собственный отец - вдвойне!
And governments were ridiculous: our own wait-and-see sort especially so.	Как нелепы и смешны чиновники! А наши трусливые и ленивые бюрократы - вдвойне!
And armies were ridiculous, and old buffers of generals altogether, the red-faced Kitchener supremely.	Как нелепы армии, смешны тупоголовые генералы! А красномордый Китченер - вдвойне!
Even the war was ridiculous, though it did kill rather a lot of people.	А до чего ж нелепа война, смешного, правда, в ней мало: гибнут тысячи и тысячи людей.
In fact everything was a little ridiculous, or very ridiculous: certainly everything connected with authority, whether it were in the army or the government or the universities, was ridiculous to a degree.	Если приглядеться - все в жизни нелепо и смешно, прямо обхохочешься; а там, где попахивает властью, - и подавно, будь то армия, правительство или университет.
And as far as the governing class made any pretensions to govern, they were ridiculous too.	А глядя, как правящий класс изо всех сил пыжится, воображая, что правит, разве удержишься от смеха?
Sir Geoffrey, Clifford's father, was intensely ridiculous, chopping down his trees, and weeding men out of his colliery to shove them into the war; and himself being so safe and patriotic; but, also, spending more money on his country than he'd got.	Как смешон сэр Джеффри: он рубил деревья на крепеж для окопов, увольнял рабочих, поставляя солдат для фронта. И так, не рискуя волоском с головы, являл пример патриотизма, правда, очень накладного - он в конце концов едва не обанкротился.
When Miss Chatterley—Emma—came down to London from the Midlands to do some nursing work, she was very witty in a quiet way about Sir Geoffrey and his determined patriotism.	Из центра страны в Лондон приехала его старшая дочь Эмма - она решила поработать сестрой милосердия. К отцовскому ура-патриотизму она отнеслась со спокойной улыбкой.

Herbert, the elder brother and heir, laughed outright, though it was his trees that were falling for trench props.	Зато старший сын (и наследник) Герберт смеялся отцу в лицо, хотя именно в его парке вырубались деревья.
But Clifford only smiled a little uneasily.	Клиффорд тоже усмехался. Но чуть смущенно.
Everything was ridiculous, quite true.	Верно, все в жизни нелепо.
But when it came too close and oneself became ridiculous too...?	Но когда нелепости врастают в твою жизнь, и сам становишься нелепым...
At least people of a different class, like Connie, were earnest about something.	Люди из других сословий, например Конни, жили без притворства.
They believed in something.	Они по крайней мере во что-то верили.
They were rather earnest about the Tommies, and the threat of conscription, and the shortage of sugar and toffee for the children.	Они непритворно жалели английских солдат, боялись призыва в армию, сетовали на нехватку сахара и конфет детишкам.
In all these things, of course, the authorities were ridiculously at fault.	Ведь во всем этом - смейся не смейся - виноваты власть предержащие.
But Clifford could not take it to heart.	Клиффорд всерьез об этой связи не задумывался.
To him the authorities were ridiculous ab ovo, not because of toffee or Tommies.	По его разумению, власть изначально нелепа и смешна, ни солдаты, ни конфеты тут ни при чем.
And the authorities felt ridiculous, and behaved in a rather ridiculous fashion, and it was all a mad hatter's tea-party for a while.	Меж тем правительственные чиновники, чувствуя свою нелепость и смехотворность, соответственно и поступали, и некоторое время страна жила словно в сумасшедшем доме.
Till things developed over there, and Lloyd George came to save the situation over here.	Пока не поменялось к лучшему положение на фронтах, пока Ллойд-Джордж не пришел к власти и не спас-таки положение.
And this surpassed even ridicule, the flippant young laughed no more.	Приумолкли юные острословы, неуместны стали их насмешки.
In 1916 Herbert Chatterley was killed, so Clifford became heir.	В 1916 году погиб Герберт Чаттерли, и наследником стал Клиффорд.
He was terrified even of this.	Даже такая малая ответственность напугала его.
His importance as son of Sir Geoffrey, and child of Wragby, was so ingrained in him, he could never escape it.	С рождения его почитали как сына сэра Джеффри, дворянского отпрыска, и участи своей ему не избежать.
And yet he knew that this too, in the eyes of the vast seething world, was ridiculous.	Знал он и то, что на бескрайнем и таком беспокойном белом свете всякие титулы и привилегии видятся кому желанными, а кому смешными.
Now he was heir and responsible for Wragby.	И вот теперь он наследник и отвечает за судьбу родового гнезда.
Was that not terrible? and also splendid and at the same time, perhaps, purely absurd?	Как не испугаться?! Но в то же время он упивался своим барством. Может, это глупое тщеславие?
Sir Geoffrey would have none of the absurdity.	Для сэра Джеффри, разумеется, самая мысль о тщеславии показалась бы кощунственной.

He was pale and tense, withdrawn into himself, and obstinately determined to save his country and his own position, let it be Lloyd George or who it might.	Он ходил бледный, деланно спокойный, погруженный в собственные замыслы: во что бы то ни стало спасти свою родину и свое положение - при правительстве Ллойд-Джорджа или при каком ином - не важно.
So cut off he was, so divorced from the England that was really England, so utterly incapable, that he even thought well of Horatio Bottomley.	Он так плохо представлял себе истинную Англию, так был оторван от сиюминутных ее забот, что держался доброго мнения даже о политиканах-прохвостах!
Sir Geoffrey stood for England and Lloyd George as his forebears had stood for England and St George: and he never knew there was a difference.	Сэр Джеффри верил в Англию и Ллойд-Джорджа; как его предки издревле верили в Англию и Г еоргия-Победоносца. Чаттерли-старший этой маленькой разницы так и не заметил.
So Sir Geoffrey felled timber and stood for Lloyd George and England, England and Lloyd George.	Он знай себе валил лес на своих угодьях и свято верил в Ллойд-Джорджа и Англию, в Англию и... Ллойд-Джорджа.
And he wanted Clifford to marry and produce an heir.	Он очень хотел, чтобы Клиффорд женился и произвел наследника.
Clifford felt his father was a hopeless anachronism.	Прямо средневековье какое-то, думал Клиффорд.
But wherein was he himself any further ahead, except in a wincing sense of the ridiculousness of everything, and the paramount ridiculousness of his own position?	Впрочем, далеко ли он ушел сам, разве что в язвительных насмешках над нелепой жизнью и над собственным смехотворным положением.
For willy-nilly he took his baronetcy and Wragby with the last seriousness.	Хочешь не хочешь, а пришлось ему, сдерживая глумливый смех, смириться: принимать ему и титул баронета, и родовую усадьбу Рагби.
The gay excitement had gone out of the war...dead.	Война в два счета покончила с беспечным весельем мирных дней.
Too much death and horror.	Кругом смерть, кровь...
A man needed support arid comfort.	Мужчине хотелось уюта, поддержки.
A man needed to have an anchor in the safe world.	Мужчине хотелось в тихую гавань, где можно бросить якорь.
A man needed a wife.	Мужчине хотелось жениться.
The Chatterleys, two brothers and a sister, had lived curiously isolated, shut in with one another at Wragby, in spite of all their connexions.	Странное дело: несмотря на многочисленные знакомства, младшие Чаттерли (Г ерберт, Клиффорд и Эмма) жили в Рагби весьма обособленно, довольствуясь обществом друг друга.
A sense of isolation intensified the family tie, a sense of the weakness of their position, a sense of defencelessness, in spite of, or because of, the title and the land.	Семейные узы крепли: все трое чувствовали свою обособленность, шаткость своего положения среди людей (титул и земли скорее способствовали тому, нежели защищали).
They were cut off from those industrial Midlands in which they passed their lives.	Жили они вроде бы и в самом промышленном сердце Англии, однако пульс их жизни был совсем иной.

And they were cut off from their own class by the brooding, obstinate, shut-up nature of Sir Geoffrey, their father, whom they ridiculed, but whom they were so sensitive about.	Жили они вроде бы среди таких же помещиков, как и отец, однако из-за домоседства, замкнутости и упрямства они так и не сблизились с соседями. Дети, хотя и нежно любили отца, частенько подсмеивались над его тяжелым нравом.
The three had said they would all live together always.	Они поставили прожить всю жизнь неразлучной троицей.
But now Herbert was dead, and Sir Geoffrey wanted Clifford to marry.	Но вот погиб Герберт, и сэр Джеффри все надежды связал с женитьбой младшего сына.
Sir Geoffrey barely mentioned it: he spoke very little.	Нет, разговора об этом старик не заводил, он вообще был скуп на слова.
But his silent, brooding insistence that it should be so was hard for Clifford to bear up against.	Но его задумчивый взгляд, тяжелые, неспешные шаги, исполненное смысла молчание нудили Клиффорда пуще всяких попреков.
But Emma said No!	Его браку, впрочем, решительно воспротивилась Эмма.
She was ten years older than Clifford, and she felt his marrying would be a desertion and a betrayal of what the young ones of the family had stood for.	Была она десятью годами старше и считала: женится Клиффорд - значит, предаст и опорочит некогда изъявленную волю троих юных Чаттерли.
Clifford married Connie, nevertheless, and had his month's honeymoon with her.	Все же Клиффорд женился на Конни и успел провести с ней медовый месяц.
It was the terrible year 1917, and they were intimate as two people who stand together on a sinking ship.	Страшный 1917 год сблизил их - так вмиг сближаются пассажиры на палубе тонущего корабля.
He had been virgin when he married: and the sex part did not mean much to him.	До женитьбы Клиффорд не спал с женщинами, а плотские утехи значили для него очень и очень мало.
They were so close, he and she, apart from that.	А душевная близость с женой не нарушила его девства.
And Connie exulted a little in this intimacy which was beyond sex, and beyond a man's 'satisfaction'.	Конни даже обрадовалась: вот истинная любовь, выше всяких там сексуальных отношений, выше "удовлетворения страсти".
Clifford anyhow was not just keen on his 'satisfaction', as so many men seemed to be.	Клиффорд, собственно, и не домогался никакого удовлетворения, не в пример многим и многим мужчинам.
No, the intimacy was deeper, more personal than that.	Его близость с Конни глубже, интимнее близости половой, которая нечто далеко не обязательное, второстепенное.
And sex was merely an accident, or an adjunct, one of the curious obsolete, organic processes which persisted in its own clumsiness, but was not really necessary.	Так, допотопная и смехотворно нелепая биологическая реакция, назойливо заявляющая о себе, а меж тем надобность в ней давно отпала.
Though Connie did want children: if only to fortify her against her sister-in-law Emma.	А Конни мечтала о ребенке. Хотя бы для того, чтобы утвердиться перед золовкой.

But early in 1918 Clifford was shipped home smashed, and there was no child.	Нов начале 1918 года Клиффорда привезли домой, что называется, еле-еле душа в теле. Детей ждать не приходилось.
And Sir Geoffrey died of chagrin.	Сэр Джеффри не вынес горя и умер.
Chapter 2	2
Connie and Clifford came home to Wragby in the autumn of 1920.	Осенью 1920 года Конни и Клиффорд вернулись в Рагби.
Miss Chatterley, still disgusted at her brother's defection, had departed and was living in a little flat in London.	Сестра Клиффорда так и не простила ему "предательства" и поселилась в Лондоне, в маленькой квартирке.
Wragby was a long low old house in brown stone, begun about the middle of the eighteenth century, and added on to, till it was a warren of a place without much distinction.	Усадьба Рагби - старый приземистый и долгий дом, сложенный из песчаника, - стояла давно, с середины восемнадцатого века. С той поры к дому все лепились и лепились бесчисленные пристройки, и теперь дом являл собою скорее муравейник, нежели дворянское гнездо.
It stood on an eminence in a rather line old park of oak trees, but alas, one could see in the near distance the chimney of Tevershall pit, with its clouds of steam and smoke, and on the damp, hazy distance of the hill the raw straggle of Tevershall village, a village which began almost at the park gates, and trailed in utter hopeless ugliness for a long and gruesome mile: houses, rows of wretched, small, begrimed, brick houses, with black slate roofs for lids, sharp angles and wilful, blank dreariness.	Стояла усадьба на всхолмлении посреди дубравы, но прямо за ней, увы, дымила и чадила огромная труба - там уже главенствовала шахта Тивершолл, а у подножья холма, прямо от усадебных ворот начиналась деревня, тоже Тивершолл - тонувшая в сыром мареве. Собственно деревушку составляли унылые и безобразные домишки, разбросанные там и сям на добрую милю. Тесные, убогие, прокопченные дома из кирпича, крытые почерневшим шифером. Фасады их напоминали искаженные безысходной злобой лица.
Connie was accustomed to Kensington or the Scotch hills or the Sussex downs: that was her England.	Конни была более привычна к другой Англии: к Кенсингтону, к горам Шотландии, к долинам Сассекса.
With the stoicism of the young she took in the utter, soulless ugliness of the coal-and-iron Midlands at a glance, and left it at what it was: unbelievable and not to be thought about.	Но и чудовищно бездушное уродство шахтерского "сердца Англии" приняла с присущими всем молодым твердостью и решимостью. Приняла сразу. Взглянула и решила - точно отрезала: и лучше об этом и не думать, хотя такое и в страшном сне не приснится.
From the rather dismal rooms at Wragby she heard the rattle-rattle of the screens at the pit, the puff of the winding-engine, the clink-clink of shunting trucks, and the hoarse little whistle of the colliery locomotives.	Из тоскливых усадебных покоев ей было слышно, как лязгают огромные сита на сортировке, как тяжко вздыхает и отдувается подъемник, как громыхают вагонетки, как хрипло в изнеможении гудят шахтовые паровозы.
Tevershall pit-bank was burning, had been burning for years, and it would cost thousands to put it out.	Огонь уже долгие годы пожирал устье шахты Тивершолл, но погасить его - накладно.
So it had to burn.	Так и горел огромный факел денно и нощно.

And when the wind was that way, which was often, the house was full of the stench of this sulphurous combustion of the earth's excrement.	А подует ветер в сторону дома (что не редкость), и усадьба наполнялась удушливой серной вонью испражнений Земли.
But even on windless days the air always smelt of something under-earth: sulphur, iron, coal, or acid.	Да и в безветренный день тянет чем-то подземным: серой, железом, углем и еще чем-то кислым.
And even on the Christmas roses the smuts settled persistently, incredible, like black manna from the skies of doom.	Даже розы, выращенные к Рождеству, каждый раз покрываются копотью, как черной манной с небес в Судный день. Глазам своим не поверишь.
Well, there it was: fated like the rest of things! It was rather awful, but why kick? You couldn't kick it away.	Увы, это так: здешний край обречен! Конечно, это ужасно, но стоит ли вставать на дыбы?
It just went on. Life, like all the rest!	Жизнь идет своим чередом, ее не остановишь.
On the low dark ceiling of cloud at night red blotches burned and quavered, dappling and swelling and contracting, like burns that give pain.	На низких полночных тучах загорались красные точки, играли огненные блики, то надувались пузырями, то лопались, как волдыри после ожога, оставляя непреходящую боль.
It was the furnaces.	То были шахтные печи.
At first they fascinated Connie with a sort of horror; she felt she was living underground.	Поначалу они завораживали и пугали Конни, ей казалось, что она живет в преисподней.
Then she got used to them.	Но обвыклась.
And in the morning it rained.	Почти каждое утро встречало ее нудным дождем.
Clifford professed to like Wragby better than London.	Клиффорд же во всеуслышанье заявлял, что Рагби ему больше по душе, нежели Лондон.
This country had a grim will of its own, and the people had guts.	В этом краю таилась своя угрюмая сила, жили крепкие, с характером, люди.
Connie wondered what else they had: certainly neither eyes nor minds.	А что еще, кроме характера, есть у этих людей, думала Конни. Ничего.
The people were as haggard, shapeless, and dreary as the countryside, and as unfriendly.	Пустые глаза, пустые головы. Люди под стать своей земле: изможденные, мрачные, безобразные, недружелюбные.
Only there was something in their deep-mouthed slurring of the dialect, and the thresh-thresh of their hob-nailed pit-boots as they trailed home in gangs on the asphalt from work, that was terrible and a bit mysterious.	А еще таилась страшная неразгаданность и в гортанном их говоре, и в шарканье тяжелых башмаков с подковками, когда тянулись по асфальтовой дороге с работы группы шахтеров.
There had been no welcome home for the young squire, no festivities, no deputation, not even a single flower.	Ни торжественной встречи, ни празднества по случаю возвращения молодого хозяина селяне не устроили. Никто не пришел приветить его, не принес цветов.

Only a dank ride in a motor-car up a dark, damp drive, burrowing through gloomy trees, out to the slope of the park where grey damp sheep were feeding, to the knoll where the house spread its dark brown facade, and the housekeeper and her husband were hovering, like unsure tenants on the face of the earth, ready to stammer a welcome.	И пришлось уныло трястись в машине под дождем по мокрой, темной, обсаженной угрюмыми деревцами аллее; на холме, где начинался парк, паслись овцы; чуть выше раскинулась мрачная усадьба. У подъезда, как загостившиеся и в доме, и на земле постояльцы, робко переминались с ноги на ногу экономка и ее супруг, готовясь произнести кургузое приветствие.
There was no communication between Wragby Hall and Tevershall village, none.	Обитатели усадьбы и деревни не общались -решительно и бесповоротно.
No caps were touched, no curtseys bobbed.	Встречая господ, мужчины не снимали шапок, женщины не приседали в полупоклоне.
The colliers merely stared; the tradesmen lifted their caps to Connie as to an acquaintance, and nodded awkwardly to Clifford; that was all.	Шахтеры лишь глазели на хозяев; торговцы кивали Клиффорду, как знакомцу (хоть и смущались при этом), и чуть приподнимали шапки, здороваясь с Конни. Вот и все почести.
Gulf impassable, and a quiet sort of resentment on either side.	Непреодолимая пропасть пролегла между господами и простолюдинами. А еще их разделяло скрытое презрение друг к другу.
At first Connie suffered from the steady drizzle of resentment that came from the village.	Первые дни Конни очень страдала от этого чувства, изморосью висевшего в деревенском воздухе.
Then she hardened herself to it, and it became a sort of tonic, something to live up to.	Потом закалила сердце и даже гордилась своей твердостью.
It was not that she and Clifford were unpopular, they merely belonged to another species altogether from the colliers.	Нельзя сказать, что их с Клиффордом ненавидели. Просто Конни и Клиффорд -существа иного порядка, нежели шахтеры.
Gulf impassable, breach indescribable, such as is perhaps nonexistent south of the Trent.	И пропасть меж теми и другими бездонна, они немыслимо далеки друг от друга, как, скажем, далека река Трент (хотя отнюдь не бездонна).
But in the Midlands and the industrial North gulf impassable, across which no communication could take place.	Здесь же, среди заводов и шахт центральной и северной Англии, меж хозяевами и рабочими никакого мостика не перекинуть, общения не завязать.
You stick to your side, I'll stick to mine!	Мы на своем краю, вы - на своем!
A strange denial of the common pulse of humanity.	Странно: ведь и у тех, и у других бьются в груди одинаковые сердца!
Yet the village sympathized with Clifford and Connie in the abstract.	Впрочем, в деревне даже жалели молодоженов, но лишь отвлеченно.
In the flesh it was—You leave me alone!—on either side.	А в делах житейских - не тронь! - и та, и другая сторона замыкались.
The rector was a nice man of about sixty, full of his duty, and reduced, personally, almost to a nonentity by the silent—You leave me alone!—of the village.	Местный священник - милый старичок лет шестидесяти, истый ревнитель веры - напрочь потерял особинку, подчинившись деревенской заповеди.

The miners' wives were nearly all Methodists.	Шахтерские жены почти все принадлежали к методистской церкви.
The miners were nothing.	Сами шахтеры - ни к какой.
But even so much official uniform as the clergyman wore was enough to obscure entirely the fact that he was a man like any other man.	Но даже простое облачение отгораживало священника от шахтеров, те совершенно не принимали служителя культа как простого, обыкновенного человека.
No, he was Mester Ashby, a sort of automatic preaching and praying concern.	Для них он оставался господином Эшби, этакой произносящей молитвы и проповеди машиной.
This stubborn, instinctive—We think ourselves as good as you, if you are Lady Chatterley!—puzzled and baffled Connie at first extremely.	Поначалу Конни и удивлялась и недоумевала, натыкаясь на непроизвольно упрямую спесь местных: дескать, хоть вы и леди, мы тоже не лыком шиты.
The curious, suspicious, false amiability with which the miners' wives met her overtures; the curiously offensive tinge of---Oh dear me!	А чего стоит недоверчивая, насквозь лицемерная улыбчивость шахтерских жен в ответ на попытки Конни найти с ними общий язык. Как все это странно! И как обидно!
I am somebody now, with Lady Chatterley talking to me!	Всякий раз слышишь насмешливые шепотки: "Эка! Надо ж, сама леди Чаттерли меня словом удостоила!
But she needn't think I'm not as good as her for all that!—which she always heard twanging in the women's half-fawning voices, was impossible.	Только пусть нос не задирает, не воображает, что я - грязь у нее под ногами". Невыносимо!
There was no getting past it.	И не избавиться от этого.
It was hopelessly and offensively nonconformist.	Местные на сближение не пойдут, нечего и надеяться!
Clifford left them alone, and she learnt to do the same: she just went by without looking at them, and they stared as if she were a walking wax figure.	Клиффорд уже махнул на них рукой, пришлось и Конни менять отношение. Она шла по улице, ни на кого не глядя, хотя на нее глазели, как на заводную куклу.
When he had to deal with them, Clifford was rather haughty and contemptuous; one could no longer afford to be friendly.	Случись Клиффорду с кем заговорить, он держался надменно, даже презрительно. Искать с ними дружбы долее - непозволительная роскошь.
In fact he was altogether rather supercilious and contemptuous of anyone not in his own class.	Дело еще и в том, что Клиффорд привечал и уважал людей лишь своего круга.
He stood his ground, without any attempt at conciliation.	И в этом он был неколебим, никаких уступок и компромиссов!
And he was neither liked nor disliked by the people: he was just part of things, like the pit-bank and Wragby itself.	Среди шахтеров он не снискал ни любви, ни ненависти. Они принимали его как неотъемлемую часть бытия: как шахты или как усадьбу Рагби.
But Clifford was really extremely shy and self-conscious now he was lamed.	В душе Клиффорд отчаянно робел и страдал, сознавая свою увечность.
He hated seeing anyone except just the personal servants.	Он не хотел никого видеть, кроме домашней прислуги.

For he had to sit in a wheeled chair or a sort of bath-chair.	Ведь ему приходилось либо сидеть в кресле, либо передвигаться тоже в кресле, но с моторчиком.
Nevertheless he was just as carefully dressed as ever, by his expensive tailors, and he wore the careful Bond Street neckties just as before, and from the top he looked just as smart and impressive as ever.	Однако одевался он по-прежнему изысканно: шил платье у лучших портных, носил элегантные галстуки - все как прежде, и, если поглядеть со стороны, он выглядел по-прежнему красавцем-щеголем.
He had never been one of the modern ladylike young men: rather bucolic even, with his ruddy face and broad shoulders.	Причем в нем не было слащавой женственности, столь присущей нынешним юношам. Напротив, широкие, как у крестьянина, плечи, румяное лицо.
But his very quiet, hesitating voice, and his eyes, at the same time bold and frightened, assured and uncertain, revealed his nature.	Но нет-нет да, и проглядывала его суть: в тихой неуверенной речи; во взгляде - смелом и в то же время боязливом, уверенном и нерешительном.
His manner was often offensively supercilious, and then again modest and self-effacing, almost tremulous.	И вел он себя то до обидного надменно, то скромно, даже тушуясь, а случалось, и вовсе робел.
Connie and he were attached to one another, in the aloof modern way.	Конни и Клиффорд были привязаны друг к другу, но, как заведено у современной молодежи, без каких-либо сантиментов.
He was much too hurt in himself, the great shock of his maiming, to be easy and flippant.	Игривым, ласковым котенком Клиффорду уже не стать - слишком великое потрясение выпало ему, слишком глубоко засела боль.
He was a hurt thing.	Увечный.
And as such Connie stuck to him passionately.	И Конни льнула к нему всей своей сострадающей душой.
But she could not help feeling how little connexion he really had with people.	Конечно же, она замечала, что муж почти отгородился от людей.
The miners were, in a sense, his own men; but he saw them as objects rather than men, parts of the pit rather than parts of life, crude raw phenomena rather than human beings along with him.	Шахтеры по сути - крепостные. И видел он в них скорее орудия труда, нежели живых людей; они составляли для него часть шахты, но, увы, не часть жизни; относился он к ним как к быдлу, но не как к равным.
He was in some way afraid of them, he could not bear to have them look at him now he was lame.	А в чем-то даже боялся их: вообразить страшно, как они будут глазеть на него теперешнего, на калеку.
And their queer, crude life seemed as unnatural as that of hedgehogs.	А их грубый, малопонятный уклад представлялся ему скорее звериным, нежели человечьим.
He was remotely interested; but like a man looking down a microscope, or up a telescope.	Наблюдал он эти существа отстранение, будто букашек в микроскоп или неведомые миры в телескоп.
He was not in touch. He was not in actual touch with anybody, save, traditionally, with Wragby, and, through the close bond of family defence, with Emma.	Сблизиться с ними и не пытался, как, впрочем, и ни с кем, разве что с обитателями усадьбы (давно ему привычными) да с сестрой Эммой (их связывали узы кровного родства и защита семейных интересов).

Beyond this nothing really touched him.	И больше, казалось, ничто и никто его не касается. Пустота. Пропасть.
Connie felt that she herself didn't really, not really touch him; perhaps there was nothing to get at ultimately; just a negation of human contact.	И мне до него не дотянуться, - думала Конни. -Ухватиться не за что.
Yet he was absolutely dependent on her, he needed her every moment.	Ведь он отвергает любое общение. На самом же деле Клиффорд не мог обойтись без жены. Ни единой минуты.
Big and strong as he was, he was helpless.	Рослый, сильный мужчина, а совершенно беспомощен.
He could wheel himself about in a wheeled chair, and he had a sort of bath-chair with a motor attachment, in which he could puff slowly round the park.	Разве что передвигаться по дому да ездить по парку он умел сам.
But alone he was like a lost thing.	Но оставаясь наедине с собой, он чувствовал себя ненужным и потерянным.
He needed Connie to be there, to assure him he existed at all.	Конни постоянно должна быть рядом, она возвращала ему уверенность, что он еще жив.
Still he was ambitious.	Бок о бок с неуверенностью в Клиффорде уживалось честолюбие.
He had taken to writing stories; curious, very personal stories about people he had known.	Он принялся писать рассказы: удивительные, глубоко личные воспоминания о бывших знакомых.
Clever, rather spiteful, and yet, in some mysterious way, meaningless.	Получалось умно, иронично, но - вот загадка! - не угадывался авторский замысел.
The observation was extraordinary and peculiar.	Клиффорду не отказать в чрезвычайной и своеобычной наблюдательности.
But there was no touch, no actual contact.	Но его героям не хватало жизни, связи друг с другом.
It was as if the whole thing took place in a vacuum.	Действие разворачивалось словно в пустоте.
And since the field of life is largely an artificially-lighted stage today, the stories were curiously true to modern life, to the modern psychology, that is.	А поскольку сегодняшняя жизнь в основном -ярко освещенные театральные подмостки, то рассказы Клиффорда удивительнейшим образом оказались созвучны современной жизни, точнее, душевному ладу современного человека.
Clifford was almost morbidly sensitive about these stories.	Клиффорд прямо-таки с болезненной чуткостью внимал отзывам.
He wanted everyone to think them good, of the best, ne plus ultra.	Ему непременно хотелось, чтобы рассказы нравились, считались великолепными, непревзойденными.
They appeared in the most modern magazines, and were praised and blamed as usual.	Напечатали их самые передовые журналы. Как водится, кое-что критика похвалила, кое за что -пожурила.
But to Clifford the blame was torture, like knives goading him.	Журьба для Клиффорда хуже пытки, каждое слово - нож острый.

It was as if the whole of his being were in his stories.	Похоже, в рассказы он вкладывал всю душу.
Connie helped him as much as she could.	Конни помогала, чем могла.
At first she was thrilled.	Сперва работа волновала.
He talked everything over with her monotonously, insistently, persistently, and she had to respond with all her might. It was as if her whole soul and body and sex had to rouse up and pass into theme stories of his.	Муж обсуждал с ней каждую мелочь дотошно и обстоятельно, а ей приходилось напрягать все силы и тела, и души, и женского своего естества - собирать их воедино, увязывать в композиции рассказа.
This thrilled her and absorbed her.	Это и волновало, и увлекало Конни.
Of physical life they lived very little.	Иных, кроме духовных, забот у них не было.
She had to superintend the house. But the housekeeper had served Sir Geoffrey for many years, arid the dried-up, elderly, superlatively correct female you could hardly call her a parlour-maid, or even a woman...who waited at table, had been in the house for forty years.	На Конни вроде бы лежало все домашнее хозяйство... но и им занималась экономка, долгие годы прослужившая еще при сэре Джеффри. Высохшая, безупречных манер и поведения... такую даже горничной неудобно назвать или застольной прислужницей. Ведь она в доме уже сорок лет!
Even the very housemaids were no longer young.	Да и служанки долгие-долгие годы при усадьбе.
It was awful!	Ужас!
What could you do with such a place, but leave it alone!	Уклад усадебной жизни неколебим. Лучше и не трогать.
All these endless rooms that nobody used, all the Midlands routine, the mechanical cleanliness and the mechanical order!	Пусть себе стоят многочисленные комнаты (куда хозяева и не заглядывают), и пусть наводят там столь привычную и столь же бессмысленную чистоту и порядок - так заведено в этих краях.
Clifford had insisted on a new cook, an experienced woman who had served him in his rooms in London.	Клиффорд, правда, вытребовал себе новую повариху, эта искусная стряпуха готовила ему еще в Лондоне.
For the rest the place seemed run by mechanical anarchy.	А в остальном в доме царила особая анархия, бездушная и механистичная.
Everything went on in pretty good order, strict cleanliness, and strict punctuality; even pretty strict honesty.	Все совершалось в определенной последовательности, все было расписано по минутам. Честность слуги блюли не менее строго, чем чистоту.
And yet, to Connie, it was a methodical anarchy.	И все же за таким бездумно-бездушным распорядком виделась Конни анархия.
No warmth of feeling united it organically.	Ибо только теплом и лаской можно связать воедино и наполнить смыслом все эти ритуалы.
The house seemed as dreary as a disused street.	А пока что дом жил уныло и безотрадно, словно забытая улица.
What could she do but leave it alone?	Могла ли Конни что-либо изменить?
So she left it alone.	Нет, пожалуй, лучше ничего не трогать. Так она и поступила.

Miss Chatterley came sometimes, with her aristocratic thin face, and triumphed, finding nothing altered.	Изредка наведывалась сестра Клиффорда; на ее худощавом породистом лице всякий раз запечатлевалось нескрываемое ликование: в доме все по-прежнему!
She would never forgive Connie for ousting her from her union in consciousness with her brother.	Нет, вовек она не простит Конни, ведь та порушила ее духовный союз с братом.
It was she, Emma, who should be bringing forth the stories, these books, with him; the Chatterley stories, something new in the world, that they, the Chatterleys, had put there.	Эмма первой привозила и только что вышедшие в свет рассказы Клиффорда. Несомненно, это новое слово в литературе, и принадлежит оно роду Чаттерли - единственное мерило ценности для Эммы.
There was no other standard. There was no organic connexion with the thought and expression that had gone before.	Все мыслители и писатели прошлого не в счет.
Only something new in the world: the Chatterley books, entirely personal.	Ценится в мире только новое, а новое - это книги Чаттерли, столь доверительные и интимные.
Connie's father, where he paid a flying visit to Wragby, and in private to his daughter: As for Clifford's writing, it's smart, but there's nothing in it. It won't last!	Заезжал в Рагби и отец Конни. Разговаривая с дочерью с глазу на глаз, он так отозвался о рассказах Клиффорда: "Пишет умно, да только копнешь, а внутри пусто. Бабочки-однодневки его рассказы!"
Connie looked at the burly Scottish knight who had done himself well all his life, and her eyes, her big, still-wondering blue eyes became vague.	Конни глядела на отца - дородного шотландского дворянина, обратившего всю жизнь лишь себе на пользу, - и ее большие, еще по-детски изумленные голубые глаза затуманивались.
Nothing in it!	"Внутри пусто!"
What did he mean by nothing in it?	Что он хотел сказать? Что значит "пусто"?
If the critics praised it, and Clifford's name was almost famous, and it even brought in money... what did her father mean by saying there was nothing in Clifford's writing?	Ведь критики расхваливают Клиффорда, он уже стал известным, книги его стали доходными. Так что же хотел сказать отец, назвав мужнины рассказы "пустыми"?
What else could there be?	Какой содержательности им не хватает?
For Connie had adopted the standard of the young: what there was in the moment was everything.	Конни, как и все молодые, считала: все самое-самое происходит сию минуту.
And moments followed one another without necessarily belonging to one another.	А минуты, увы, быстротечны, и они подчас не являют непрерывную цепочку.
It was in her second winter at Wragby her father said to her: 'I hope, Connie, you won't let circumstances force you into being a demi-vierge.'	На второй год в Рагби, зимой, отец спросил у нее: - Надеюсь, Конни, ты не поплывешь по течению и не останешься demi-vierge?
'A demi-vierge!' replied Connie vaguely. 'Why? Why not?'	- Demi-vierge? - нерешительно переспросила та. - А почему бы, собственно, и нет?
'Unless you like it, of course!' said her father hastily.	- Да ради Бога, если тебя такое положение устраивает, - спешно пошел на попятный отец.
To Clifford he said the same, when the two men were alone: 'I'm afraid it doesn't quite suit Connie to be a demi-vierge.'	А оставшись наедине с Клиффордом, сказал по сути то же самое. - По-моему, Конни не очень-то на пользу быть demi-vierge.

'A half-virgin!' replied Clifford, translating the phrase to be sure of it.	- То есть и не женщиной, и не девушкой? -уточнил Клиффорд, переведя с французского.
He thought for a moment, then flushed very red. He was angry and offended.	Ненадолго он задумался, густо покраснел - упрек задел за живое.
'In what way doesn't it suit her?' he asked stiffly.	- И в каком же смысле ей это не на пользу? - сухо спросил он.
'She's getting thin...angular.	- Ну, она с лица и с тела спала, одни мослы торчат.
It's not her style.	Ее это отнюдь не красит.
She's not the pilchard sort of little slip of a girl, she's a bonny Scotch trout.'	Воблой сушеной она отродясь не была, всегда ладненькая: круглобокая, как форель у нас в Шотландии.
'Without the spots, of course!' said Clifford.	- Одним словом, со всех сторон хороша, -подхватил Клиффорд.
He wanted to say something later to Connie about the demi-vierge business... the half-virgin state of her affairs.	Потом он хотел поговорить с Конни о ее двойственном положении... каково ей оставаться девушкой при живом муже.
But he could not bring himself to do it.	Но так и не набрался храбрости.
He was at once too intimate with her and not intimate enough.	Близкое, доверительное отношение к супруге порой словно натыкалось на преграду.
He was so very much at one with her, in his mind and hers, but bodily they were non-existent to one another, and neither could bear to drag in the corpus delicti.	Душой и мыслями они были едины, телом -просто не существовали друг для друга и избегали любого напоминания об этом, боялись, как преступники - улик.
They were so intimate, and utterly out of touch. Connie guessed, however, that her father had said something, and that something was in Clifford's mind.	Впрочем, Конни догадалась, что у отца был какой-то разговор с Клиффорд ом и чем-то Клиффорд крепко озабочен.
She knew that he didn't mind whether she were demi-vierge or demi-monde, so long as he didn't absolutely know, and wasn't made to see.	Она знала, что его не беспокоит - demi-vierge она или demi-monde [дама полусвета (фр.)] - лишь бы сам он ничего не ведал и никто б не указал.
What the eye doesn't see and the mind doesn't know, doesn't exist.	Чего глаз не видит, о том душа не болит, того просто не существует.
Connie and Clifford had now been nearly two years at Wragby, living their vague life of absorption in Clifford and his work.	Почти два года жили в Рагби Конни и Клиффорд, и тусклую жизнь их целиком поглощала Клиффордова работа.
Their interests had never ceased to flow together over his work.	В этом интересы супругов никогда не расходились.
They talked and wrestled in the throes of composition, and felt as if something were happening, really happening, really in the void.	Они обсуждали каждый поворот сюжета, спорили, в муках рождая рассказ, и обоим казалось, что их герои и впрямь живут, дышат... но в безвоздушном пространстве.
And thus far it was a life: in the void.	Так же в пустоте протекала и жизнь супругов.
For the rest it was non-existence.	Остального просто не существовало.

Wragby was there, the servants...but spectral, not really existing.	Усадьба, слуги - все казалось бесплотным и ненастоящим.
Connie went for walks in the park, and in the woods that joined the park, and enjoyed the solitude and the mystery, kicking the brown leaves of autumn, and picking the primroses of spring.	Конни ходила гулять и в парк, и в лес сразу за парком: лес дарил ей уединение и тайну. Осенью она ворошила палую листву, весной -собирала первоцветы.
But it was all a dream; or rather it was like the simulacrum of reality.	Словно один бесконечный сон, похожий на жизнь.
The oak-leaves were to her like oak-leaves seen ruffling in a mirror, she herself was a figure somebody had read about, picking primroses that were only shadows or memories, or words.	Порой она видела себя будто в зеркале: вот она, Конни, ворошит листву, а вот женщина (она напоминает героиню какого-то рассказа) собирает первоцветы. И цветы - лишь тени воспоминаний, отзвуки чьих-то слов. И она сама, и все вокруг -бесплотны.
No substance to her or anything...no touch, no contact!	И некому протянуть руку, не с кем обмолвиться словом.
Only this life with Clifford, this endless spinning of webs of yarn, of the minutiae of consciousness, these stories Sir Malcolm said there was nothing in, and they wouldn't last.	Все, что у нее есть, - это жизнь с Клиффордом, плетение нескончаемых словесных кружев с тончайшим орнаментом подсознательного, хотя и говорит ее отец, что рассказы пустые, "бабочки-однодневки".
Why should there be anything in them, why should they last?	А почему, собственно, должны они полниться чем-то? Почему должны жить вечно?
Sufficient unto the day is the evil thereof. Sufficient unto the moment is the appearance of reality.	Довольно для каждого для своей заботы [Евангелие от Матфея, 6:34], как довольно для каждого мига не правдивого изображения, а правдивой иллюзии.
Clifford had quite a number of friends, acquaintances really, and he invited them to Wragby.	У Клиффорда водились друзья, вернее сказать, знакомцы. Иногда он приглашал их в Рагби.
He invited all sorts of people, critics and writers, people who would help to praise his books.	Люд бывал самый разный: и критики, и писатели, но каждый усердно подпевал в хоре славословий хозяйским рассказам.
And they were flattered at being asked to Wragby, and they praised.	Им льстило приглашение в Рагби, вот они и старались.
Connie understood it all perfectly. But why not?	Конни все это отлично понимала, но не противилась.
This was one of the fleeting patterns in the mirror.	Подумаешь - мелькают в зеркале тени.
What was wrong with it?	Ну и что из того?
She was hostess to these people...mostly men.	Она радушно принимала гостей, в основном мужчин.
She was hostess also to Clifford's occasional aristocratic relations.	Она радушно принимала и редких мужниных родичей - дворян.
Being a soft, ruddy, country-looking girl, inclined to freckles, with big blue eyes, and curling, brown hair, and a soft voice, and rather strong, female loins she was considered a little old-fashioned and 'womanly'.	И те, и другие, видя милую, румяную, голубоглазую простушку с тихим голосом (чуть ли не конопатую!), полагали ее несовременной -сегодня такие крутые, вальяжные бедра не в почете.

She was not a 'little pilchard sort of fish', like a boy, with a boy's flat breast and little buttocks.	Сегодня и впрямь в моде "воблы сушеные", девушки с мальчишескими фигурами, плоскогрудые и узкобедрые.
She was too feminine to be quite smart.	А Конни слишком уж женственна для современной красавицы.
So the men, especially those no longer young, were very nice to her indeed.	Разумеется, гости - мужчины, в основном немолодые, - относились к ней распрекрасно.
But, knowing what torture poor Clifford would feel at the slightest sign of flirting on her part, she gave them no encouragement at all.	Она же, зная, как уязвит Клиффорда даже малейший намек на флирт, не принимала никаких знаков внимания.
She was quiet and vague, she had no contact with them and intended to have none.	Держалась спокойно и чуть отстраненно, намеренно отгораживаясь от какого-либо общения.
Clifford was extraordinarily proud of himself.	Клиффорд в такие минуты гордился собой несказанно.
His relatives treated her quite kindly.	И родные его, в общем-то, привечали Конни.
She knew that the kindliness indicated a lack of fear, and that these people had no respect for you unless you could frighten them a little.	Возможно потому, что не боялись ее. Но раз не боялись, значит, и не уважали.
But again she had no contact.	И с родней мужа у Конни не складывалось никаких отношений.
She let them be kindly and disdainful, she let them feel they had no need to draw their steel in readiness.	Пусть говорят ей любезности, пусть едва скрывают снисходительное высокомерие -опасаться ее не стоит, так что острый булат их злословия может почивать в ножнах.
She had no real connexion with them.	Ведь Конни, по сути дела, отстояла от них далеко-далеко.
Time went on. Whatever happened, nothing happened, because she was so beautifully out of contact.	Время шло, что-то происходило вокруг, но для Конни ничего не менялось, она так замечательно самоустранилась от всего окружающего мира.
She and Clifford lived in their ideas and his books.	Жили они с Клиффордом среди литературных замыслов.
She entertained...there were always people in the house.	Скучать Конни не доводилось: в доме почти всегда были гости.
Time went on as the clock does, half past eight instead of half past seven.	Тик-так, тик-так, тикали дни и недели, только они явно спешили...
Chapter 3	3
Connie was aware, however, of a growing restlessness. Out of her disconnexion, a restlessness was taking possession of her like madness.	Конни стала замечать, как в душе все растет и растет беспокойство, оно заполняло пустоту, завладевало ее разумом и телом.
It twitched her limbs when she didn't want to twitch them, it jerked her spine when she didn't want to jerk upright but preferred to rest comfortably.	Вдруг, вопреки желанию, начинали дергаться руки и ноги. Или словно током било в спину, и Конни вытягивалась в струнку, хотя ей хотелось развалиться в кресле.

It thrilled inside her body, in her womb, somewhere, till she felt she must jump into water and swim to get away from it; a mad restlessness.	Или начинало щекотать где-то во чреве, и нет никакого спасения, разве что прыгнуть в реку или озеро и уплыть от щекотливой дрожи прочь. Наваждение!
It made her heart beat violently for no reason. And she was getting thinner. It was just restlessness.	Или вдруг отчаянно заколотится сердце - ни с того ни с сего. Конни еще больше похудела и осунулась. Наваждение!
She would rush off across the park, abandon Clifford, and lie prone in the bracken.	Вдруг вскочит и бросится по парку - прочь от Клиффорда, - упадет ничком в зарослях папоротника.
To get away from the house...she must get away from the house and everybody. The work was her one refuge, her sanctuary.	Только бы подальше от дома, подальше ото всех. В лесу обретала она и приют и уединение.
But it was not really a refuge, a sanctuary, because she had no connexion with it. It was only a place where she could get away from the rest.	Впрочем, приют ли? Ведь и с ним ничто ее не связывало: скорее, в лесу ей удавалось спрятаться от всех и вся.
She never really touched the spirit of the wood itself...if it had any such nonsensical thing.	А к истинной душе леса, если вообще о ней уместно говорить, Конни так и не прикоснулась.
Vaguely she knew herself that she was going to pieces in some way.	Она смутно чувствовала: в ней зреет какой-то разлад.
Vaguely she knew she was out of connexion: she had lost touch with the substantial and vital world.	Она смутно понимала: жизнь, люди - точно за стеклянной стеной. Не проникают сквозь нее живительные силы!
Only Clifford and his books, which did not exist...which had nothing in them!	Рядом лишь Клиффорд и его книги - бесплотные миражи, то есть - пустота.
Void to void.	Куда ни кинь - лишь пустота.
Vaguely she knew.	Конни это чувствовала и понимала, но смутно. Что же делать?
But it was like beating her head against a stone.	Стену лбом не прошибешь.
Her father warned her again: 'Why don't you get yourself a beau, Connie?	Снова намекал отец: - А что б тебе ухажера завести, а?
Do you all the good in the world.'	Познала б все радости жизни.
That winter Michaelis came for a few days. He was a young Irishman who had already made a large fortune by his plays in America.	В ту зиму на несколько дней в Рагби заезжал Микаэлис, молодой ирландец-драматург, сколотивший состояние в Америке.
He had been taken up quite enthusiastically for a time by smart society in London, for he wrote smart society plays.	Некогда его с восторгом принимали в лучших домах Лондона. Как же! Ведь его пьесы о них, аристократах.
Then gradually smart society realized that it had been made ridiculous at the hands of a down-at-heel Dublin street-rat, and revulsion came.	Со временем в лучших домах поняли, что их просто-напросто высмеял дублинский мальчишка из самых что ни на есть низов общества.
Michaelis was the last word in what was caddish and bounderish.	И его возненавидели. В разговоре его имя стало олицетворять хамство и ограниченность.

He was discovered to be anti-English, and to the class that made this discovery this was worse than the dirtiest crime.	Вдруг выяснилось, что настроения у него -антианглийские. Для некогда поднявших его на щит аристократов это было самым страшным преступлением.
He was cut dead, and his corpse thrown into the refuse can.	Итак, высшее общество морально казнило Микаэлиса и выбросило труп на помойку.
Nevertheless Michaelis had his apartment in Mayfair, and walked down Bond Street the image of a gentleman, for you cannot get even the best tailors to cut their low-down customers, when the customers pay.	Сам же драматург преспокойно жил в престижнейшем районе Лондона, одевался как истинный джентльмен (не запретишь ведь лучшим портным шить и для подонков, если те хорошо платят).
Clifford was inviting the young man of thirty at an inauspicious moment in thyoung man's career.	Приглашение от Клиффорда Микаэлис получил в самый неблагоприятный момент за все тридцать лет жизни.
Yet Clifford did not hesitate.	Причем Клиффорд послал приглашение, не колеблясь!
Michaelis had the ear of a few million people, probably; and, being a hopeless outsider, he would no doubt be grateful to be asked down to Wragby at this juncture, when the rest of the smart world was cutting him.	В ту пору к мнению Микаэлиса прислушивались еще миллионы людей. В лихую для себя годину он, несомненно, будет рад-радешенек погостить в Рагби, ведь для него закрыты все остальные "приличные" дома.
Being grateful, he would no doubt do Clifford good' over there in America.	И уж конечно, он потом отблагодарит Клиффорда, вернувшись в Америку.
Kudos!	Деньги! Слава!
A man gets a lot of kudos, whatever that may be, by being talked about in the right way, especially 'over there'.	И то, и другое - что пожелаешь - придет, если о тебе в нужную минуту, в нужном месте замолвят словечко, особенно там, за океаном.
Clifford was a coming man; and it was remarkable what a sound publicity instinct he had.	Молодой, подающий надежды писатель вдруг обнаружил огромную, совершенно подсознательную и глубоко коренящуюся тягу к известности.
In the end Michaelis did him most nobly in a play, and Clifford was a sort of popular hero.	В конце концов Микаэлис поступил очень великодушно: вывел Клиффорда в очередной своей пьесе, тем самым прославив.
Till the reaction, when he found he had been made ridiculous.	Не сразу сообразил Клиффорд, что драматург высмеял и его.
Connie wondered a little over Clifford's blind, imperious instinct to become known: known, that is, to the vast amorphous world he did not himself know, and of which he was uneasily afraid; known as a writer, as a first-class modern writer.	Конни не понимала, откуда у мужа такое слепое, подсознательное стремление -прославиться. Важнее ничего не существовало. Зачем ему слава в этом безалаберном мире, которого он толком не знал и боялся, не ожидая добра. В этом мире его, однако, почитали писателем, причем писателем первоклассным и весьма современным.

Connie was aware from successful, old, hearty, bluffing Sir Malcolm, that artists did advertise themselves, and exert themselves to put their goods over.	Конни вспомнила слова своего удачливого, грубого и простодушного отца: кто к искусству причастен, непременно должен себя в лучшем виде представить, да еще и все "прелести" напоказ выставить.
But her father used channels ready-made, used by all the other R. A.s who sold their pictures.	Но сам отец, как и его друзья-художники, поторговывавшие своими холстами, довольствовался доступной рекламой.
Whereas Clifford discovered new channels of publicity, all kinds.	Клиффорд же изыскивал все новые, неочевидные способы - только чтоб о нем узнали.
He had all kinds of people at Wragby, without exactly lowering himself.	Он принимал в Рагби самых разных людей и ни перед одним, в общем-то, не пресмыкался.
But, determined to build himself a monument of a reputation quickly, he used any handy rubble in the making.	Но уж если вознамерился воздвигнуть в одночасье памятник своему писательскому таланту, не погнушаешься и за малым камушком нагнуться.
Michaelis arrived duly, in a very neat car, with a chauffeur and a manservant.	Микаэлис не заставил себя ждать, приехал на красивой машине, с шофером, и слугой.
He was absolutely Bond Street!	Джентльмен с головы до пят!
But at right of him something in Clifford's county soul recoiled.	У Клиффорда, привыкшего не к столичному лоску, а к простой деревенской жизни, шевельнулось в душе неприятное чувство.
He wasn't exactly... not exactly...in fact, he wasn't at all, well, what his appearance intended to imply.	Что-то притворное, нет, пожалуй, даже лживое угадывалось во внешности гостя. Под холеной личиной скрывалась совсем иная суть.
To Clifford this was final and enough.	Клиффорду этого было достаточно - выводы он делал категорично.
Yet he was very polite to the man; to the amazing success in him.	Тем не менее к гостю отнесся очень уважительно. И тот был просто очарован.
The bitch-goddess, as she is called, of Success, roamed, snarling and protective, round the half-humble, half-defiant Michaelis' heels, and intimidated Clifford completely: for he wanted to prostitute himself to the bitch-goddess, Success also, if only she would have him.	Подле него, тишайше-нижайше ироничнейшего, виляла хвостом, то рыча, то ощериваясь, Удача. И благоговеющему Клиффорду так захотелось почесать ей за ухом, подружиться -вот только, не ровен час, укусит.
Michaelis obviously wasn't an Englishman, in spite of all the tailors, hatters, barbers, booters of the very best quarter of London. No, no, he obviously wasn't an Englishman: the wrong sort of flattish, pale face and bearing; and the wrong sort of grievance.	Как ни обряжали, ни обували, ни холили Микаэлиса моднейшие лондонские портные, башмачники, шляпники, цирюльники, на англичанина он решительно не походил. Совершенно не походил! Не то лицо - бледное, вялое и печальное. Не та печаль - не подобающая истинному джентльмену. Читалась на этом лице помимо печали еще и озлобленность.
He had a grudge and a grievance: that was obvious to any true-born English gentleman, who would scorn to let such a thing appear blatant in his own demeanour.	А ведь и слепому ясно, что истинный, рожденный и взращенный в Англии джентльмен сочтет ниже своего достоинства выказывать подобные чувства.

Poor Michaelis had been much kicked, so that he had a slightly tail-between-the-legs look even now.	Бедняге Микаэлису досталось изрядно пинков и тычков, поэтому вид у него был чуть затравленный.
He had pushed his way by sheer instinct and sheerer effrontery on to the stage and to the front of it, with his plays.	Он выбился "в люди" благодаря безошибочному чутью и поразительному бесстыдству в пьесах, завоевавших теперь подмостки.
He had caught the public.	Публика валила валом.
And he had thought the kicking days were over.	Казалось, все пинки и тычки - в прошлом...
Alas, they weren't...	Увы, так только казалось.
They never would be.	Никогда им не суждено кончиться.
For he, in a sense, asked to be kicked.	Микаэлис зачастую сам лез на рожон.
He pined to be where he didn't belong... among the English upper classes.	Тянулся к высшему обществу, где ему совсем не место.
And how they enjoyed the various kicks they got at him!	Ах, с каким удовольствием английские светские львы и львицы набрасывались на драматурга!
And how he hated them!	И как люто он их ненавидел!
Nevertheless he travelled with his manservant and his very neat car, this Dublin mongrel.	Тем не менее этот выходец из дублинской черни ездил с собственным шофером и со слугой!
There was something about him that Connie liked.	А Конни в нем даже что-то понравилось.
He didn't put on airs to himself, he had no illusions about himself.	Он не заносился, прекрасно сознавая свое положение.
He talked to Clifford sensibly, briefly, practically, about all the things Clifford wanted to know.	С Клиффордом беседовал толково, немногословно и обо всем, что того интересовало.
He didn't expand or let himself go.	Говорил сдержанно, не увлекался, понимал, что пригласили его в Рагби, поскольку заинтересованы в нем.
He knew he had been asked down to Wragby to be made use of, and like an old, shrewd, almost indifferent business man, or big-business man, he let himself be asked questions, and he answered with as little waste of feeling as possible.	И как многоопытный и прозорливый, но в данном случае почти бескорыстный делец, если не сказать - воротила, он любезно выслушивал вопросы и, не тратясь душой, спокойно отвечал.
'Money!' he said. 'Money is a sort of instinct.	- Что деньги? - говорил он. - Страсть к деньгам у человека в крови. Это свойство человеческой натуры, и от вас ничего не зависит. И страсть эта- не единичный приступ, а болезнь всего вашего существа, долгая и изнурительная.
It's a sort of property of nature in a man to make money. It's nothing you do. It's no trick you play.	Вы начала делать деньги и уже не остановитесь.
It's a sort of permanent accident of your own nature; once you start, you make money, and you go on; up to a point, I suppose.'	Впрочем, у каждого свой предел.
'But you've got to begin,' said Clifford.	- Но важно начать, - вставил Клиффорд.

'Oh, quite!	- Безусловно!
You've got to get in. You can do nothing if you are kept outside.	Пока не "заразились", ничего у вас не выйдет.
You've got to beat your way in. Once you've done that, you can't help it.'	А как на эту дорожку встанете, так все - вас понесет по течению.
'But could you have made money except by plays?' asked Clifford.	- А могли бы вы зарабатывать иначе, не пьесами? - полюбопытствовал Клиффорд.
'Oh, probably not!	- Скорее всего, нет.
I may be a good writer or I may be a bad one, but a writer and a writer of plays is what I am, and I've got to be.	Плох ли, хорош ли, но я писатель, драматург, это мое призвание.
There's no question of that.'	Поэтому ответ однозначен.
'And you think it's a writer of popular plays that you've got to be?' asked Connie.	- И что же, ваше призвание - быть именно популярным драматургом? - спросила Конни.
'There, exactly!' he said, turning to her in a sudden flash. 'There's nothing in it! There's nothing in popularity.	- Вот именно! - мгновенно повернувшись к ней, ответил Микаэлис. - Но эта популярность -мираж, и только.
There's nothing in the public, if it comes to that.	Мираж и сама публика, если на то пошло.
There's nothing really in my plays to make them popular.	И мои пьесы тоже мираж, в них нет ничего особенного.
It's not that.	Дело в другом.
They just are like the weather...the sort that will have to be...for the time being.'	Как с погодой: какой суждено быть, такая и установится.
He turned his slow, rather full eyes, that had been drowned in such fathomless disillusion, on Connie, and she trembled a little.	В чуть навыкате глазах у него таилось бездонное, безнадежное разочарование. Вот он медленно поднял взгляд на Конни, и она вздрогнула.
He seemed so old...endlessly old, built up of layers of disillusion, going down in him generation after generation, like geological strata; and at the same time he was forlorn like a child.	Микаэлис вдруг представился ей очень старым, безмерно старым; в нем будто запечатлелись пласты разных эпох и поколений, пласты разочарования. И в то же время он походил на обездоленного ребенка.
An outcast, in a certain sense; but with the desperate bravery of his rat-like existence.	Да, в каком-то смысле он изгой. Но чувствовалась в нем и отчаянная храбрость - как у загнанной в угол крысы.
'At least it's wonderful what you've done at your time of life,' said Clifford contemplatively.	- И все же за свою жизнь вы сделали очень и очень много, - задумчиво произнес Клиффорд.
'I'm thirty...yes, I'm thirty!' said Michaelis, sharply and suddenly, with a curious laugh; hollow, triumphant, and bitter.	- Мне уже тридцать... да, тридцать! - воскликнул Микаэлис и вдруг, непонятно почему, глухо рассмеялся. Слышались в его смехе и торжество, и горечь.
'And are you alone?' asked Connie.	- Вы одиноки? - спросила Конни.
How do you mean?	- То есть?
Do I live alone?	Живу ли я один?

I've got my servant.	У меня есть слуга, грек, как он утверждает, и совершенный недотепа.
He's a Greek, so he says, and quite incompetent.	Но я к нему привык.
But I keep him.	Собираюсь жениться.
And I'm going to marry.	Да, жениться необходимо!
Oh, yes, I must marry.' 'It sounds like going to have your tonsils cut,' laughed Connie. 'Will it be an effort?'	- Вы словно об удалении гланд говорите! -улыбнулась Конни. - Неужто жениться так тягостно?
He looked at her admiringly. 'Well, Lady Chatterley, somehow it will! I find... excuse me...	Микаэлис восхищенно взглянул на нее. - Вы угадали, леди Чаттерли! Выбор - страшное бремя!
I find I can't marry an Englishwoman, not even an Irishwoman...'	Простите, но меня не привлекают ни англичанки, ни даже ирландки.
'Try an American,' said Clifford.	- Возьмите в жены американку, - посоветовал Клиффорд.
'Oh, American!' He laughed a hollow laugh. 'No, I've asked my man if he will find me a Turk or something...something nearer to the Oriental.'	- Американку! - глухо рассмеялся Микаэлис. -Нет уж, я попросил слугу, чтобы он мне турчанку нашел или какую-нибудь женщину с Востока.
Connie really wondered at this queer, melancholy specimen of extraordinary success; it was said he had an income of fifty thousand dollars from America alone.	Конни надивиться не могла на это дитя сногсшибательной удачи: такой необычный, такой задумчивый и печальный... Поговаривали, что только постановки в Америке сулят ему пятьдесят тысяч долларов ежегодно.
Sometimes he was handsome: sometimes as he looked sideways, downwards, and the light fell on him, he had the silent, enduring beauty of a carved ivory Negro mask, with his rather full eyes, and the strong queerly-arched brows, the immobile, compressed mouth; that momentary but revealed immobility, an immobility, a timelessness which the Buddha aims at, and which Negroes express sometimes without ever aiming at it; something old, old, and acquiescent in the race!	Порой он казался ей красивым: склоненное в профиль лицо его напоминало африканскую маску слоновой кости - чуть навыкате глаза, рельефные дуги волевых бровей, застывшие неулыбчивые губы. И в неподвижности этой - несуетная созерцательность, отрешенность от времени. Таким намеренно изображают Будду. А в африканских масках никакой намеренности -все естественно и просто - в них извечное смирение целой расы.
Aeons of acquiescence in race destiny, instead of our individual resistance.	Сколько же ей уготовано судьбой терпеть и смиряться! Иное дело - мы: всяк сам по себе, топорщится, противится судьбе.
And then a swimming through, like rats in a dark river.	Барахтаемся, точно крысы в омуте, пытаемся выплыть.
Connie felt a sudden, strange leap of sympathy for him, a leap mingled with compassion, and tinged with repulsion, amounting almost to love.	Конни вдруг захлестнула волна жалости к этому человеку, странная, брезгливая жалость, но столь великая, что впору сравнить с любовью.
The outsider!	Изгой!
The outsider!	Ведь он же изгой!
And they called him a bounder!	"Нахал", "пройдоха" - бросали ему в лицо.

How much more bounderish and assertive Clifford looked!	Да в Клиффорде в сто раз больше и самомнения и нахальства!
How much stupider!	Да и глупости тоже!
Michaelis knew at once he had made an impression on her.	Микаэлис быстро смекнул, что покорил хозяйку дома.
He turned his full, hazel, slightly prominent eyes on her in a look of pure detachment.	И во взгляде больших карих глаз засквозила отстраненность.
He was estimating her, and the extent of the impression he had made.	Он хладнокровно оценивал Конни, равно как и впечатление, которое на нее произвел.
With the English nothing could save him from being the eternal outsider, not even love.	С англичанкой даже в любви он навечно обречен оставаться изгоем.
Yet women sometimes fell for him...Englishwomen too.	Женщины, однако, нередко льнули к нему. В том числе и англичанки.
He knew just where he was with Clifford. They were two alien dogs which would have liked to snarl at one another, but which smiled instead, perforce.	С Клиффордом Микаэлис держался независимо и раскованно, смекнув, что и этот - такой же чужак в аристократической стае. Им более по душе рычать друг на друга, нежели улыбаться. Но обстоятельства сильнее.
But with the woman he was not quite so sure.	С Конни он не был столь самоуверен.
Breakfast was served in the bedrooms; Clifford never appeared before lunch, and the dining-room was a little dreary.	Завтракали они в покоях - в столовой Клиффорд обычно появлялся лишь к обеду, а в утренний час там было не очень-то уютно.
After coffee Michaelis, restless and ill-sitting soul, wondered what he should do.	После кофе Микаэлис - непоседа и суетник -затосковал, не зная, чем заняться.
It was a fine November...day fine for Wragby.	Стоял чудесный ноябрьский день... чудесный, конечно, по меркам Рагби.
He looked over the melancholy park.	Микаэлис загляделся на печальный парк.
My God!	Господи!
What a place!	Какая красота!
He sent a servant to ask, could he be of any service to Lady Chatterley: he thought of driving into Sheffield.	Микаэлис послал слугу узнать, нельзя ли чем услужить леди Чаттерли - он собирается поехать в Шеффилд.
The answer came, would he care to go up to Lady Chatterley's sitting-room.	Слуга вернулся с ответом: хозяйка просит пожаловать к ней в гостиную.
Connie had a sitting-room on the third floor, the top floor of the central portion of the house.	Гостиная Конни располагалась на верхнем этаже в центральной части дома.
Clifford's rooms were on the ground floor, of course.	Покои и гостиная Клиффорда, разумеется, на первом.
Michaelis was flattered by being asked up to Lady Chatterley's own parlour.	Микаэлису польстило приглашение в апартаменты хозяйки.
He followed blindly after the servant...he never noticed things, or had contact with Isis surroundings.	Ничего не замечая вокруг, пошел он за слугой... Впрочем, он вообще ничего не замечал и с окружением не соприкасался.

In her room he did glance vaguely round at the fine German reproductions of Renoir and C^anne.	В гостиной он осмотрелся, приметил отличные немецкие копии Ренуара и Сезанна на стенах.
'It's very pleasant up here,' he said, with his queer smile, as if it hurt him to smile, showing his teeth. 'You are wise to get up to the top.'	- Как у вас здесь хорошо, - похвалил он и осклабился. Странная у него улыбка - точно болезненный оскал. - Умно вы поступили, наверху устроились.
'Yes, I think so,' she said.	- Да, здесь лучше, - согласилась она.
Her room was the only gay, modern one in the house, the only spot in Wragby where her personality was at all revealed.	И впрямь: во всем доме лишь ее комната не была безнадежно уныла и старомодна. Лишь в ее комнате запечатлелся характер хозяйки.
Clifford had never seen it, and she asked very few people up.	Клиффорд ее вообще не видел, да и не многих гостей приглашала Конни к себе наверх.
Now she and Michaelis sit on opposite sides of the fire and talked.	Они с Микаэлисом сели слева и справа от камина и затеяли разговор.
She asked him about himself, his mother and father, his brothers...other people were always something of a wonder to her, and when her sympathy was awakened she was quite devoid of class feeling.	Она расспрашивала его о семье, о нем самом. Люди, казалось, всегда несли с собой чудо, и уж коль скоро они пробуждали в Конни сочувствие, не все ли равно, к какому классу принадлежат.
Michaelis talked frankly about himself, quite frankly, without affectation, simply revealing his bitter, indifferent, stray-dog's soul, then showing a gleam of revengeful pride in his success.	Микаэлис говорил совершенно откровенно, но не играл на чувствах собеседницы. Он просто открывал ей свою разочарованную и усталую, как у бездомного пса душу, иногда чуть обнажая уязвленную гордыню.
'But why are you such a lonely bird?' Connie asked him; and again he looked at her, with his full, searching, hazel look.	- Вы - словно птица, отбившаяся от стаи. Почему так? - спросила Конни. И снова большие карие глаза пристально глядят на нее.
'Some birds are that way,' he replied. Then, with a touch of familiar irony: 'but, look here, what about yourself? Aren't you by way of being a lonely bird yourself?'	- А не все птицы стаи держатся, - ответил он и прибавил с уже знакомой иронией: - Вот вы, например? Вы же тоже сами по себе.
Connie, a little startled, thought about it for a few moments, and then she said: 'Only in a way! Not altogether, like you!'	Слова эти смутили Конни, и она не сразу нашла, что ответить. - Далеко не во всем, не то что вы.
'Am I altogether a lonely bird?' he asked, with his queer grin of a smile, as if he had toothache; it was so wry, and his eyes were so perfectly unchangingly melancholy, or stoical, or disillusioned or afraid.	- А я, выходит, безнадежный одиночка? - спросил он, снова осклабившись и сморщившись, как от боли. Лишь в глазах на исказившемся лице все та же грусть, или же смирение перед судьбой, или разочарование, или даже страх.
'Why?' she said, a little breathless, as she looked at him. 'You are, aren't you?'	- Конечно! - У Конни даже захватило дух, когда она взглянула на него. - Конечно, одиночка.
She felt a terrible appeal coming to her from him, that made her almost lose her balance.	Сколь велик зов его плоти! Конни с трудом сохранила спокойствие.
'Oh, you're quite right!' he said, turning his head away, and looking sideways, downwards, with that strange immobility of an old race that is hardly here in our present day.	- Вы совершенно правы! - ответил он, отвел взор, опустил глаза, лицо же оставалось неподвижным, как древняя маска древней расы, которой ныне уже нет. Микаэлис отстранился и замкнулся.

It was that that really made Connie lose her power to see him detached from herself.	От этого, именно от этого лишилась Конни спокойствия.
He looked up at her with the full glance that saw everything, registered everything.	Вдруг он снова поднял голову, посмотрел ей прямо в лицо: ничто не укроется от такого взгляда, каждую мелочь приметит.
At the same time, the infant crying in the night was crying out of his breast to her, in a way that affected her very womb.	И в то же время словно малое дитя воззвало к ней среди беспросветной ночи. И глас, рвущийся из его сердца, отозвался у Конни во чреве.
'It's awfully nice of you to think of me,' he said laconically.	- Спасибо за то, что думаете обо мне, - только и сказал он.
'Why shouldn't I think of you?' she exclaimed, with hardly breath to utter it.	- Отчего же мне не думать?! - едва слышно с чувством произнесла она.
He gave the wry, quick hiss of a laugh.	Микаэлис криво усмехнулся, будто хмыкнул.
'Oh, in that way!...May I hold your hand for a minute?' he asked suddenly, fixing his eyes on her with almost hypnotic power, and sending out an appeal that affected her direct in the womb.	- Ах, вон, значит, как!.. Позвольте руку! -вдруг попросил он и взглянул на нее, вмиг подчинив своей воле, и снова мольба плоти мужской достигла плоти женской.
She stared at him, dazed and transfixed, and he went over and kneeled beside her, and took her two feet close in his two hands, and buried his face in her lap, remaining motionless.	Она смотрела на него зачарованно, неотрывно, а он опустился на колени, обнял ее ноги, зарылся лицом в ее колени и застыл.
She was perfectly dim and dazed, looking down in a sort of amazement at the rather tender nape of his neck, feeling his face pressing her thighs.	Потрясенная Конни как в тумане видела мальчишески трогательный затылок Микаэлиса, чувствовала, как приник он лицом к ее бедрам.
In all her burning dismay, she could not help putting her hand, with tenderness and compassion, on the defenceless nape of his neck, and he trembled, with a deep shudder.	Смятение огнем полыхало в душе, но почти помимо своей воли Конни вдруг нежно и жалостливо погладила такой беззащитный затылок.
Then he looked up at her with that awful appeal in his full, glowing eyes.	Микаэлис вздрогнул всем телом. Потом взглянул на нее: большие глаза горят, в них та же страстная мольба.
She was utterly incapable of resisting it.	И нет сил противиться.
From her breast flowed the answering, immense yearning over him; she must give him anything, anything.	В каждом ударе ее сердца - ответ истомившейся души: отдам тебе всю себя, всю отдам.
He was a curious and very gentle lover, very gentle with the woman, trembling uncontrollably, and yet at the same time detached, aware, aware of every sound outside.	Непривычны оказались для нее его ласки, но Микаэлис обращался с ней очень нежно, чутко; он дрожал всем телом, предаваясь страсти, но даже в эти минуты чувствовалась его отстраненность, он будто прислушивался к каждому звуку извне.
To her it meant nothing except that she gave herself to him.	Для Конни, впрочем, это было неважно. Главное, она отдалась, отдалась ему!
And at length he ceased to quiver any more, and lay quite still, quite still. Then, with dim, compassionate fingers, she stroked his head, that lay on her breast.	Но вот он больше не дрожит, лежит рядом тихо-тихо, голова его покоится у нее на груди. Еще полностью не придя в себя, она снова сочувственно погладила его по голове.

When he rose, he kissed both her hands, then both her feet, in their suхde slippers, and in silence went away to the end of the room, where he stood with his back to her. There was silence for some minutes.	Микаэлис поднялся, поцеловал ей руки, ступни в замшевых шлепанцах. Молча отошел к дальней стене, остановился, не поворачиваясь к Конни лицом.
Then he turned and came to her again as she sat in her old place by the fire.	Потом вернулся к ней - Конни уже сидела на прежнем месте подле камина.
'And now, I suppose you'll hate me!' he said in a quiet, inevitable way.	- Ну, теперь вы, очевидно, ненавидите меня? -спросил он спокойно, пожалуй, даже обреченно.
She looked up at him quickly.	Конни встрепенулась, взглянула на него.
'Why should I?' she asked.	- За что же?
'They mostly do,' he said; then he caught himself up. 'I mean...a woman is supposed to.'	- Почти все ненавидят... потом. - И тут же спохватился. - Это вообще присуще женщине.
This is the last moment when I ought to hate you,' she said resentfully.	- Ненависти к вам у меня никогда не будет.
'I know!	- Знаю!
I know!	Знаю!
It should be so!	Иначе и быть не может!
You're frightfully good to me...' he cried miserably.	Вы ко мне так добры, что даже страшно! -вскричал он горестно.
She wondered why he should be miserable. 'Won't you sit down again?' she said.	"С чего бы ему горевать?" - подумала Конни. -Может, присядете? - предложила она.
He glanced at the door.	Микаэлис покосился на дверь.
'Sir Clifford!' he said, 'won't he...won't he be...?'	- А как сэр Клиффорд?.. - начал он. - Ведь ему... ведь он... - и запнулся, подбирая слова.
She paused a moment to consider. 'Perhaps!' she said.	- Ну и пусть! - бросила Конни и взглянула ему в лицо.
And she looked up at him. I don't want Clifford to know not even to suspect.	- Я не хочу, чтоб он знал или даже подозревал что-то...
It would hurt him so much.	Не хочу огорчать его.
But I don't think it's wrong, do you?'	По-моему, ничего плохого я не делаю, а как по-вашему?
'Wrong! Good God, no!	- Господи, что ж тут плохого!
You're only too infinitely good to me...I can hardly bear it.'	Вы просто бесконечно добры ко мне... Невыносимо добры.
He turned aside, and she saw that in another moment he would be sobbing.	Он отвернулся, и она поняла, что вот-вот он расплачется.
'But we needn't let Clifford know, need we?' she pleaded. 'It would hurt him so. And if he never knows, never suspects, it hurts nobody.'	- Не нужно, чтоб Клиффорд знал, правда? - уже просила Конни. - Он очень расстроится, а не узнает - ничего и не заподозрит. И никому не будет плохо.

'Me!' he said, almost fiercely; 'he'll know nothing from me! You see if he does.	- От меня, - взорвался вдруг Микаэлис, - он уж во всяком случае никогда ничего не узнает! Никогда!
Me give myself away!	Не стану ж я себя выдавать?
Ha! Ha!' he laughed hollowly, cynically, at such an idea.	- И он рассмеялся глухо и грубо - его рассмешила сама мысль.
She watched him in wonder.	Конни лишь завороженно смотрела на него.
He said to her: 'May I kiss your hand arid go? I'll run into Sheffield I think, and lunch there, if I may, and be back to tea.	А он продолжал: - Позвольте ручку на прощанье, и я отбуду в Шеффилд. Пообедаю, если удастся, там, а к чаю вернусь.
May I do anything for you?	Что мне для вас сделать?
May I be sure you don't hate me?—and that you won't?'—he ended with a desperate note of cynicism.	И как мне увериться, что у вас нет ко мне ненависти? И не будет потом? - закончил он на отчаянно-бесстыдной ноте.
'No, I don't hate you,' she said. 'I think you're nice.'	- У меня нет к вам ненависти, - подтвердила Конни.
'Ah!' he said to her fiercely, 'I'd rather you said that to me than said you love me!	- Вы мне очень приятны. - Да что там! -продолжал он неистово. - Лучше б вы сказали, что любите меня.
It means such a lot more...Till afternoon then.	Эти слова значат куда больше... Прощаюсь до вечера.
I've plenty to think about till then.'	Мне надо многое обдумать.
He kissed her hands humbly and was gone.	- Он смиренно поцеловал ей руку и ушел.
I don't think I can stand that young man,' said Clifford at lunch.	За обедом Клиффорд заметил: - Что-то мне трудно выносить общество этого молодого человека.
'Why?' asked Connie.	- Почему? - удивилась Конни.
'He's such a bounder underneath his veneer...just waiting to bounce us.'	- За внешним лоском у него душа прохвоста. Только и ждет, когда б ножку подставить.
I think people have been so unkind to him,' said Connie.	- С ним так обходились, - обронила Конни.
'Do you wonder?	- И не удивительно!
And do you think he employs his shining hours doing deeds of kindness?'	Ты думаешь, он день-деньской только добро и творит?
'I think he has a certain sort of generosity.'	- По-моему, он бывает и благороден по-своему.
'Towards whom?'	- К кому это?
'I don't quite know.'	- Наверное не скажу.
'Naturally you don't.	- Конечно, не скажешь.
I'm afraid you mistake unscrupulousness for generosity.'	Не путаешь ли ты благородство с беспринципностью?
Connie paused.	Конни задумалась.
Did she?	Неужели Клиффорд прав?

It was just possible.	Не исключено.
Yet the unscrupulousness of Michaelis had a certain fascination for her.	Конечно, Микаэлис к цели идет любым путем, но даже в этом что-то привлекает.
He went whole lengths where Clifford only crept a few timid paces.	И исходил он ох как немало, а Клиффорд и нескольких жалких шагов не прополз.
In his way he had conquered the world, which was what Clifford wanted to do.	Микаэлис достиг цели, можно сказать, покорил мир, а Клиффорд только мечтает.
Ways and means...?	А какими путями достигается цель?..
Were those of Michaelis more despicable than those of Clifford?	Да и так ли уж пути Микаэлиса грязнее Клиффордовых?
Was the way the poor outsider had shoved and bounced himself forward in person, and by the back doors, any worse than Clifford's way of advertising himself into prominence?	Бедняга пускался во все тяжкие, не мытьем, так катаньем, но добился своего. Чем лучше Клиффорд: чтобы пробраться к славе, не гнушается никакой рекламой.
The bitch-goddess, Success, was trailed by thousands of gasping, dogs with lolling tongues.	Госпожа Удача - ни дать ни взять сука, за которой тысячи кобелей гонятся, вывалив языки, задыхаясь.
The one that got her first was the real dog among dogs, if you go by success!	Кто догонит - тот среди кобелей король.
So Michaelis could keep his tail up.	Так что Микаэлис может гордиться!
The queer thing was, he didn't.	То-то и удивительно, что не гордился.
He came back towards tea-time with a large handful of violets and lilies, and the same hang-dog expression.	Вернулся он к пяти часам с букетами фиалок и ландышей. И снова - как побитый пес.
Connie wondered sometimes if it were a sort of mask to disarm opposition, because it was almost too fixed.	Может, это маска, думала Конни, так легче обескураживать врагов. Только уж больно он привык к этой маске.
Was he really such a sad dog?	А вдруг он и впрямь - побитая грустноглазая собака?
His sad-dog sort of extinguished self persisted all the evening, though through it Clifford felt the inner effrontery.	Так и просидел весь вечер Микаэлис с видом несчастной собаки. Клиффорду за этой маской представлялась суть - дерзость и бесстыдство.
Connie didn't feel it, perhaps because it was not directed against women; only against men, and their presumptions and assumptions.	Конни не чувствовала подобного; возможно, против женщин он не направлял это оружие. А воевал только с мужчинами, с их высокомерием и заносчивостью.
That indestructible, inward effrontery in the meagre fellow was what made men so down on Michaelis.	И вот эту-то неистребимую дерзость, таящуюся за унылой, худосочной личиной, и не могли простить Микаэлису мужчины.
His very presence was an affront to a man of society, cloak it as he might in an assumed good manner.	Само его присутствие оскорбляло светского человека, и оскорбление это не скрыть за ширмой благовоспитанности.
Connie was in love with him, but she managed to sit with her embroidery and let the men talk, and not give herself away.	Конни влюбилась, но ничем себя не выдала; в беседу мужчин она не вмешивалась, занялась вышивкой.

As for Michaelis, he was perfect; exactly the same melancholic, attentive, aloof young fellow of the previous evening, millions of degrees remote from his hosts, but laconically playing up to them to the required amount, and never coming forth to them for a moment.	И Микаэлису нужно отдать должное: он оставался, как и вчера, грустноглазым, внимательным собеседником, хотя по сути был несказанно далеко от хозяев дома. Он лишь умело подыгрывал беседе, отвечая коротко, но ровно столько, сколько от него ожидалось, не выпячивая свое "я".
Connie felt he must have forgotten the morning.	Конни даже показалось, что он, скорее всего, забыл их утреннюю встречу.
He had not forgotten.	Но он ничего не забыл.
But he knew where he was...in the same old place outside, where the born outsiders are.	Не забыл и где находится. Тут он тоже изгой, что ж, такова участь уродившегося изгоем.
He didn't take the love-making altogether personally.	Утреннюю любовную игру он не принял близко к сердцу.
He knew it would not change him from an ownerless dog, whom everybody begrudges its golden collar, into a comfortable society dog.	Не переменит его это приключение. Как бездомным псом жил, таким и останется. Хоть завидуют его золотому ошейнику, а все одно: не бывать ему комнатной собачонкой.
The final fact being that at the very bottom of his soul he was an outsider, and anti-social, and he accepted the fact inwardly, no matter how Bond-Streety he was on the outside.	В глубине души он сознавал (и смирялся!): в какие павлиньи перья ни рядись, все равно он чужак и в обществе не приживется.
His isolation was a necessity to him; just as the appearance of conformity and mixing-in with the smart people was also a necessity.	Но с другой стороны, внутренняя отрешенность от всех и вся была ему необходима. Ничуть не меньше, чем чисто внешнее единообразие в общении с "благородными" людьми.
But occasional love, as a comfort arid soothing, was also a good thing, and he was not ungrateful.	Редкие любовные связи утешали, успокаивали, словом, влияли на него благотворно, и Микаэлиса не упрекнуть в неблагодарности.
On the contrary, he was burningly, poignantly grateful for a piece of natural, spontaneous kindness: almost to tears.	Напротив, он пылко и растроганно благодарил за малую толику человеческого тепла, нежданной доброты, едва не плача при этом.
Beneath his pale, immobile, disillusioned face, his child's soul was sobbing with gratitude to the woman, and burning to come to her again; just as his outcast soul was knowing he would keep really clear of her.	За бледным, недвижным лицом-маской, запечатлевшим разочарование, таилась детская душа, до слез благодарная ласковой женщине. Нестерпимо хочется побыть с ней еще, а душа изгоя твердила: ты все равно от нее далеко.
He found an opportunity to say to her, as they were lighting the candles in the halname = "note"	Зажигая свечи в зале, он улучил момент и шепнул ей:
'May I come?'	- Можно мне к вам прийти?
'I'll come to you,' she said.	- Я приду сама, - ответила Конни.
'Oh, good!'	- Господи!
He waited for her a long time...but she came.	Он ждал ее долго-долго... но дождался.
He was the trembling excited sort of lover, whose crisis soon came, and was finished.	Ласкал он ее трепетно, возбуждение его быстро нарастало, но так же быстро кончилось.

There was something curiously childlike and defenceless about his naked body: as children are naked.	Странно, голый он походил на подростка: щуплый, беззащитный - такие тела у мальчишек.
His defences were all in his wits and cunning, his very instincts of cunning, and when these were in abeyance he seemed doubly naked and like a child, of unfinished, tender flesh, and somehow struggling helplessly.	Будто вместе с одеждой он расстался со своей броней: умом и хитростью, которая вошла в плоть и кровь. И обнажилось не только его тело, но и душа. Нежный, еще не сформировавшийся плотью ребенок беспомощно барахтается подле нее.
He roused in the woman a wild sort of compassion and yearning, and a wild, craving physical desire.	Да, он вызывал в ней необоримую жалость, но равно и необоримую страсть, желание близости.
The physical desire he did not satisfy in her; he was always come and finished so quickly, then shrinking down on her breast, and recovering somewhat his effrontery while she lay dazed, disappointed, lost.	И близость меж тем не приносила ей радости: Микаэлис слишком быстро возгорался, но так же быстро и затухал - без сил падал к ней на грудь, и мало-помалу к нему возвращалась привычная бесстыдная дерзость. А Конни лежала как в полусне, разочарованная и опустошенная.
But then she soon learnt to hold him, to keep him there inside her when his crisis was over. And there he was generous and curiously potent; he stayed firm inside her, giving to her, while she was active... wildly, passionately active, coming to her own crisis.	Но скоро она научилась управлять его телом; когда он быстро утолял свою страсть, Конни, чувствуя в себе его жаркую, на удивление все еще упругую плоть, не отпускала его, а неистово, со всей нерастраченной пылкостью брала на себя ведущую роль, а он благодарно поддавался, уступая ее страсти. Так она достигала высшей точки блаженства.
And as he felt the frenzy of her achieving her own orgasmic satisfaction from his hard, erect passivity, he had a curious sense of pride and satisfaction.	А он, видя, что даже в пассивном положении способен удовлетворить женщину, сам, как ни странно, бывал горд и удовлетворен.
'Ah, how good!' she whispered tremulously, and she became quite still, clinging to him.	- Как хорошо! - трепетно шептала она, затихала и приникала к нему.
And he lay there in his own isolation, but somehow proud.	А он лежал такой близкий и такой далекий, довольный собой.
He stayed that time only the three days, and to Clifford was exactly the same as on the first evening; to Connie also.	В тот раз он гостил у них три дня, и Клиффорд не заметил в нем никаких перемен. Не заметила бы и Конни.
There was no breaking down his external man.	Маску Микаэлис носил безупречно.
He wrote to Connie with the same plaintive melancholy note as ever, sometimes witty, and touched with a queer, sexless affection.	Он писал ей письма, все на той же грустно-усталой ноте, порой остроумные, порой трогавшие странной привязанностью без намека на плотское.
A kind of hopeless affection he seemed to feel for her, and the essential remoteness remained the same.	По-прежнему он был раздвоен: с одной стороны, безнадежно тянулся к Конни, с другой - оставался далеким и одиноким.
He was hopeless at the very core of him, and he wanted to be hopeless.	Какая-то безысходность таилась у него в душе, и он не торопился с ней расстаться, возродив надежду.

He rather hated hope. 'Une immense espmance a traversи la terre', he read somewhere, and his comment was:'—and it's darned-well drowned everything worth having.'	Скорее наоборот, он ненавидел самое надежду. "Огромной волной катит по земле надежда", -вычитал он где-то и заметил: "И гонит на пути все достойное и желанное".
Connie never really understood him, but, in her way, she loved him.	Конни толком не понимала его, хотя по-своему любила.
And all the time she felt the reflection of his hopelessness in her.	Впрочем, безысходность Микаэлиса подавляла ее чувства.
She couldn't quite, quite love in hopelessness.	Нельзя без оглядки любить разуверившегося человека.
And he, being hopeless, couldn't ever quite love at all.	А уж он и подавно никогда никого не любил.
So they went on for quite a time, writing, and meeting occasionally in London.	Так и тянулась их связь несколько времени -письма да редкие встречи в Лондоне.
She still wanted the physical, sexual thrill she could get with him by her own activity, his little orgasm being over.	Она по-прежнему получала удовлетворение, истинное трепетное наслаждение, лишь подчинив его тело своему после того, как у него наступала чересчур быстрая разрядка.
And he still wanted to give it her.	И он по-прежнему с гордостью подчинялся ее воле.
Which was enough to keep them connected.	На этом малом, собственно, и держалась их связь. Но Конни доставало и малости.
And enough to give her a subtle sort of self-assurance, something blind and a little arrogant.	У нее появилась уверенность в себе, даже белее -едва заметное довольство собой.
It was an almost mechanical confidence in her own powers, and went with a great cheerfulness.	Уверенность в своих силах, хоть и зиждилась на чистой физиологии, давала огромную радость.
She was terrifically cheerful at Wragby.	Как переменилось ее настроение в Рагби!
And she used all her aroused cheerfulness and satisfaction to stimulate Clifford, so that he wrote his best at this time, and was almost happy in his strange blind way.	Конни радовалась жизни, радовалась пробудившемуся женскому началу. И своим настроением она изо всех сил старалась подвигнуть Клиффорда на самые удачные творения.
He really reaped the fruits of the sensual satisfaction she got out of Michaelis' male passivity erect inside her.	И в ту пору они ему удавались, и он был почти что счастлив в неведении: ведь он пожинал плоды, взращенные на чувственной ниве его супруги, по сути, ею же самой, так как пахарь, равно и орудие его страсти были полностью подвластны Конни.
But of course he never knew it, and if he had, he wouldn't have said thank you!	Но Клиффорд, конечно же, об этом не догадывался. Узнай он, вряд ли похвалил бы жену.
Yet when those days of her grand joyful cheerfulness and stimulus were gone, quite gone, and she was depressed and irritable, how Clifford longed for them again!	Впрочем, когда дни великой радости и подъема ушли (причем безвозвратно!) и Конни вновь сделалась унылой и раздражительной, Клиффорд безмерно тосковал по дням минувшим.

Perhaps if he'd known he might even have wished to get her and Michaelis together again.	Тогда, может быть, даже узнав о связи жены с Микаэлисом, он попросил бы их снова сойтись.
Chapter 4	4
Connie always had a foreboding of the hopelessness of her affair with Mick, as people called him.	Конни предчувствовала, что отношения с Миком (так многие называли Микаэлиса) заведут в тупик.
Yet other men seemed to mean nothing to her.	Однако другие мужчины для нее будто и не существовали.
She was attached to Clifford.	Душой она была привязана к Клиффорду.
He wanted a good deal of her life and she gave it to him.	Он хотел многого: чтобы вся ее жизнь принадлежала ему, и Конни давала, что могла.
But she wanted a good deal from the life of a man, and this Clifford did not give her; could not.	Но она тоже хотела многого от мужчины, с которым живет. Клиффорд этого не давал. Не мог.
There were occasional spasms of Michaelis.	Она довольствовалась редкими, скоротечными ласками Микаэлиса.
But, as she knew by foreboding, that would come to an end.	Но предчувствие крепло: скоро все кончится.
Mick couldn't keep anything up.	Мик не способен на долгую привязанность.
It was part of his very being that he must break off any connexion, and be loose, isolated, absolutely lone dog again.	Он непременно разорвет любую связь: вырваться на свободу - в этом его суть. Отрешится от всех и вся и снова станет бродячим псом.
It was his major necessity, even though he always said: She turned me down!	Без этого ему не прожить. Хотя потом он любил повторять: "Это она меня бросила!"
The world is supposed to be full of possibilities, but they narrow down to pretty few in most personal experience.	На белом свете полным-полно самых заманчивых возможностей, но каждому в жизни выпадает лишь одна-две.
There's lots of good fish in the sea...maybe...but the vast masses seem to be mackerel or herring, and if you're not mackerel or herring yourself you are likely to find very few good fish in the sea.	Много в море самой замечательной рыбы, но попадается все скумбрия да сельдь. И если вы сами не из благородных, то хорошей рыбы встретите в море не много.
Clifford was making strides into fame, and even money. People came to see him. Connie nearly always had somebody at Wragby.	Клиффорд рвался к славе, да и к деньгам тоже.
But if they weren't mackerel they were herring, with an occasional cat-fish, or conger-eel.	К нему часто приезжали, гость в Рагби шел косяком.
There were a few regular men, constants; men who had been at Cambridge with Clifford.	Но все скумбрия да сельдь, редко-редко кто покрупнее да поблагороднее.
There was Tommy Dukes, who had remained in the army, and was a Brigadier-General. 'The army leaves me time to think, and saves me from having to face the battle of life,' he said.	Был и, так сказать, постоянный круг -однокашники Клиффорда по Кембриджу.

There was Charles May, an Irishman, who wrote scientifically about stars.	Томми Дьюкс, он и после войны не оставил армию. Дослужился уже до бригадного генерала. - Служба оставляет мне много времени для раздумий и спасает от битв в жизни повседневной, - говаривал он.
There was Hammond, another writer.	Ирландец Чарльз Мей, он очень умно писал о звездах.
All were about the same age as Clifford; the young intellectuals of the day.	Хаммонд - тоже писатель.
They all believed in the life of the mind.	Все они - ровесники Клиффорда, молодые современные интеллигенты.
What you did apart from that was your private affair, and didn't much matter.	Все они верили, что нужно жить высокодуховно.
No one thinks of inquiring of another person at what hour he retires to the privy.	А остальное - личное дело каждого и значения не имеет. Никому же не придет в голову спрашивать, когда вы ходите в уборную.
It isn't interesting to anyone but the person concerned.	Никого это не интересует, кроме вас.
And so with most of the matters of ordinary life...how you make your money, or whether you love your wife, or if you have 'affairs'. All these matters concern only the person concerned, and, like going to the privy, have no interest for anyone else.	И ко всему в повседневной жизни - бедны вы или богаты, любите ли жену или у вас есть любовница - они относились так же: это дело посторонних интересовать не должно.
'The whole point about the sexual problem,' said Hammond, who was a tall thin fellow with a wife and two children, but much more closely connected with a typewriter, 'is that there is no point to it. Strictly there is no problem.	- Смысл полового вопроса в том, что он бессмыслен, - разглагольствовал тощий, долговязый Хаммонд, супруг, отец двух детей, более породнившийся, однако, с пишущей машинкой, - сам вопрос надуман.
We don't want to follow a man into the w.c., so why should we want to follow him into bed with a woman?	Придет ли кому в голову сопровождать вас в сортир? Так почему же мы должны лезть к вам в постель, когда вы с женщиной?
And therein liehe problem.	Вот и весь вопрос.
If we took no more notice of the one thing than the other, there'd be no problem.	Научиться не замечать половую жизнь, как и прочие естественные отправления, и нет больше никакого вопроса.
It's all utterly senseless and pointless; a matter of misplaced curiosity.'	Все дело в нашем неуместном любопытстве.
'Quite, Hammond, quite!	- Верно, Хаммонд, верно!
But if someone starts making love to Julia, you begin to simmer; and if he goes on, you are soon at boiling point.'...Julia was Hammond's wife.	Представь: кто-то задумал переспать с твоей Джулией, ты небось вскипишь, а перейди он от слов к делу - взорвешься!
'Why, exactly!	- Ну, конечно!
So I should be if he began to urinate in a corner of my drawing-room.	Если кто станет мочиться в углу гостиной -тоже не потерплю.
There's a place for all these things.'	Всему свое место.

'You mean you wouldn't mind if he made love to Julia in some discreet alcove?'	- То есть, соблазни кто Джулию в пристойном будуаре, ты и ухом не поведешь.
Charlie May was slightly satirical, for he had flirted a very little with Julia, and Hammond had cut up very roughly.	Чарли Мей немного язвил - он приударял за женой Хаммонда. Тот грубо отрезал:
Of course I should mind. Sex is a private thing between me and Julia; and of course I should mind anyone else trying to mix in.'	- Наша половая жизнь с Джулией никого не касается. И совать нос я никому не позволю.
'As a matter of fact,' said the lean and freckled Tommy Dukes, who looked much more Irish than May, who was pale and rather fat: 'As a matter of fact, Hammond, you have a strong property instinct, and a strong will to self-assertion, and you want success.	- Вот видишь, Хаммонд, как в тебе развито собственничество, - заметил тщедушный, конопатый Томми Дьюкс, куда больше похожий на ирландца, чем дебелый Мей. - А еще ты жаждешь самоутверждения, успеха.
Since I've been in the army definitely, I've got out of the way of the world, and now I see how inordinately strong the craving for self-assertion and success is in men.	Я до мозга костей человек военный, светскую жизнь со стороны наблюдаю и вижу, как чрезмерна в мужчинах тяга к самоутверждению и успеху.
It is enormously overdeveloped.	Она все затмевает.
All our individuality has run that way.	Силы забирает без остатка.
And of course men like you think you'll get through better with a woman's backing.	Ну, а такие, как ты, считают, что с женщиной под боком быстрее к цели придешь.
That's why you're so jealous.	Оттого и ревнуешь.
That's what sex is to you...a vital little dynamo between you and Julia, to bring success.	Для тебя и постель - генератор успеха.
If you began to be unsuccessful you'd begin to flirt, like Charlie, who isn't successful.	А пойдет успех на убыль - начнешь и жене изменять. Вон, как Чарли: его успех стороной обошел.
Married people like you and Julia have labels on you, like travellers' trunks.	Но на таких, как вы с Джулией, супругах будто ярлычок висит, знаешь, как на чемоданах: собственность такого-то. Вы уже сами себе не принадлежите.
Julia is labelled Mrs Arnold B. Hammond---just like a trunk on the railway that belongs to somebody. And you are labelled Arnold B. Hammond, c/o Mrs Arnold B. Hammond.	Джулия - "собственность Арнольда Б.Хаммонда", а сам он - "собственность госпожи Хаммонд".
Oh, you're quite right, you're quite right! The life of the mind needs a comfortable house and decent cooking. You're quite right.	Да, конечно, ты возразишь, дескать, высокая духовная жизнь требует материального достатка: и уютного жилья, и вкусной пищи.
It even needs posterity.	Даже потомство - и то непременное условие.
But it all hinges on the instinct for success.	И зиждется все на подсознательном стремлении к успеху.
That is the pivot on which all things turn.'	Вокруг этой оси вся наша жизнь вертится.
Hammond looked rather piqued.	Хаммонда эти слова задели.

He was rather proud of the integrity of his mind, and of his not being a time-server.	Он гордился тем, что в своей духовной жизни не шел ни на какие компромиссы со временем.
None the less, he did want success.	Уж приспособленцем-то его не назвать! Хотя от этого ничуть не убыло его стремление к успеху.
'It's quite true, you can't live without cash,' said May. 'You've got to have a certain amount of it to be able to live and get along...even to be free to think you must have a certain amount of money, or your stomach stops you.	- Верно, без денег не проживешь, - вздохнул Мей,- нужен достаток, чтоб жить, развиваться... Даже для того, чтоб беззаботно размышлять о том же достатке. На голодный желудок не поразмышляешь.
But it seems to me you might leave the labels off sex.	А вот что касается собственнических ярлыков, я б не стал их навешивать на отношения мужчин и женщин.
We're free to talk to anybody; so why shouldn't we be free to make love to any woman who inclines us that way?'	Мы беседуем, с кем нам хочется, почему б нам не спать с теми женщинами, которые нам милы?
'There speaks the lascivious Celt,' said Clifford.	- Итак, слово похотливому кельту, - вставил Клиффорд.
'Lascivious! well, why not—?	- Похотливому? Впрочем, что ж в этом плохого?
I can't see I do a woman any more harm by sleeping with her than by dancing with her...or even talking to her about the weather.	По-моему, переспав с женщиной, я обижу ее не более, чем станцевав с нею... или даже просто поговорив о погоде.
It's just an interchange of sensations instead of ideas, so why not?'	Только в разговоре мы обмениваемся суждениями, а в постели - чувствами. Так что ж в этом плохого?
Be as promiscuous as the rabbits!' said Hammond.	- И превратимся в кроликов. Они любой самке рады.
'Why not? What's wrong with rabbits?	- А чем, собственно, тебе не нравятся кролики?
Are they any worse than a neurotic, revolutionary humanity, full of nervous hate?'	Неужто они хуже человеческого племени, всех этих неврастеников и революционеров, исходящих зудом ненависти?
'But we're not rabbits, even so,' said Hammond.	- И все же мы не кролики, - бросил Хаммонд.
'Precisely!	- Вот именно!
I have my mind: I have certain calculations to make in certain astronomical matters that concern me almost more than life or death.	Я обладаю разумом. Я могу производить расчеты астрономических величин, и они для меня едва ли не важнее жизни и смерти.
Sometimes indigestion interferes with me.	Порой меня допекает желудок.
Hunger would interfere with me disastrously.	А голод и вовсе действует губительно.
In the same way starved sex interferes with me.	Так же и изголодавшаяся плоть частенько напоминает о себе.
What then?'	Что же делать?
'I should have thought sexual indigestion from surfeit would have interfered with you more seriously,' said Hammond satirically.	- Твоя плоть, по-моему, больше бунтует не от голода, а от обжорства, - съязвил Хаммонд.

'Not it!	- Только не от обжорства!
I don't over-eat myself and I don't over-fuck myself.	Не терплю излишеств ни в пище, ни с женщинами.
One has a choice about eating too much.	Во всем нужно знать меру.
But you would absolutely starve me.'	Но ты б меня посадил на голодный паек.
'Not at all! You can marry.'	- Зачем же! Я б и тебе советовал жениться.
How do you know I can? It may not suit the process of my mind.	- А откуда ты знаешь, гожусь я для семейной жизни или нет?
Marriage might...and would...stultify my mental processes.	Семейная жизнь подорвет... да что там - сведет на нет мою жизнь духовную.
I'm not properly pivoted that way...and so must I be chained in a kennel like a monk?	Я не могу ограничивать свой мир семьей, не хочу сидеть на привязи и жить монахом!
All rot and funk, my boy.	Все это чушь и суета!
I must live and do my calculations. I need women sometimes.	Мне суждено жить, заниматься астрономией и иногда спать с женщинами.
I refuse to make a mountain of it, and I refuse anybody's moral condemnation or prohibition.	Я отнюдь не такой уж сердцеед, но ничьих осуждений или запретов не потерплю.
I'd be ashamed to see a woman walking around with my name-label on her, address and railway station, like a wardrobe trunk.'	Мне было бы стыдно видеть женщину с ярлыком, на котором значится мое имя, адрес, -словно чемодан с платьем.
These two men had not forgiven each other about the Julia flirtation.	Хаммонд не мог простить Мею флирта с женой, а тот не упускал случая уязвить соперника.
'It's an amusing idea, Charlie,' said Dukes, 'that sex is just another form of talk, where you act the words instead of saying them.	- Ты, Чарли, интересно рассуждаешь, - вступил в разговор Дьюкс, - сравнивая половое общение с разговором. Дескать, в первом случае - дела, во втором - слова.
I suppose it's quite true.	По-моему, ты прав.
I suppose we might exchange as many sensations and emotions with women as we do ideas about the weather, and so on.	И надо как можно полнее обмениваться с женщинами чувствами, ощущениями, ведь можем же мы с ними многословно рассуждать о погоде.
Sex might be a sort of normal physical conversation between a man and a woman.	Так и физическая близость: вроде обыкновенного, только на уровне физиологии, разговора между мужчиной и женщиной.
You don't talk to a woman unless you have ideas in common: that is you don't talk with any interest.	Ведь и словесно ты заговариваешь с ней лишь тогда, когда чувствуешь что-то общее, то есть, нет интереса - нет и разговора.
And in the same way, unless you had some emotion or sympathy in common with a woman you wouldn't sleep with her.	То же самое и с близостью: нет у тебя чувства к женщине, не станешь и спать с ней.
But if you had...'	А уж если чувство появится...

'If you have the proper sort of emotion or sympathy with a woman, you ought to sleep with her,' said May. 'It's the only decent thing, to go to bed with her.	- Если чувство появится, то твой прямой долг -переспать с этой женщиной, - заключил Мей.
Just as, when you are interested talking to someone, the Only decent thing is to have the talk out.	- Поступать иначе просто неприлично.
You don't prudishly put your tongue between your teeth and bite it.	Как и в беседе: если тебе интересно, ты выскажешься, иначе просто неприлично.
You just say out your say.	А что, лучше быть ханжой и помалкивать, прикусив язычок?
And the same the other way.'	Нет уж, лучше, все накопившееся излить.
'No,' said Hammond. 'It's wrong.	Во всех случаях лучше. - Как ты неправ, Мей, -начал Хаммонд.
You, for example, May, you squander half your force with women.	- На твоем же примере докажу. Вот ты тратишь на женщин половину сил.
You'll never really do what you should do, with a fine mind such as yours.	И не совершишь того, что мог бы, ведь у тебя светлая голова.
Too much of it goes the other way.'	Но ты растрачиваешь себя попусту.
'Maybe it does...and too little of you goes that way, Hammond, my boy, married or not.	- Возможно, но ведь и тебе, дорогой мой, больших свершений не видать, хотя ты и женат, и не "растрачиваешься".
You can keep the purity and integrity of your mind, but it's going damned dry.	Только ум твой, праведный и бескомпромиссный, давно высох.
Your pure mind is going as dry as fiddlesticks, from what I see of it. You're simply talking it down.'	И вся твоя праведность и стойкость, насколько я вижу, ушла в слова.
Tommy Dukes burst into a laugh.	Томми Дьюкс рассмеялся:
'Go it, you two minds!' he said. 'Look at me...I don't do any high and pure mental work, nothing but jot down a few ideas.	- Да хватит вам, умники! Посмотрите на меня. Я не ахти какой философ, просто, случается, кое-какие мыслишки записываю.
And yet I neither marry nor run after women.	Я не женат, но и за женщинами не волочусь.
I think Charlie's quite right; if he wants to run after the women, he's quite free not to run too often.	По-моему, Чарли прав: если ему нравятся женщины, пусть спит с ними, часто ли, редко ли -его дело.
But I wouldn't prohibit him from running.	Во всяком случае, я ему запрещать не буду.
As for Hammond, he's got a property instinct, so naturally the straight road and the narrow gate are right for him.	А у Хаммонда возобладал инстинкт собственника, поэтому для него праведность и смирение плоти - главное.
You'll see he'll be an English Man of Letters before he's done.	Погоди, его еще при жизни нарекут Великим английским писателем.
A.B.C. from top to toe.	Все у него четко, ясно и понятно, от А до Я.
Then there's me. I'm nothing. Just a squib.	А взять меня. Ничтожный человек, пустослов...
And what about you, Clifford? Do you think sex is a dynamo to help a man on to success in the world?'	А ты, Клиффорд, как думаешь: постель и впрямь генератор успеха, движитель мужчины в жизни?

Clifford rarely talked much at these times. He never held forth; his ideas were really not vital enough for it, he was too confused and emotional.	В подобных разговорах Клиффорд участвовал редко, стараясь держаться в тени: в этой области его рассуждения маловажны.
Now he blushed and looked uncomfortable.	Теперь же он покраснел и смутился.
'Well!' he said, 'being myself hors de combat, I don't see I've anything to say on the matter.'	- Я, так сказать, hors de combat, человек увечный, вряд ли смогу что-либо сказать по существу.
'Not at all,' said Dukes; 'the top of you's by no means hors de combat. You've got the life of the mind sound and intact.	- Не наговаривай на себя, - вмешался Дьюкс, -голова-то у тебя отнюдь не увечная, ум твой цел-невредим и по-прежнему глубок.
So let us hear your ideas.'	И нам интересно тебя послушать.
'Well,' stammered Clifford, 'even then I don't suppose I have much idea...I suppose marry-and-have-done-with-it would pretty well stand for what I think. Though of course between a man and woman who care for one another, it is a great thing.'	- Право, не знаю, - Клиффорд запнулся. - Не знаю, что и сказать. "Женись, и дело с концом", вот, пожалуй, суть. Ну, а если мужчина и женщина любят друг друга, их близость - великое чудо.
'What sort of great thing?' said Tommy.	- Ну-ка, расскажи о великом чуде, - попросил Томми.
'Oh...it perfects the intimacy,' said Clifford, uneasy as a woman in such talk.	- Близость таких людей много выше близости плотской, - пробормотал Клиффорд, его, как девушку, смущали такие разговоры.
'Well, Charlie and I believe that sex is a sort of communication like speech.	- Ну, вот, например, мы с Чарли считаем, что секс- это форма общения, как речь.
Let any woman start a sex conversation with me, and it's natural for me to go to bed with her to finish it, all in due season.	Случись женщине заговорить со мной на языке интимности, я, естественно, поддержу этот разговор и пересплю с ней, когда время подойдет.
Unfortunately no woman makes any particular start with me, so I go to bed by myself; and am none the worse for it...I hope so, anyway, for how should I know?	К сожалению, женщины не очень-то балуют меня такими разговорами, так что приходится спать одному, что, впрочем, ничуть не хуже. Хотя откуда мне знать, можно лишь предполагать.
Anyhow I've no starry calculations to be interfered with, and no immortal works to write.	Ведь я не считаю звезды, не пишу бессмертных романов.
I'm merely a fellow skulking in the army...'	Я всего-навсего простой армейский бездельник.
Silence fell.	Беседа прервалась.
The four men smoked.	Мужчины закурили.
And Connie sat there and put another stitch in her sewing...Yes, she sat there!	А Конни все сидела подле них и - стежок за стежком - продолжала вышивать. Да, она присутствовала при этих разговорах!
She had to sit mum. She had to be quiet as a mouse, not to interfere with the immensely important speculations of these highly-mental gentlemen.	Но сидела молча - таков порядок - не вмешивалась в сверхважные рассуждения высокодуховных джентльменов.
But she had to be there. They didn't get on so well without her; their ideas didn't flow so freely.	И уйти ей нельзя - без нее беседа у мужчин не клеилась. Они теряли велеречивость.

Clifford was much more hedgy and nervous, he got cold feet much quicker in Connie's absence, and the talk didn't run.	А Клиффорд совсем терялся, нервничал, трусил, если Конни не сидела рядом, и беседа заходила в тупик.
Tommy Dukes came off best; he was a little inspired by her presence.	Больше остальных Конни симпатизировала Томми Дьюксу - очевидно, чувствуя это, он старался вовсю.
Hammond she didn't really like; he seemed so selfish in a mental way.	Хаммонд не нравился ей вовсе - в каждом слове, в каждой мысли проглядывал себялюбец.
And Charles May, though she liked something about him, seemed a little distasteful and messy, in spite of his stars.	К Чарльзу Мею она относилась более благосклонно, но что-то в нем претило ей, что-то вульгарно-приземленное, несмотря на высокие устремления к звездам.
How many evenings had Connie sat and listened to the manifestations of these four men! these, and one or two others.	Сколько вечеров провела Конни, слушая откровения четырех мужчин. Редко к ним добавлялся один-другой гость.
That they never seemed to get anywhere didn't trouble her deeply.	Конни нимало не трогало, что мужчины так ни до чего и не договаривались.
She liked to hear what they had to say, especially when Tommy was there.	Она просто с удовольствием слушала, особенно когда говорил Томми.
It was fun.	Лестно!
Instead of men kissing you, and touching you with their bodies, they revealed their minds to you.	Мужчины открывали перед ней свои мысли, а это, право, же, стоило всех их поцелуев и ласк.
It was great fun!	До чего же лестно!
But what cold minds!	Но сколь холоден их разум!
And also it was a little irritating.	Но они ее и раздражали.
She had more respect for Michaelis, on whose name they all poured such withering contempt, as a little mongrel arriviste, and uneducated bounder of the worst sort.	Пожалуй, Микаэлиса она уважала больше, хотя на его голову гости обрушивали столько испепеляющего презрения: шавка, рвущаяся к славе, невежественный нахал, каких свет не видывал.
Mongrel and bounder or not, he jumped to his own conclusions. He didn't merely walk round them with millions of words, in the parade of the life of the mind.	Пусть шавка, пусть нахал, но он мыслил четко и по-своему, а не утопал в пышном многословии, любуясь своей высокодуховностью.
Connie quite liked the life of the mind, and got a great thrill out of it.	Конни привечала духовность, ее очень увлекала такая жизнь.
But she did think it overdid itself a little.	Но не слишком ли усердствовали друзья Клиффорда?
She loved being there, amidst the tobacco smoke of those famous evenings of the cronies, as she called them privately to herself.	Да, приятно сидеть в клубах табачного дыма на этих славных вечерах закадычных (как она величала их про себя) друзей.
She was infinitely amused, and proud too, that even their talking they could not do, without her silent presence.	Как забавно и лестно, что им не обойтись без ее присутствия.

She had an immense respect for thought... and these men, at least, tried to think honestly.	Она безгранично уважала мысль, а эти мужчины пытались хотя бы мыслить честно.
But somehow there was a cat, and it wouldn't jump.	Однако мысли мыслями, а дальше-то что?
They all alike talked at something, though what it was, for the life of her she couldn't say.	Никак не могла она взять в толк, в чем суть этих разговоров.
It was something that Mick didn't clear, either.	Не раскрыл эту суть и Микаэлис.
But then Mick wasn't trying to do anything, but just get through his life, and put as much across other people as they tried to put across him.	Впрочем, сам-то он ничего особенного не замышлял, а просто шел к цели, не мытьем, так катаньем добиваясь своего и равно страдая от чужих козней.
He was really anti-social, which was what Clifford and his cronies had against him.	Клиффорд со своими закадычными дружками считал его врагом общества.
Clifford and his cronies were not anti-social; they were more or less bent on saving mankind, or on instructing it, to say the least.	Сами же они врагами не были, напротив, они радели об обществе, жаждали так или иначе спасти человечество или, по крайней мере, просветить.
There was a gorgeous talk on Sunday evening, when the conversation drifted again to love.	Вечером в воскресенье беседа удалась. Незаметно она снова коснулась любовной темы.
Blest be the tie that binds Our hearts in kindred something-or-other'— said Tommy Dukes. I'd like to know what the tie is...The tie that binds us just now is mental friction on one another.	- Благословенна будет связь, что наши души сочетает, - продекламировал Томми Дьюкс. - А вот знать бы, что это такое. У нас, например, связь, как у разномастных шестеренок, только сцепляемся мы своими воззрениями.
And, apart from that, there's damned little tie between us.	А в остальном нас очень мало что связывает.
We bust apart, and say spiteful things about one another, like all the other damned intellectuals in the world.	Стоит разъять шестеренки, и мы уже порознь, говорим друг о друге гадости - так заведено у интеллигентов во всем мире.
Damned everybodies, as far as that goes, for they all do it.	Впрочем, черт с ними, речь не обо всех, а о нас.
Else we bust apart, and cover up the spiteful things we feel against one another by saying false sugaries.	А зачастую злоба друг к другу у нас не на языке, а в душе, и вот мы ее прячем, прикрываем лживой любезностью.
It's a curious thing that the mental life seems to flourish with its roots in spite, ineffable and fathomless spite.	Удивительно! Жизнь мыслителей цветет прекрасным цветом, а корнями-то уходит в злобу, в бездонную, чудовищную злобу.
Always has been so!	И так испокон веков!
Look at Socrates, in Plato, and his bunch round him!	Вспомните Сократа, его ученика Платона и сравните со всем их окружением.
The sheer spite of it all, just sheer joy in pulling somebody else to bits...Protagoras, or whoever it was!	Сколько в них злобы, как рады они растерзать кого-либо, например Протагора, если мне не изменяет память.
And Alcibiades, and all the other little disciple dogs joining in the fray!	Или взять Алкивиада и всех мелких шавок-учеников [в тексте Лоуренса намеки на отношения этих людей в "Диалогах" Платона]. Как упоенно травят они учителей!

I must say it makes one prefer Buddha, quietly sitting under a bo-tree, or Jesus, telling his disciples little Sunday stories, peacefully, and without any mental fireworks.	Поневоле обратишь взгляд на Будду, смиренно сидящего под священным деревом, или на Христа: в Его притчах ученикам столько любви, покоя и никакой мишурной зауми.
No, there's something wrong with the mental life, radically.	Нет, что-то в корне неверно в том, как живет и развивается мысль.
It's rooted in spite and envy, envy and spite.	Ее питают злоба и зависть, зависть и злоба!
Ye shall know the tree by its fruit.'	Дерево по плодам узнаешь.
'I don't think we're altogether so spiteful,' protested Clifford.	- По-моему, не столь уж мы и злобны, - возразил Клиффорд.
'My dear Clifford, think of the way we talk each other over, all of us.	- Дорогой мой, прислушайся, как мы друг с другом говорим.
I'm rather worse than anybody else, myself.	Я, пожалуй, хуже всех.
Because I infinitely prefer the spontaneous spite to the concocted sugaries; now they are poison; when I begin saying what a fine fellow Clifford is, etc., etc., then poor Clifford is to be pitied.	Да я предпочту самую горькую пилюлю конфете, в которой сокрыт яд. И когда я завожу, какой Клиффорд славный малый, тут его впору пожалеть.
For God's sake, all of you, say spiteful things about me, then I shall know I mean something to you.	Ради Бога, не жалейте меня, говорите самое мерзкое, тогда я, по крайней мере, пойму, что вам на меня не наплевать.
Don't say sugaries, or I'm done.'	А начнете льстить - все, значит, со мной покончено.
'Oh, but I do think we honestly like one another,' said Hammond.	- А мне кажется, мы друг к другу питаем искреннюю приязнь, заметил Хаммонд.
'I tell you we must... we say such spiteful things to one another, about one another, behind our backs!	- И все ж нам надо... да, чего там, мы и в глаза друг другу всякие пакости говорим. А за глаза -и подавно!
I'm the worst.'	Я, пожалуй, больше всех!
'And I do think you confuse the mental life with the critical activity.	- Ты, по-моему, путаешь размышление с критикой.
I agree with you, Socrates gave the critical activity a grand start, but he did more than that,' said Charlie May, rather magisterially.	Согласен: Сократ положил блистательное начало критическому направлению, но ведь он не только в этом преуспел, - важно произнес Чарльз Мей.
The cronies had such a curious pomposity under their assumed modesty.	Сколько тщеславия и напыщенности прятали закадычные друзья под личиной скромности.
It was all so ex cathedra, and it all pretended to be so humble.	Каждое слово рассчитано на публику и вместе с тем сколь смиренно!
Dukes refused to be drawn about Socrates. 'That's quite true, criticism and knowledge are not the same thing,' said Hammond.	Дьюкс не стал спорить относительно Сократа, а Хаммонд заметил: - Совершенно верно - критика и познание далеко не одно и то же.
'They aren't, of course,' chimed in Berry, a brown, shy young man, who had called to see Dukes, and was staying the night.	- Далеко не одно и то же, - эхом откликнулся Берри - молодой застенчивый смугляк. Он приехал на два дня повидать Дьюкса и остался.

They all looked at him as if the ass had spoken.	Присутствующие изумленно воззрились на него, как на Валаамову ослицу.
'I wasn't talking about knowledge...I was talking about the mental life,' laughed Dukes. 'Real knowledge comes out of the whole corpus of the consciousness; out of your belly and your penis as much as out of your brain and mind.	Дьюкс рассмеялся. - Да я вовсе не о познании говорил, а о сознании. Истинное знание приходит к нам посредством всех органов тела: и через желудок, и через половой член, и, в том числе, через сознание, то бишь мозг.
The mind can only analyse and rationalize.	Сознание, мозг, лишь анализирует и логически обосновывает.
Set the mind and the reason to cock it over the rest, and all they can do is to criticize, and make a deadness. I say all they can do. It is vastly important.	Стоит возвысить мозг над остальными органами, и ему останется только критиковать, то есть выхолостится его основное предназначение. Но и критика исключительно важна!
My God, the world needs criticizing today...criticizing to death.	Наш образ жизни нуждается в нелицеприятнейшей критике.
Therefore let's live the mental life, and glory in our spite, and strip the rotten old show. But, mind you, it's like this: while you live your life, you are in some way an Organic whole with all life. But once you start the mental life you pluck the apple. You've severed the connexion between, the apple and the tree: the organic connexion. And if you've got nothing in your life but the mental life, then you yourself are a plucked apple...you've fallen off the tree. And then it is a logical necessity to be spiteful, just as it's a natural necessity for a plucked apple to go bad.'	И давайте жить разумом, и давайте с радостью глотать горькие пилюли, а с былым ханжеством и притворством покончим. Но помните, пока живете как простой смертный, вы - частичка всего сущего и незримо связаны с ним. А как выбрали жить разумом, так в миг прервалась связь, как бы отторгли вы себя от ветки, на которой росли. И если; кроме жизни разума, не будет у вас никакой иной, вы завянете, как палое яблоко. Отсюда и вытекает логически: не уйти нам от злобы, это естественно и неизбежно, как не миновать палому яблоку гниения.
Clifford made big eyes: it was all stuff to him.	Клиффорд не скрывал недоумения; что за чушь несет приятель?!
Connie secretly laughed to herself.	Конни тоже едва сдерживала смех.
'Well then we're all plucked apples,' said Hammond, rather acidly and petulantly.	- Что ж, видно, мы все - палые яблоки, - сердито и не без яда бросил Хаммонд.
'So let's make cider of ourselves,' said Charlie.	- Впору из нас сидр сделать, - обронил Чарли.
'But what do you think of Bolshevism?' put in the brown Berry, as if everything had led up to it.	- А что вы думаете о большевизме? - вдруг спросил смуглый Берри, словно его подвела к вопросу логика разговора.
'Bravo!' roared Charlie. 'What do you think of Bolshevism?'	- Браво! - воскликнул Чарли. - Так что же вы думаете о большевизме?
Come on!	- Ну-ка, ну-ка!
Let's make hay of Bolshevism!' said Dukes.	Сейчас мы и с большевизмом в два счета разделаемся!
'I'm afraid Bolshevism is a large question,' said Hammond, shaking his head seriously.	- Вопрос, прямо скажем, непростой. Тут не до шуток, - покачал головой Хаммонд.

'Bolshevism, it seems to me,' said Charlie, 'is just a superlative hatred of the thing they call the bourgeois; and what the bourgeois is, isn't quite defined.	- По-моему, большевизм - это высшая точка ненависти ко всему, что кажется большевикам буржуазным, - начал Чарли. - Ну, а "буржуазное" - понятие очень и очень расплывчатое.
It is Capitalism, among other things.	Оно включает в себя и капитализм.
Feelings and emotions are also so decidedly bourgeois that you have to invent a man without them.	Равно и все чувства - проявления "буржуазные"; и нужно создать человека без этих предрассудков.
'Then the individual, especially the personal man, is bourgeois: so he must be suppressed.	Тогда и сам человек, его личность, его неповторимость - тоже явление буржуазное. К ногтю его!
You must submerge yourselves in the greater thing, the Soviet-social thing.	Личное должно уступить место большему, общественному. Так это понимают Советы.
Even an organism is bourgeois: so the ideal must be mechanical.	Для них даже человеческий организм -проявление буржуазности. Так не лучше ли придумать механическое нутро?
The only thing that is a unit, non-organic, composed of many different, yet equally essential parts, is the machine.	Наделать бездушных, противоестественных, разнозначных, но равноценных винтиков и собирать из них свою машину.
Each man a machine-part, and the driving power of the machine, hate...hate of the bourgeois.	Каждый человек - винтик. Ну, а движет эту машину... ненависть ко всему буржуазному.
That, to me, is Bolshevism.'	Вот так я понимаю большевизм.
'Absolutely!' said Tommy. 'But also, it seems to me a perfect description of the whole of the industrial ideal.	- Очень точная картина! - воскликнул Томми. -Но до чего она близка к идеалу нашего промышленного мира.
It's the factory-owner's ideal in a nut-shell; except that he would deny that the driving power was hate.	Идеал заводчика в общих чертах. Правда, заводчик не согласится избрать ненависть движителем.
Hate it is, all the same; hate of life itself.	Впрочем, ненависть многолика. Можно ненавидеть самое жизнь.
Just look at these Midlands, if it isn't plainly written up...but it's all part of the life of the mind, it's a logical development.'	Достаточно взглянуть на наш край, неприкрытая ненависть во всем... но, как мы уже говорили, если жить разумом, логика неизбежно приведет к ненависти.
'I deny that Bolshevism is logical, it rejects the major part of the premisses,' said Hammond.	- Выходит, большевизм закономерен? Не согласен! Ведь он отрицает основы самой логики! - возмутился Хаммонд.
'My dear man, it allows the material premiss; so does the pure mind...exclusively.'	- Дорогой мой, у большевиков своя логика, материалистическая. Это привилегия... душ неискушенных.
'At least Bolshevism has got down to rock bottom,' said Charlie.	- Как бы там ни было, а большевики потрясли мир.
Rock bottom! The bottom that has no bottom!	- Потрясли-то потрясли, а где этому конец?

The Bolshevists will have the finest army in the world in a very short time, with the finest mechanical equipment.	Очень скоро у большевиков будет лучшая армия в мире, с лучшим техническим оснащением.
'But this thing can't go on...this hate business.	- Но должен же прийти конец... всей этой ненависти.
There must be a reaction...' said Hammond.	Должно же быть противодействие.
'Well, we've been waiting for years...we wait longer.	- Сколько лет ждали, подождем еще.
Hate's a growing thing like anything else.	Ведь ненависть, как и все на свете, развивается.
It's the inevitable outcome of forcing ideas on to life, of forcing one's deepest instincts; our deepest feelings we force according to certain ideas.	Это неизбежный результат насильственного претворения в жизнь тех или иных замыслов, насильственное извлечение чьих-то глубоко запрятанных чувств. Появляется идея и тянет на свет Божий глубоко сокрытые чувства.
We drive ourselves with a formula, like a machine.	Нас нужно завести, как машину.
The logical mind pretends to rule the roost, and the roost turns into pure hate.	Разум стремится возобладать над чувствами, а чувства-то все - суть ненависть.
We're all Bolshevists, only we are hypocrites.	Так что мы все большевики. Но лицемерим, не признаемся в этом.
The Russians are Bolshevists without hypocrisy.'	А русские - большевики без всякого лицемерия.
'But there are many other ways,' said Hammond, 'than the Soviet way. The Bolshevists aren't really intelligent.'	- Но развитие может идти не только путем Советов. Много и других путей. Ведь большевики, по сути, глупы.
Of course not.	- Верно.
But sometimes it's intelligent to be half-witted: if you want to make your end.	Но порой быть дураком не так уж глупо. Если хочешь добиться своего.
Personally, I consider Bolshevism half-witted; but so do I consider our social life in the west half-witted. So I even consider our far-famed mental life half-witted.	Я лично считаю большевизм - движением полоумных, равно и общественная жизнь на Западе представляется мне полоумной. Даже более того: наша хваленая "жизнь разума" и та, кажется мне, от скудоумия.
We're all as cold as cretins, we're all as passionless as idiots.	Мы - выродки, идиоты. Лишены человеческих чувств.
We're all of us Bolshevists, only we give it another name.	Чем мы не большевики? Только называем себя по-другому.
We think we're gods...men like gods!	Мы мним себя богами, всесильными и, всемогущими.
It's just the same as Bolshevism.	Точно так же и большевики.
One has to be human, and have a heart and a penis if one is going to escape being either a god or a Bolshevist...for they are the same thing: they're both too good to be true.'	Нужно вернуться к человеческому естеству, вспомнить, зачем нам сердце, половой член, -только тогда мы перестанем уподоблять себя богам и, соответственно, большевикам, что, по сути, одно и то же: добродетельны они лишь на вид.

Out of the disapproving silence came Berry's anxious question:	Наступило молчание. Чувствовалось, что присутствующие не согласны. И тут снова прозвучал вопрос Берри:
'You do believe in love then, Tommy, don't you?'	- Но уж в любовь-то вы верите, Томми?
'You lovely lad!' said Tommy. 'No, my cherub, nine times out of ten, no!	- Ах, ты мой милый! - усмехнулся Томми. - Нет, мой ангел, нет, нет и еще раз нет!
Love's another of those half-witted performances today.	Любовь в наш век - еще одна забава полоумных.
Fellows with swaying waists fucking little jazz girls with small boy buttocks, like two collar studs!	Вихлявые мальчишки спят с, грубыми девками, у которых бедра под стать мальчишечьим. Посмотришь - как два жеребчика в упряжке.
Do you mean that sort of love?	Ты такую любовь имеешь в виду?
Or the joint-property, make-a-success-of-it, My-husband-my-wife sort of love? No, my fine fellow, I don't believe in it at all!'	Или любовную связь, что непременно приведет к успеху? Или, может, унылый брак двух собственников? Нет, в такую любовь я не поверю ни за что!
'But you do believe in something?'	- Но во что-то вы же верите?
'Me?	- Я-то?
Oh, intellectually I believe in having a good heart, a chirpy penis, a lively intelligence, and the courage to say "shit!" in front of a lady.'	Ну, разумом я верю в доброе сердце, в задорный пенис, в живой ум, в мужество, если его достанет сказать при даме неприличное слово.
'Well, you've got them all,' said Berry.	- Во всем этом вам не отказать, - согласился Берри.
Tommy Dukes roared with laughter. 'You angel boy!	Томми Дьюкс захохотал во все горло. - Ах, ты ангел мой!
If only I had! If only I had!	Если бы!
No; my heart's as numb as a potato, my penis droops and never lifts its head up, I dare rather cut him clean off than say "shit!" in front of my mother or my aunt...they are real ladies, mind you; and I'm not really intelligent, I'm only a "mental-lifer".	Увы, в сердце моем не больше доброты, чем в картофелине, пенис совсем понурился, и я скорее дам его отрезать, чем выругаюсь при матушке или тетушке; они у меня истинные дамы. Да и ума у меня маловато, мой разум - мое вечное узилище!
It would be wonderful to be intelligent: then one would be alive in all the parts mentioned and unmentionable.	А хотелось бы обладать умом. Встрепенулся б тогда, ожил бы каждой клеточкой, каждым органом.
The penis rouses his head and says: How do you do?—to any really intelligent person.	Тогда б мой пенис приосанился бы, поприветствовал бы меня, как всякого умного человека.
Renoir said he painted his pictures with his penis...he did too, lovely pictures!	Ренуар, по его же признанию, рисовал картины пенисом... и как!
I wish I did something with mine.	Вот бы и мой на что толковое употребить!
God! when one can only talk!	Господи! Какая же пытка работать только языком!
Another torture added to Hades!	Мука адская!

And Socrates started it.'	Это все идет от Сократа.
'There are nice women in the world,' said Connie, lifting her head up and speaking at last.	- Но красивые женщины на белом свете еще не перевелись, - подняла голову и, наконец, заговорила Конни.
The men resented it...she should have pretended to hear nothing.	Мужчины оскорбление промолчали. Хозяйке дома не полагалось вслушиваться в беседу.
They hated her admitting she had attended so closely to such talk.	Им претила самая мысль, что Конни могла следить за ходом разговора.
'My God! "If they be not nice to me What care I how nice they be?"	- Нет, и думать нечего! Я просто не могу соответствовать всем колебаниям женской натуры.
'No, it's hopeless! I just simply can't vibrate in unison with a woman. There's no woman I can really want when I'm faced with her, and I'm not going to start forcing myself to it...My God, no!	Нет такой женщины, которая будила бы во мне желание. Это желание мне нужно вызывать в себе силой... Господи! Нет никакой надежды.
I'll remain as I am, and lead the mental life.	Я буду жить, по-прежнему руководствуясь голым разумом.
It's the only honest thing I can do.	И честно в этом признаюсь.
I can be quite happy talking to women; but it's all pure, hopelessly pure. Hopelessly pure!	Я счастлив, разговаривая с женщинами. Но это просто разговор, непорочный, без каких-либо задних мыслей! Не сулящий никаких надежд.
What do you say, Hildebrand, my chicken?' 'It's much less complicated if one stays pure,' said Berry.	Что ты на это скажешь, мой птенчик? -обратился он к Берри. - Если остаться непорочным, жизнь намного проще, - ответил тот.
'Yes, life is all too simple!'	- Да, жизнь вообще предельно проста!
Chapter 5	5
On a frosty morning with a little February sun, Clifford and Connie went for a walk across the park to the wood.	Морозным утром, под тусклым февральским солнцем Клиффорд и Конни отправились парком на прогулку в лес.
That is, Clifford chuffed in his motor-chair, and Connie walked beside him.	Клиффорд ехал на кресле с моторчиком, Конни шла рядом.
The hard air was still sulphurous, but they were both used to it.	В холодном воздухе все же чувствовался запах серы, но и Клиффорд и Конни давно привыкли к нему.
Round the near horizon went the haze, opalescent with frost and smoke, and on the top lay the small blue sky; so that it was like being inside an enclosure, always inside.	Г оризонт скрывала молочно-серая от копоти морозная дымка, а над ней - лоскуток голубого неба. Будто Клиффорд и Конни оказались под смрадным колпаком, откуда и не выбраться.
Life always a dream or a frenzy, inside an enclosure.	И вся жизнь - страшный, дикий сон под этим колпаком.
The sheep coughed in the rough, sere grass of the park, where frost lay bluish in the sockets of the tufts.	Коротко взблеивали овцы, щипля жесткую, жухлую траву в парке, там и сям во впадинках серебрился иней.

Across the park ran a path to the wood-gate, a fine ribbon of pink. Clifford had had it newly gravelled with sifted gravel from the pit-bank.	Через парк к лесу красной лентой вилась тропинка, выложенная наново (по приказу Клиффорда) мелким гравием с шахты.
When the rock and refuse of the underworld had burned and given off its sulphur, it turned bright pink, shrimp-coloured on dry days, darker, crab-coloured on wet.	Выгорая, выделяя серу, порода делалась красноватой, под цвет креветки, в дождливый день темнела - более под стать крабьему панцирю.
Now it was pale shrimp-colour, with a bluish-white hoar of frost.	Сейчас тропинка была нежно-розовой с голубовато-серебристой оторочкой из инея.
It always pleased Connie, this underfoot of sifted, bright pink.	Конни так нравилось хрустеть мелким красным гравием.
It's an ill wind that brings nobody good.	Нет худа без добра: и шахта дарила маленькую радость.
Clifford steered cautiously down the slope of the knoll from the hall, and Connie kept her hand on the chair.	Клиффорд, осторожно правя креслом, съехал с пригорка, на котором стояла усадьба. Конни шла следом, придерживая кресло за спинку.
In front lay the wood, the hazel thicket nearest, the purplish density of oaks beyond.	Невдалеке раскинулся лес: спереди плотной кучкой выстроились каштаны, за ними, догорая последним багрянцем, высились дубы.
From the wood's edge rabbits bobbed and nibbled.	На опушке прыгали, вдруг застывая, как вкопанные, зайцы.
Rooks suddenly rose in a black train, and went trailing off over the little sky.	Снялась и устремилась к голубому небесному лоскутку большая стая грачей.
Connie opened the wood-gate, and Clifford puffed slowly through into the broad riding that ran up an incline between the clean-whipped thickets of the hazel.	Конни открыла калитку, выводившую из парка в лес, и Клиффорд медленно выехал на широкую аллею, взбирающуюся на пригорок меж ровно и густо растущих каштанов.
The wood was a remnant of the great forest where Robin Hood hunted, and this riding was an old, old thoroughfare coming across country.	Некогда лес был дремуч, в нем охотился сам Робин Гуд, некогда и нынешняя аллея была основной дорогой меж западными и восточными графствами.
But now, of course, it was only a riding through the private wood. The road from Mansfield swerved round to the north.	Сейчас же по аллее только ездить верхом да оглядывать частные владения, а дорога забирала на север, огибая лес.
In the wood everything was motionless, the old leaves on the ground keeping the frost on their underside.	Лес стоял недвижим. Палые листья иней прилепил к холодной земле.
A jay called harshly, many little birds fluttered.	Вот вскрикнула сойка, разом вспорхнули какие-то мелкие птахи.
But there was no game; no pheasants.	Но поохотиться уже не удастся - даже фазанов нет.
They had been killed off during the war, and the wood had been left unprotected, till now Clifford had got his game-keeper again.	В войну уничтожили всю живность, некому постоять за господский лес. Лишь недавно Клиффорд нанял егеря-лесничего.
Clifford loved the wood; he loved the old oak-trees.	Клиффорд любил лес, любил старые дубы.
He felt they were his own through generations.	Скольким поколениям Чаттерли служили они.

He wanted to protect them.	Их нужно охранять.
He wanted this place inviolate, shut off from the world.	Ему хотелось уберечь лесок от мирской скверны.
The chair chuffed slowly up the incline, rocking and jolting on the frozen clods.	Медленно катило кресло вверх по Уклону, вздрагивая, когда под колесо попадал ком мерзлой земли.
And suddenly, on the left, came a clearing where there was nothing but a ravel of dead bracken, a thin and spindly sapling leaning here and there, big sawn stumps, showing their tops and their grasping roots, lifeless.	Неожиданно слева открылась полянка, - кроме приникших к земле спутанных кустиков папоротника, нескольких чахлых побегов, гололобых пней, уцепившихся мертвыми корнями, - ничего нет.
And patches of blackness where the woodmen had burned the brushwood and rubbish.	Чернели лишь кострища: дровосеки жгли валежник и мусор.
This was one of the places that Sir Geoffrey had cut during the war for trench timber.	Во время войны сэр Джеффри определил этот участок под вырубку.
The whole knoll, which rose softly on the right of the riding, was denuded and strangely forlorn.	И пригорок справа от аллеи облысел и глядел очень сиротливо.
On the crown of the knoll where the oaks had stood, now was bareness; and from there you could look out over the trees to the colliery railway, and the new works at Stacks Gate.	Некогда на макушке его красовались дубы. Сейчас - проплешина. Оттуда виднелась рудничная узкоколейка за лесом, новые шахты у Отвальной.
Connie had stood and looked, it was a breach in the pure seclusion of the wood. It let in the world.	Конни смотрела как зачарованная. Вот как вторгается мирская суета в покой и уединение леса.
But she didn't tell Clifford.	Но Клиффорду ничего не сказала.
This denuded place always made Clifford curiously angry.	Плешивый пригорок приводил Клиффорда в необъяснимую ярость.
He had been through the war, had seen what it meant. But he didn't get really angry till he saw this bare hill.	Он прошел войну, повидал Всякое, но не ярился так, как при виде этого голого холма.
He was having it replanted.	И тут же велел его засадить.
But it made him hate Sir Geoffrey.	А в сердце засела острая неприязнь к отцу.
Clifford sat with a fixed face as the chair slowly mounted.	Неспешно Клиффорд взбирался на своей каталке все выше, лицо у него напряглось и застыло.
When they came to the top of the rise he stopped; he would not risk the long and very jolty down-slope.	Одолев кручу, остановился, спуск долог и ухабист, нужно отдохнуть.
He sat looking at the greenish sweep of the riding downwards, a clear way through the bracken and oaks.	Засмотрелся на аллею внизу, четко обозначенную меж побурелыми деревьями. Вон там ее окружили заросли папоротника, дальше -красавцы дубы.
It swerved at the bottom of the hill and disappeared; but it had such a lovely easy curve, of knights riding and ladies on palfreys.	У подножья холма дорога заворачивала и терялась из виду. Но сколь изящен и красив этот поворот: вот-вот из-за него появятся рыцари и изящные амазонки.

'I consider this is really the heart of England,' said Clifford to Connie, as he sat there in the dim February sunshine.	- По-моему, вот это и есть подлинное сердце Англии, - сказал Клиффорд жене, оглядывая лес в скупых лучах февральского солнца.
'Do you?' she said, seating herself in her blue knitted dress, on a stump by the path.	- Ты так думаешь? - спросила Конни и села на придорожный пенек, не жалея голубого шерстяного платья.
I do! this is the old England, the heart of it; and I intend to keep it intact.'	- Уверен! Это и есть сердце старой Англии, и я его сберегу в целости-сохранности.
'Oh yes!' said Connie.	- Правильно! - кивнула Конни.
But, as she said it she heard the eleven-o'clock hooters at Stacks Gate colliery.	С шахты у Отвальной прогудела сирена, -значит, уже одиннадцать часов.
Clifford was too used to the sound to notice.	Клиффорд вообще не обратил внимания -привык.
'I want this wood perfect...untouched.	- Я хочу, чтоб этот лес стоял нетронутым.
I want nobody to trespass in it,' said Clifford.	Чтоб ничья нога не оскверняла его, - продолжал он.
There was a certain pathos.	И впрямь: лес будил воображение.
The wood still had some of the mystery of wild, old England; but Sir Geoffrey's cuttings during the war had given it a blow.	Что-то таинственное и первозданное таил он. Конечно, он пострадал: сэр Джеффри вырубил немало деревьев во время войны.
How still the trees were, with their crinkly, innumerable twigs against the sky, and their grey, obstinate trunks rising from the brown bracken!	Сейчас лес стоял тихий, воздев к небу бесчисленные извилистые ветви. Серые могучие стволы попирали бурно разросшийся папоротник.
How safely the birds flitted among them!	Покойно и уютно птицам порхать с кроны на крону.
And once there had been deer, and archers, and monks padding along on asses.	А когда-то водились здесь и олени, бродили по чащобе лучники, а по дороге ездили на осликах монахи.
The place remembered, still remembered.	И все это лес помнит по сей день.
Clifford sat in the pale sun, with the light on his smooth, rather blond hair, his reddish full face inscrutable.	На светлых прямых волосах Клиффорда играло неяркое солнце, на полном румяном лице -печать непроницаемости.
'I mind more, not having a son, when I come here, than any other time,' he said.	- Здесь мне особо горько. Так недостает сына, -заговорил он.
'But the wood is older than your family,' said Connie gently.	- Но ведь лес много старше рода Чаттерли.
'Quite!' said Clifford. 'But we've preserved it.	- Но сохранили его мы.
Except for us it would go...it would be gone already, like the rest of the forest.	Не будь нас, не было бы уже и леса. Уже сегодня бы ни деревца не осталось. И так от былого леса - рожки да ножки.
One must preserve some of the old England!'	Но ведь нужно сохранить хоть что-то от Англии былых времен.
'Must one?' said Connie. 'If it has to be preserved, and preserved against the new England?	- А нужно ли? Ну, сохранишь ты старое, а оно новому помешает.

It's sad, I know.'	Хотя я понимаю тебя - видеть это грустно.
'If some of the old England isn't preserved, there'll be no England at all,' said Clifford. 'And we who have this kind of property, and the feeling for it, must preserve it.'	- Если не сохраним ничего от прежней Англии, новой не будет вообще! И сохранять это нам, тем, кто владеет землей, лесами, тем, кому на это не наплевать!
There was a sad pause. 'Yes, for a little while,' said Connie.	Разговор прервался на грустной ноте. - Что ж, сохранишь на несколько лет, - вздохнула Конни.
'For a little while! It's all we can do. We can only do our bit.	- Пусть на несколько лет! Большее нам не по силам.
I feel every man of my family has done his bit here, since we've had the place.	Но с той поры, как мы здесь поселились, я уверен, каждый из нашего рода внес свою малую лепту.
One may go against convention, but one must keep up tradition.'	Можно противиться условностям, но должно чтить традицию.
Again there was a pause.	И снова Конни откликнулась не сразу.
'What tradition?' asked Connie.	- О какой традиции ты говоришь? - спросила она.
'The tradition of England! of this!'	- О традиции, на которой зиждется Англия! Сохранить все, что нас окружает!
'Yes,' she said slowly.	- Теперь поняла, - протянула Конни.
'That's why having a son helps; one is only a link in a chain,' he said.	- И будь у меня сын - продолжил бы дело. Все мы- точно звенья одной цепи.
Connie was not keen on chains, but she said nothing.	Мысль о звеньях в цепи Конни не понравилась, но она промолчала.
She was thinking of the curious impersonality of his desire for a son.	Ее удивило, насколько обезличена и абстрактна его тоска по сыну.
'I'm sorry we can't have a son,' she said.	- Жаль, что у нас не будет сына, - только и сказала она.
He looked at her steadily, with his full, pale-blue eyes.	Он пристально посмотрел на нее. Большие голубые глаза не мигали.
'It would almost be a good thing if you had a child by another man, he said. 'If we brought it up at Wragby, it would belong to us and to the place.	- Я бы, пожалуй, даже обрадовался, роди ты от другого мужчины, - сказал он. - Воспитаем ребенка в Рагби, и он станет частичкой нас самих, частичкой Рагби.
I don't believe very intensely in fatherhood.	Я вообще-то не очень придаю значению отцовству.
If we had the child to rear, it would be our own, and it would carry on.	Будет ребенок, мы его вырастим, и он продолжит дело.
Don't you think it's worth considering?'	Как ты думаешь, есть в этом смысл?
Connie looked up at him at last.	Конни наконец подняла глаза и встретилась с ним взглядом.
The child, her child, was just an 'it' to him. It...it...it!	Ребенок, ее ребенок, был для Клиффорда лишь "продолжателем дела".
'But what about the other man?' she asked.	- А как же... с другим мужчиной?

'Does it matter very much?	- Разве это важно?
Do these things really affect us very deeply?...You had that lover in Germany... what is it now?	Неужто нам обоим не все равно? Был же у тебя любовник в Г ермании. Ну, и что он значит для тебя сейчас?
Nothing almost.	Почти ничего.
It seems to me that it isn't these little acts and little connexions we make in our lives that matter so very much.	Дело-то, по-моему, не во всяких там интрижках, связях - не они определяют нашу жизнь.
They pass away, and where are they?	Связь кончается, и все, нет ее... нет!
Where...Where are the snows of yesteryear?...It's what endures through one's life that matters; my own life matters to me, in its long continuance and development.	Как прошлогоднего снега! А важно лишь то, что неподвластно времени. Мне важна моя жизнь, и все в протяженности и в развитии.
But what do the occasional connexions matter?	А что эти сиюминутные связи?
And the occasional sexual connexions especially!	Особенно те, которые держатся не духом, а плотью?
If people don't exaggerate them ridiculously, they pass like the mating of birds. And so they should. What does it matter?	Все как у птичек: раз-два и разлетелись, большего связи и не стоят. Правда, люди порой пытаются придать этим связям значительность. Смешно!
It's the life-long companionship that matters.	А важна общность людей на протяжении всей жизни.
It's the living together from day to day, not the sleeping together once or twice.	Важно жить вместе изо дня в день, а не просто раз-другой переспать.
You and I are married, no matter what happens to us.	Мы с тобой вместе, что бы с нами ни случилось.
We have the habit of each other.	Мы уже привыкли друг к другу.
And habit, to my thinking, is more vital than any occasional excitement.	А привычка, как я разумею, куда сильнее, нежели всполох страсти.
The long, slow, enduring thing...that's what we live by...not the occasional spasm of any sort.	Жизнь тягуча, тяжка и долга, это отнюдь не фейерверк.
Little by little, living together, two people fall into a sort of unison, they vibrate so intricately to one another.	Постепенно, мало-помалу люди, живя вместе, начинают сочетаться друг с другом, как инструменты, звучащие в унисон, хотя порой это так нелегко.
That's the real secret of marriage, not sex; at least not the simple function of sex.	Вот в чем истинная суть брака, а отнюдь не в половой сфере. Точнее, половой сферой брак далеко не исчерпывается.
You and I are interwoven in a marriage.	Вот мы с тобой буквально вросли друг в друга за время семейной жизни.
If we stick to that we ought to be able to arrange this sex thing, as we arrange going to the dentist; since fate has given us a checkmate physically there.'	И если мы будем из этого исходить, то легко решим и половую проблему, это не сложнее, чем сходить к дантисту и вырвать зуб. Что ж поделать, раз судьба поставила нас в безвыходное положение.

Connie sat and listened in a sort of wonder, and a sort of fear.	Конни сидела и с изумлением слушала мужа.
She did not know if he was right or not.	Она не знала, прав ли он.
There was Michaelis, whom she loved; so she said to herself.	Ведь у нее есть Микаэлис, и она любит его (или внушила себе, что любит).
But her love was somehow only an excursion from her marriage with Clifford; the long, slow habit of intimacy, formed through years of suffering and patience.	Связь с ним - словно развлекательная поездка, бегство из страны унылого супружества, построенного долгим упорным трудом, страданием и долготерпением.
Perhaps the human soul needs excursions, and must not be denied them.	Очевидно, человеческой душе необходимо отвлекаться и развлекаться. И грех в этом отказывать.
But the point of an excursion is that you come home again.	Но беда любой поездки в том, что рано или поздно приходится возвращаться домой.
'And wouldn't you mind what man's child I had?' she asked.	- Неужели тебе все равно, от кого родится ребенок? - полюбопытствовала она.
'Why, Connie, I should trust your natural instinct of decency and selection.	- Отчего же. Я доверяю твоему природному чутью и скромности.
You just wouldn't let the wrong sort of fellow touch you.'	Ты же ничего не позволишь недостойному человеку.
She thought of Michaelis!	Она сразу подумала о Микаэлисе!
He was absolutely Clifford's idea of the wrong sort of fellow.	В глазах Клиффорда - он самый недостойный.
'But men and women may have different feelings about the wrong sort of fellow,' she said.	- Но ведь мужчины и женщины могут по-разному толковать, кто достойный.
'No,' he replied. 'You care for me.	- Вряд ли. Ты очень внимательна ко мне.
I don't believe you would ever care for a man who was purely antipathetic to me. Your rhythm wouldn't let you.'	И мужчина, крайне мне неприятный, и половины бы этого внимания не получил. Не верю. Тебе характер не позволит.
She was silent.	Конни промолчала.
Logic might be unanswerable because it was so absolutely wrong.	Логика - советчик никудышный, какой с нее спрос.
'And should you expect me to tell you?' she asked, glancing up at him almost furtively.	- И как по-твоему: должна ли я потом тебе все рассказать? - спросила она, украдкой взглянув на мужа.
'Not at all, I'd better not know...But you do agree with me, don't you, that the casual sex thing is nothing, compared to the long life lived together?	- Зачем это? Мне лучше ничего не знать... но согласись, мимолетная связь - ничто по сравнению с долгими годами, прожитыми вместе.
Don't you think one can just subordinate the sex thing to the necessities of a long life?	И не кажется ли тебе, что запросы семейной жизни диктуют и сексуальное поведение?
Just use it, since that's what we're driven to?	Сейчас важно найти мужчину, раз того требуют обстоятельства.

After all, do these temporary excitements matter?	В конце концов, неужели минутный трепет в постели - главное?
Isn't the whole problem of life the slow building up of an integral personality, through the years? living an integrated life?	Может, все-таки главное в жизни - год за годом растить в себе цельную личность? И жить цельной, упорядоченной жизнью.
There's no point in a disintegrated life.	Ибо какой смысл в жизни неупорядоченной?
If lack of sex is going to disintegrate you, then go out and have a love-affair.	Если личность твоя разрушается без плотских утех - съезди куда-нибудь, потешь себя.
If lack of a child is going to disintegrate you, then have a child if you possibly can.	Если личность твоя разрушается, потому что не познала материнство, - заведи ребенка.
But only do these things so that you have an integrated life, that makes a long harmonious thing.	Но и то, и другое - лишь средства, лишь пути к цельной жизни, к вечной гармонии.
And you and I can do that together...don't you think?...if we adapt ourselves to the necessities, and at the same time weave the adaptation together into a piece with our steadily-lived life.	И мы к ней придем... вместе - правда ведь? Нужно только приспособиться к условиям жизни так, чтоб не повредить, а органично обогатить нашу упорядоченную жизнь.
Don't you agree?'	Согласна ты со мной?
Connie was a little overwhelmed by his words.	Слова Клиффорда изрядно озадачили Конни.
She knew he was right theoretically.	Да, конечно, теоретически он прав.
But when she actually touched her steadily-lived life with him she...hesitated.	Но на деле... она задумалась о своей "упорядоченной" жизни с Клиффордом и заколебалась.
Was it actually her destiny to go on weaving herself into his life all the rest of her life?	Неужто ее удел ниточку за ниточкой вплетать всю себя без остатка в жизнь Клиффорда? И так до самой смерти?
Nothing else?	Неужто ничего иного ей не уготовано?
Was it just that?	И так пройдет ее век?
She was to be content to weave a steady life with him, all one fabric, but perhaps brocaded with the occasional flower of an adventure.	Она будет смиренно жить "цельной" жизнью с мужем, сплетая ровный ковер их бытия, лишь изредка вспыхнет ярким цветком какое-либо увлечение или связь.
But how could she know what she would feel next year?	Но откуда ей знать, как изменятся ее чувства через год?
How could one ever know?	Да и вообще, дано ли это знать кому-нибудь?
How could one say Yes? for years and years? The little yes, gone on a breath!	И возможно ли всегда и во всем соглашаться? Всегда произносить короткое, как вдох, "да".
Why should one be pinned down by that butterfly word?	Она словно бабочка на булавке - среди пришпиленных догм и правил "упорядоченной" жизни.
Of course it had to flutter away and be gone, to be followed by other yes's and no's! Like the straying of butterflies.	Выдернуть все булавки, и пусть летят себе все помехи и препоны стайкой вольных бабочек.
'I think you're right, Clifford.	- Да, Клиффорд, я согласна с тобой.

And as far as I can see I agree with you.	Ты прав, насколько я могу понять.
Only life may turn quite a new face on it all.'	Только ведь жизнь может и иначе все повернуть.
'But until life turns a new face on it all, you do agree?'	- Ну, пока не повернула. Значит, ты согласна?
'Oh yes! I think I do, really.'	- Согласна. Честное слово, согласна.
She was watching a brown spaniel that had run out of a side-path, and was looking towards them with lifted nose, making a soft, fluffy bark.	Откуда-то сбоку вдруг появился коричневый спаниель; подняв морду, принюхался, коротко и неуверенно взлаял.
A man with a gun strode swiftly, softly out after the dog, facing their way as if about to attack them; then stopped instead, saluted, and was turning downhill.	Быстро и неслышно выступил вслед за псом человек с ружьем, решительно направился было к супругам, но, узнав, остановился. Молча отдал честь и пошел дальше вниз по склону.
It was only the new game-keeper, but he had frightened Connie, he seemed to emerge with such a swift menace.	Это и был новый егерь. Конни даже испугалась, так внезапно и грозно он надвинулся на них с Клиффордом.
That was how she had seen him, like the sudden rush of a threat out of nowhere.	По крайней мере, ей так показалось - вдруг, откуда ни возьмись, ураганом налетела опасность.
He was a man in dark green velveteens and gaiters... the old style, with a red face and red moustache and distant eyes. He was going quickly downhill.	Одет был егерь в темно-зеленый плисовый костюм, на ногах - гетры - издавна так одевались все егери. Смуглое лицо, рыжеватые усы. Взгляд, устремленный вдаль. Вот он проворно сбегает с холма.
'Mellors!' called Clifford.	- Меллорс! - окликнул его Клиффорд.
The man faced lightly round, and saluted with a quick little gesture, a soldier!	Егерь чуть обернулся, козырнул, сразу видно - из солдат.
'Will you turn the chair round and get it started?	- Поверните, пожалуйста, мне кресло и подтолкните.
That makes it easier,' said Clifford.	Так легче ехать.
The man at once slung his gun over his shoulder, and came forward with the same curious swift, yet soft movements, as if keeping invisible.	Меллорс перекинул ружье через плечо, проворно, но по-кошачьи мягко, без суеты, будто хотел остаться не только неслышным, но и невидимым, взобрался наверх.
He was moderately tall and lean, and was silent.	Чуть выше среднего роста, сухощавый, очевидно, немногословный.
He did not look at Connie at all, only at the chair.	На Конни он даже не взглянул, обратив все внимание на кресло.
'Connie, this is the new game-keeper, Mellors.	- Конни, познакомься, это наш новый егерь -Меллорс.
You haven't spoken to her ladyship yet, Mellors?'	Вам ведь, Меллорс, с госпожой еще не приходилось разговаривать?
'No, Sir!' came the ready, neutral words.	- Никак нет, сэр, - бесстрастно отрезал он и снял шляпу.
The man lifted his hat as he stood, showing his thick, almost fair hair.	Волосы у него оказались густые, темно-русые.

He stared straight into Connie's eyes, with a perfect, fearless, impersonal look, as if he wanted to see what she was like.	Он посмотрел прямо в глаза Конни. Во взгляде не было ни робости, ни любопытства, казалось, он просто оценивал ее внешность.
He made her feel shy. She bent her head to him shyly, and he changed his hat to his left hand and made her a slight bow, like a gentleman; but he said nothing at all.	Конни смутилась, чуть склонила голову, он же переложил шляпу в левую руку и ответил легким поклоном, как настоящий джентльмен, однако не произнес ни слова.
He remained for a moment still, with his hat in his hand.	Так и застыл со шляпой в руке.
'But you've been here some time, haven't you?' Connie said to him.	- Вы ведь не первый день у нас? - спросила Конни.
'Eight months, Madam...your Ladyship!' he corrected himself calmly.	- Восемь месяцев, госпожа... Ваша милость! - с достоинством поправился он.
'And do you like it?'	- И нравится вам здесь?
She looked him in the eyes.	Теперь она посмотрела ему прямо в глаза.
His eyes narrowed a little, with irony, perhaps with impudence.	Он чуть прищурился - насмешливо и дерзко.
'Why, yes, thank you, your Ladyship!	- А как же! Спасибо, ваша милость.
I was reared here...'	Я в этих краях вырос.
He gave another slight bow, turned, put his hat on, and strode to take hold of the chair.	- Он вновь едва заметно поклонился. Надел шляпу и отошел к креслу.
His voice on the last words had fallen into the heavy broad drag of the dialect...perhaps also in mockery, because there had been no trace of dialect before.	Последнее слово он произнес тягуче, подражая местному говору. Может, тоже в насмешку, ведь до этого речь его была чиста.
He might almost be a gentleman.	Почти как у образованного человека.
Anyhow, he was a curious, quick, separate fellow, alone, but sure of himself.	Прелюбопытнейший тип - сноровистый и ловкий, любит самостоятельность и обособленность, уверен в себе.
Clifford started the little engine, the man carefully turned the chair, and set it nose-forwards to the incline that curved gently to the dark hazel thicket.	Клиффорд запустил моторчик, Меллорс осторожно повернул кресло и направил его на тропинку, полого сбегавшую в чащу каштанов.
'Is that all then, Sir Clifford?' asked the man.	- Моя помощь больше не требуется? - спросил егерь.
'No, you'd better come along in case she sticks.	- Вы нас все же немного проводите.
The engine isn't really strong enough for the uphill work.'	Вдруг мотор заглохнет; он не очень мощный, на холмы не рассчитан.
The man glanced round for his dog...a thoughtful glance.	Егерь огляделся - потерял из вида собаку, - взгляд у него был глубокий, раздумчивый.
The spaniel looked at him and faintly moved its tail.	Спаниель, не спуская глаз с хозяина, вильнул хвостом.
A little smile, mocking or teasing her, yet gentle, came into his eyes for a moment, then faded away, and his face was expressionless.	На мгновение в глазах Меллорса появилась озорная, дразнящая и вместе нежная улыбка и потухла. Лицо застыло.

They went fairly quickly down the slope, the man with his hand on the rail of the chair, steadying it.	Они довольно быстро двинулись под гору. Меллорс придерживал кресло за поручни.
He looked like a free soldier rather than a servant. And something about him reminded Connie of Tommy Dukes.	Он, скорее, походил на солдата, нежели на слугу, и чем-то напоминал Томми Дьюкса.
When they came to the hazel grove, Connie suddenly ran forward, and opened the gate into the park.	Миновали каштановую рощицу. Конни вдруг припустила вперед, распахнула калитку в парк, подождала, пока мужчины проедут.
As she stood holding it, the two men looked at her in passing, Clifford critically, the other man with a curious, cool wonder; impersonally wanting to see what she looked like.	Оба взглянули на нее. Клиффорд -неодобрительно, Меллорс - с любопытством и сдержанным удивлением, опять тот же отстраненный, оценивающий взгляд.
And she saw in his blue, impersonal eyes a look of suffering and detachment, yet a certain warmth.	И в голубых глазах увидела она за нарочитой бесстрастностью боль, и неприкаянность, и непонятную нежность.
But why was he so aloof, apart?	Почему ж он такой далекий и одинокий?
Clifford stopped the chair, once through the gate, and the man came quickly, courteously, to close it.	Проехав калитку, Клиффорд остановил кресло. Слуга же быстро и почтительно вернулся ее запереть.
'Why did you run to open?' asked Clifford in his quiet, calm voice, that showed he was displeased. 'Mellors would have done it.'	- Зачем ты бросилась открывать? - спросил Клиффорд; ровный и спокойный тон его выдавал недовольство. - Меллорс сам бы справился.
'I thought you would go straight ahead,' said Connie. 'And leave you to run after us?' said Clifford.	- Я думала, вы сразу, без задержки поедете. -Чтоб ты нас потом бегом догоняла?
'Oh, well, I like to run sometimes!'	- Пустяки! Иногда так хочется побегать.
Mellors took the chair again, looking perfectly unheeding, yet Connie felt he noted everything.	Подошел Меллорс, взялся за кресло, видом своим давая понять, что ничего не слышал. Однако Конни чувствовала: Меллорс все понял.
As he pushed the chair up the steepish rise of the knoll in the park, he breathed rather quickly, through parted lips.	Катить кресло в гору было труднее. Меллорс задышал чаще, приоткрыв рот.
He was rather frail really.	Да, сложен он отнюдь не богатырски.
Curiously full of vitality, but a little frail and quenched.	Но сколько в этом сухопаром теле жизни, скрытой чувственности.
Her woman's instinct sensed it.	Женским нутром своим угадала это Конни.
Connie fell back, let the chair go on.	Она чуть поотстала.
The day had greyed over; the small blue sky that had poised low on its circular rims of haze was closed in again, the lid was down, there was a raw coldness.	День поскучнел: серая дымка наползла, окружила и сокрыла голубой лоскуток неба, точно под крышкой, - и фазу влажным холодом дохнуло на землю.
It was going to snow.	Наверное, пойдет снег.
All grey, all grey! the world looked worn out.	А пока все кругом так уныло, так серо! Одряхлел весь белый свет!
The chair waited at the top of the pink path.	На пригорке в начале красной тропинки ее поджидали мужчины.

Clifford looked round for Connie.	Клиффорд обернулся.
'Not tired, are you?' he said.	- Не устала? - спросил он.
'Oh, no!' she said.	- Нет, что ты!
But she was.	Все-таки она устала.
A strange, weary yearning, a dissatisfaction had started in her.	К тому же в душе пробудилось непонятное досадливое томление и недовольство.
Clifford did not notice: those were not things he was aware of.	Клиффорд ничего не заметил. Он вообще был глух и слеп к движениям души.
But the stranger knew.	А вот чужой мужчина понял все.
To Connie, everything in her world and life seemed worn out, and her dissatisfaction was older than the hills.	Да, вся жизнь, все вокруг представлялось Конни дряхлым, а недовольство ее - древнее окрестных холмов.
They came to the house, and around to the back, where there were no steps.	Вот и дом. Клиффорд подъехал не к крыльцу, а с другой стороны - там был пологий въезд.
Clifford managed to swing himself over on to the low, wheeled house-chair; he was very strong and agile with his arms.	Проворно перебирая сильными руками, Клиффорд перекинул тело в домашнее низкое кресло-коляску.
Then Connie lifted the burden of his dead legs after him.	Конни помогла ему втащить омертвелые ноги.
The keeper, waiting at attention to be dismissed, watched everything narrowly, missing nothing.	Егерь стоял навытяжку и ждал, когда его отпустят. Внимательный взгляд его примечал каждую мелочь.
He went pale, with a sort of fear, when he saw Connie lifting the inert legs of the man in her arms, into the other chair, Clifford pivoting round as she did so.	Вот Конни подняла неподвижные ноги мужа, и Меллорс побледнел - ему стало страшно. Клиффорд, опершись на руки, поворачивался всем туловищем вслед за Конни к домашнему креслу.
He was frightened.	Да, Меллорс испугался.
'Thanks, then, for the help, Mellors,' said Clifford casually, as he began to wheel down the passage to the servants' quarters.	- Спасибо за помощь, - небрежно бросил ему Клиффорд и покатил по коридору в сторону людской.
'Nothing else, Sir?' came the neutral voice, like one in a dream.	- Чем еще могу служить? - прозвучал бесстрастный голос егеря, такой иной раз прислышится во сне. - Больше ничего не нужно.
'Nothing, good morning!'	Всего доброго.
'Good morning, Sir.'	- Всего доброго, сэр!
'Good morning! it was kind of you to push the chair up that hill...I hope it wasn't heavy for you,' said Connie, looking back at the keeper outside the door.	- До свидания, Меллорс. Спасибо, что помогли. Надеюсь, было не очень тяжело, - обернувшись, проговорила Конни вслед егерю - тот уже выходил.
His eyes came to hers in an instant, as if wakened up.	На мгновение они встретились взглядами.
He was aware of her.	Казалось, что-то пробудилось в Меллорсе, спала пелена отстраненности.

'Oh no, not heavy!' he said quickly. Then his voice dropped again into the broad sound of the vernacular: 'Good mornin' to your Ladyship!'	- Что вы! Совсем не тяжело! - быстро ответил он и тут же перешел на небрежный тягучий говорок. - Всего доброго, ваша милость!
'Who is your game-keeper?' Connie asked at lunch.	За обедом Конни спросила: - Кто у тебя егерем?
'Mellors!	- Меллорс!
You saw him,' said Clifford.	Ты же его только что видела.
'Yes, but where did he come from?'	- Я не о том. Откуда он родом?
'Nowhere!	- Ниоткуда!
He was a Tevershall boy...son of a collier, I believe.'	В Тивершолле и вырос. Кажется, в шахтерской семье.
'And was he a collier himself?'	- И сам в шахте работал?
Blacksmith on the pit-bank, I believe: overhead smith.	- Нет, по-моему, при шахте кузнецом. В забой сам не лазил.
But he was keeper here for two years before the war...before he joined up.	Он еще до войны два года здесь егерем служил, потом армия.
My father always had a good Opinion of him, so when he came back, and went to the pit for a blacksmith's job, I just took him back here as keeper.	Отец о нем всегда хорошо отзывался. Поэтому я и взял его снова егерем - сам-то он после войны пошел было снова кузнецом на шахту.
I was really very glad to get him...its almost impossible to find a good man round here for a gamekeeper...and it needs a man who knows the people.'	Я полагаю, мне крупно повезло, найти в здешнем краю хорошего егеря почти невозможно. Ведь он еще и в людях должен толк знать.
And isn't he married?'	- Он не женат?
He was.	- Был раньше.
But his wife went off with...with various men...but finally with a collier at Stacks Gate, and I believe she's living there still.'	Но жена с кем только не гуляла, наконец спуталась с каким-то шахтером из Отвальной, кажется, так по сей день с ним и живет.
'So this man is alone?'	- Значит, он совсем один?
'More or less!	- Почти что.
He has a mother in the village... and a child, I believe.'	У него в деревне мать... и, помнится, был ребенок.
Clifford looked at Connie, with his pale, slightly prominent blue eyes, in which a certain vagueness was coming.	Клиффорд посмотрел на жену. Большие голубые глаза подернулись дымкой.
He seemed alert in the foreground, but the background was like the Midlands atmosphere, haze, smoky mist.	Взгляд вроде бы и живой, но за ним проступала все ближе и ближе - мертвенно серая дымка, под стать той, что заволакивает небо над шахтами.
And the haze seemed to be creeping forward. So when he stared at Connie in his peculiar way, giving her his peculiar, precise information, she felt all the background of his mind filling up with mist, with nothingness.	Клиффорд смотрел как всегда значительно, как всегда с определенным смыслом, а Конни все виделась эта омертвляющая пелена, обволакивающая сознание мужа.

And it frightened her.	Страшно!
It made him seem impersonal, almost to idiocy.	Пелена эта, казалось, лишала Клиффорда его особинки, даже ума.
And dimly she realized one of the great laws of the human souname = "note" that when the emotional soul receives a wounding shock, which does not kill the body, the soul seems to recover as the body recovers.	Постепенно ей открылся один из величайших законов человеческой природы. Если человеческим душе и телу нанести разящий удар, кажется, что душа - вслед за телом - тоже пойдет на поправку.
But this is only appearance.	Увы, так только кажется.
It is really only the mechanism of the re-assumed habit.	Мы просто переносим привычные понятия о теле на душу.
Slowly, slowly the wound to the soul begins to make itself felt, like a bruise, which Only slowly deepens its terrible ache, till it fills all the psyche.	Но рана душевная постепенно, изо дня в день, будет мучить все больше. На теле от удара остается синяк, лишь потом нестерпимая боль пронизывает тело, заполняет сознание.
And when we think we have recovered and forgotten, it is then that the terrible after-effects have to be encountered at their worst.	И вот когда мы думаем, что поправляемся, что все страшное позади, тогда-то ужасные последствия и напомнят о себе - безжалостно и жестоко.
So it was with Clifford.	Так случилось и с Клиффордом.
Once he was 'well', once he was back at Wragby, and writing his stories, and feeling sure of life, in spite of all, he seemed to forget, and to have recovered all his equanimity.	Вроде бы он "поправился", вернулся в Рагби, начал писать, обрел уверенность. Казалось, прошлое забыто, и к Клиффорду вернулось самообладание.
But now, as the years went by, slowly, slowly, Connie felt the bruise of fear and horror coming up, and spreading in him.	Но шли неспешной чередой годы, и Конни стала замечать, что синяк на зашибленной душе мужа все болезненнее, что он расползается все шире.
For a time it had been so deep as to be numb, as it were non-existent. Now slowly it began to assert itself in a spread of fear, almost paralysis.	Долгое время он не напоминал о себе - сразу после удара душа сделалась бесчувственной, -а сейчас страх, точно боль, распространился по всей душе и парализовал ее.
Mentally he still was alert. But the paralysis, the bruise of the too-great shock, was gradually spreading in his affective self.	Пока еще жив разум, но мертвящий страх не пощадит и психику.
And as it spread in him, Connie felt it spread in her.	Мертвела душа у Клиффорда, мертвела и у Конни.
An inward dread, an emptiness, an indifference to everything gradually spread in her soul.	И в ее душе поселился страх, и пустота, и равнодушие ко всему на свете.
When Clifford was roused, he could still talk brilliantly and, as it were, command the future: as when, in the wood, he talked about her having a child, and giving an heir to Wragby.	Когда Клиффорд бывал в духе, он все еще блистал великолепием мысли и слова, уверенно строил планы. Как тогда в лесу он предложил ей родить, чтобы у Рагби появился наследник.
But the day after, all the brilliant words seemed like dead leaves, crumpling up and turning to powder, meaning really nothing, blown away on any gust of wind.	Но уже на следующий день все его красноречивые доводы увяли, точно палые листья, иссохли, обратились в прах, в ничто, в пустоту, их словно ветром унесло.
They were not the leafy words of an effective life, young with energy and belonging to the tree.	Не питались эти слова соками подлинной жизни, не таилась в них молодая сила, потому и увяли.

They were the hosts of fallen leaves of a life that is ineffectual.	А жизнь, заключенная в сонмищах палых листьев, - бесплодна.
So it seemed to her everywhere.	Омертвелость виделась Конни во всем.
The colliers at Tevershall were talking again of a strike, and it seemed to Connie there again it was not a manifestation of energy, it was the bruise of the war that had been in abeyance, slowly rising to the surface and creating the great ache of unrest, and stupor of discontent.	Шахтеры Тивершолла поговаривали о забастовке, и Конни казалось, что это вовсе не демонстрация силы, а исподволь вызревавшая боль - кровоподтек со времен войны, достигший поверхности и - как следствие -смуты, недовольства.
The bruise was deep, deep, deep...the bruise of the false inhuman war.	Глубоко-глубоко угнездилась боль. Причиненная войной, бесчеловечной и беззаконной.
It would take many years for the living blood of the generations to dissolve the vast black clot of bruised blood, deep inside their souls and bodies.	Сколько лет пройдет, прежде чем сойдет с души и тела человечества этот кровоподтек, разгонит его кровь новых поколений.
And it would need a new hope.	Но не обойтись и без новой надежды.
Poor Connie!	Бедняга Копни!
As the years drew on it was the fear of nothingness In her life that affected her.	За годы в Рагби и ее душу поразил страх: вдруг омертвеет и она.
Clifford's mental life and hers gradually began to feel like nothingness.	Мужнина "жизнь разума" и ее собственная мало-помалу теряли содержание и смысл.
Their marriage, their integrated life based on a habit of intimacy, that he talked about: there were days when it all became utterly blank and nothing.	Вся их совместная жизнь, если верить разглагольствованиям Клиффорда, строилась на прочной, проверенной годами близости. Но выпадали дни, когда ничего, кроме беспредельной пустоты, Конни не чувствовала.
It was words, just so many words.	Многословье, одно многословье.
The only reality was nothingness, and over it a hypocrisy of words.	Подлинной в ее жизни была лишь пустота под покровом лживых, неискренних слов.
There was Clifford's success: the bitch-goddess!	Клиффорд преуспевал - уломал-таки Вертихвостку Удачу!
It was true he was almost famous, and his books brought him in a thousand pounds.	Без пяти минут знаменитость. Книги уже приносили немалый доход.
His photograph appeared everywhere.	Повсюду - его фотографии.
There was a bust of him in one of the galleries, and a portrait of him in two galleries.	В одной галерее выставлялся его скульптурный портрет, портреты живописные - в двух других.
He seemed the most modern of modern voices.	Из всех новомодных писательских голосов его голос был самым громким.
With his uncanny lame instinct for publicity, he had become in four or five years one of the best known of the young 'intellectuals'.	С помощью почти сверхъестественного чутья лет за пять он стал самым известным из молодых "блестящих" умов.
Where the intellect came in, Connie did not quite see.	Конни, правда, не очень-то понимала, откуда взялся блеск.

Clifford was really clever at that slightly humorous analysis of people and motives which leaves everything in bits at the end.	В уме, конечно, Клиффорду не откажешь. Чуть насмешливо он начинал раскладывать по полочкам человеческие черты, привычки, побуждения, а в конце концов разносил все в пух и прах.
But it was rather like puppies tearing the sofa cushions to bits; except that it was not young and playful, but curiously old, and rather obstinately conceited.	Так щенок игриво выхватит поначалу клочок диванной обивки, а потом, глядишь - от дивана рожки да ножки. Разница в том, что у щенка все выходит по детскому недомыслию, у Клиффорда - по непонятной, прямо стариковской твердолобой чванливости.
It was weird and it was nothing.	Какая-то роковая мертвящая пустота.
This was the feeling that echoed and re-echoed at the bottom of Connie's souname = "note" it was all flag, a wonderful display of nothingness; At the same time a display.	Мысль эта далеким, но навязчивым эхом прилетела к Конни из глубины души. Все - суть пустота и мертвечина. И Клиффорд еще этим щеголяет.
A display! a display! a display!	Да, щеголяет! Именно - щеголяет.
Michaelis had seized upon Clifford as the central figure for a play; already he had sketched in the plot, and written the first act.	Микаэлис задумал пьесу и в главном герое вывел Клиффорда. Он уже набросал сюжет и приступил к первому акту.
For Michaelis was even better than Clifford at making a display of nothingness.	Да, Микаэлис еще больше Клиффорда поднаторел в искусстве щеголять пустотой.
It was the last bit of passion left in these men: the passion for making a display.	У обоих мужчин, лишенных сильных чувств, только и осталась страстишка - щегольнуть, показать себя во всем блеске.
Sexually they were passionless, even dead.	А страстью (даже в постели) обделены оба.
And now it was not money that Michaelis was after.	Микаэлис отнюдь не гнался за деньгами.
Clifford had never been primarily out for money, though he made it where he could, for money is the seal and stamp of success.	Не ставил это во главу угла и Клиффорд. Хотя и не упускал случая заработать, ведь деньги - это знак Удачи!
And success was what they wanted.	А Удача, Успех - цель как одного, так и другого.
They wanted, both of them, to make a real display...a man's own very display of himself that should capture for a time the vast populace.	И оба тщились показать себя, блеснуть, хоть на минуту стать "властителями дум" толпы.
It was strange...the prostitution to the bitch-goddess.	Удивительно... Как продажные девки, завлекали они Удачу!
To Connie, since she was really outside of it, and since she had grown numb to the thrill of it, it was again nothingness.	Но Конни не участвовала в этом, ей неведом был их сладострастный трепет. Ведь даже заигрывание с Удачей попахивало мертвечиной.
Even the prostitution to the bitch-goddess was nothingness, though the men prostituted themselves innumerable times. Nothingness even that.	А ведь не сосчитать, сколько раз Микаэлис и Клиффорд бесстыдно предлагали себя Вертихвостке Удаче. И тем не менее, все их потуги - тщета и пустота.
Michaelis wrote to Clifford about the play.	О пьесе Микаэлис сообщил Клиффорду в письме.
Of course she knew about it long ago.	Конни, конечно же, знала о ней намного раньше.

And Clifford was again thrilled. He was going to be displayed again this time, somebody was going to display him, and to advantage.	Ах, как встрепенулся Клиффорд. Вот еще раз предстанет он во всем блеске - чьими-то стараниями и к своей выгоде.
He invited Michaelis down to Wragby with Act I.	И он пригласил Микаэлиса в Рагби читать первый акт.
Michaelis came: in summer, in a pale-coloured suit and white suede gloves, with mauve orchids for Connie, very lovely, and Act I was a great success.	Микаэлис не заставил себя ждать. Стояло лето, и он явился в светлом костюме, в белых замшевых перчатках, с очень красивыми лиловыми орхидеями для Конни. Чтение первого акта прошло с большим успехом.
Even Connie was thrilled... thrilled to what bit of marrow she had left.	Даже Конни была глубоко взволнована до глубины своего естества (если от него хоть что-нибудь осталось).
And Michaelis, thrilled by his power to thrill, was really wonderful...and quite beautiful, in Connie's eyes.	А сам Микаэлис был великолепен - он просто трепетал, сознавая, что заставляет трепетать других, - казался Конни даже красивым.
She saw in him that ancient motionlessness of a race that can't be disillusioned any more, an extreme, perhaps, of impurity that is pure.	Она вновь узрела в его чертах извечное смирение древней расы, которую более уже ничем не огорчить, не разочаровать, расы, чье осквернение не нарушило ее целомудрия.
On the far side of his supreme prostitution to the bitch-goddess he seemed pure, pure as an African ivory mask that dreams impurity into purity, in its ivory curves and planes.	Ведь в рьяной, неукротимо-похотливой тяге к своевольной Удаче Микаэлис был искренен и чист. Столь же искренне и чисто запечатлевает африканская маска слоновой кости самые грязные и мерзкие черты.
His moment of sheer thrill with the two Chatterleys, when he simply carried Connie and Clifford away, was one of the supreme moments of Michaelis' life.	И объясним его трепет, когда под его чары подпали и Клиффорд и Конни: то был, пожалуй, наивысший триумф в его жизни.
He had succeeded: he had carried them away.	Да, он победил, он влюбил в себя супругов.
Even Clifford was temporarily in love with him...if that is the way one can put it.	Даже Клиффорда, пусть и ненадолго. Именно -влюбил в себя!
So next morning Mick was more uneasy than ever; restless, devoured, with his hands restless in his trousers pockets.	Зато назавтра к утру он просто извелся: дерганый, истерзанный сомнениями, руки и в карманах брюк не находят покоя.
Connie had not visited him in the night...and he had not known where to find her.	Конни не пришла к нему ночью... И где ее сейчас искать, он не знал.
Coquetry!...at his moment of triumph.	Кокетка! Так испортила ему праздник!
He went up to her sitting-room in the morning.	Он поднялся к ней в гостиную.
She knew he would come.	Она знала, что он придет.
And his restlessness was evident.	Не укрылась от нее и его тревога.
He asked her about his play...did she think it good?	Он спросил, что она думает о его пьесе, нравится ли?

He had to hear it praised: that affected him with the last thin thrill of passion beyond any sexual orgasm.	Как воздух нужна ему похвала, она подстегивала его жалкую, слабенькую страсть, которая, однако, неизмеримо сильнее любого плотского удовольствия.
And she praised it rapturously. Yet all the while, at the bottom of her soul, she knew it was nothing.	И Конни не жалела восторженных слов, в глубине души зная, что и ее слова мертвы!
'Look here!' he said suddenly at last. 'Why don't you and I make a clean thing of it?	- Послушай! - вдруг решился он. - Почему бы нам не зажить честно и чисто?
Why don't we marry?'	Почему б нам не пожениться?
'But I am married,' she said, amazed, and yet feeling nothing.	- Но я замужем! - изумилась Конни, а-омертвелая душа ее даже не встрепенулась.
'Oh that!...he'll divorce you all right...Why don't you and I marry?	- Пустяки! Он согласится на развод, не сомневайся. Давай поженимся!
I want to marry.	Мне этого так хочется.
I know it would be the best thing for me...marry and lead a regular life.	Самое лучшее для меня - завести семью и остепениться.
I lead the deuce of a life, simply tearing myself to pieces.	Ведь у меня не жизнь, а черт-те что! Я прожигаю жизнь!
Look here, you and I, we're made for one another...hand and glove. Why don't we marry?	Послушай, мы ведь созданы друг для друга! Просто идеальная пара! Ну, давай поженимся.
Do you see any reason why we shouldn't?'	Скажи, что, ну что тебе мешает?
Connie looked at him amazed: and yet she felt nothing.	Конни все так же изумленно взирала на него, а в душе - пустота.
These men, they were all alike, they left everything out.	Как похожи все мужчины. Витают в облаках.
They just went off from the top of their heads as if they were squibs, and expected you to be carried heavenwards along with their own thin sticks.	Придумают что-нибудь и - раз! - вихрем устремляются ввысь, причем полагают, что и женщины должны следом воспарить.
'But I am married already,' she said. 'I can't leave Clifford, you know.'	- Но я замужем, - повторила она, - и Клиффорда не брошу, сам понимаешь.
'Why not? but why not?' he cried. 'He'll hardly know you've gone, after six months.	- Но почему? Почему? - воскликнул он. - Через полгода он забудет о тебе, не заметит даже, что тебя нет рядом.
He doesn't know that anybody exists, except himself.	Он вообще никого, кроме собственной персоны, не замечает.
Why the man has no use for you at all, as far as I can see; he's entirely wrapped up in himself.'	Ведь я вижу: тебе от него никакого толка. Он занят только собой.
Connie felt there was truth in this.	Конни понимала, что Мик прав.
But she also felt that Mick was hardly making a display of selflessness.	К тому же она чуяла, что он сейчас и не стремится выставить себя благородным.
'Aren't all men wrapped up in themselves?' she asked.	- А разве не все мужчины заняты только собой? -спросила она.
Oh, more or less, I allow.	- Да, пожалуй, в какой-то степени.

A man's got to be, to get through.	Мужчина должен состояться, должен проявить себя.
But that's not the point.	Но это еще не самое главное.
The point is, what sort of a time can a man give a woman?	А главное: будет ли женщине с ним хорошо?
Can he give her a damn good time, or can't he?	Способен ли он ее осчастливить?
If he can't he's no right to the woman...'	Если нет, то нечего такому и думать о женщине...
He paused and gazed at her with his full, hazel eyes, almost hypnotic. 'Now I consider,' he added, 'I can give a woman the darndest good time she can ask for.	- Он замолчал и, как гипнотизер, вперил в нее взгляд больших, чуть навыкате, карих глаз. - Я же не сомневаюсь, что способен дать женщине все, что она ни попросит.
I think I can guarantee myself.'	Я в себе уверен.
'And what sort of a good time?' asked Connie, gazing on him still with a sort of amazement, that looked like thrill; and underneath feeling nothing at all.	- А что именно ты способен дать? - спросила Конни все с тем же изумлением, которое легко принять за восторг. А в душе по-прежнему пусто.
'Every sort of a good time, damn it, every sort!	- Да что угодно, черт побери!
Dress, jewels up to a point, any nightclub you like, know anybody you want to know, live the pace... travel and be somebody wherever you go...Darn it, every sort of good time.'	Что угодно! Завалю платьями, осыплю кольцами, серьгами, ожерельями; любой ночной клуб - к ее услугам! С кем бы ни пожелала познакомиться - пожалуйста! Захочет - пусть прожигает жизнь... или путешествует, и везде ей почет и уважение! Разве этого мало, черт возьми!
He spoke it almost in a brilliancy of triumph, and Connie looked at him as if dazzled, and really feeling nothing at all.	Говорил он вдохновенно, почти ликуя; и Конни зачарованно смотрела и смотрела на него, но душа безмолвствовала.
Hardly even the surface of her mind was tickled at the glowing prospects he offered her.	Даже разум не внял радужным посулам.
Hardly even her most outside self responded, that at any other time would have been thrilled.	Даже в лице ничего не переменилось, ни один мускул не дрогнул, а раньше Конни бы загорелась.
She just got no feeling from it, she couldn't 'go off1.	Сейчас же ее сковало какое-то бесчувствие, нет, не "воспарить" ей вслед за Миком и его мечтой.
She just sat and stared and looked dazzled, and felt nothing, only somewhere she smelt the extraordinarily unpleasant smell of the bitch-goddess.	Она лишь зачарованно-помертвело уставилась на него; правда, почуяла за барьером слов мерзостный запашок Вертихвостки Удачи.
Mick sat on tenterhooks, leaning forward in his chair, glaring at her almost hysterically: and whether he was more anxious out of vanity for her to say Yes! or whether he was more panic-stricken for fear she should say Yes!—who can tell?	А Мик мучился от ее неопределенного молчания. Сидя в кресле, он подался вперед и умоляюще, со слезами на глазах смотрел на Конни. И кто знает, что в нем сейчас преобладало: гордыня ли, требовавшая, чтобы Конни подчинилась, или страх, что она и впрямь уступит его мольбам.
I should have to think about it,' she said. I couldn't say now.	- Мне нужно подумать. Сразу я не могу решить, -сказала она наконец.

It may seem to you Clifford doesn't count, but he does.	- По-твоему, Клиффорда можно сбросить со счетов, а по-моему - нет.
When you think how disabled he is...'	Вспомни только о его увечье...
Oh damn it all!	- Чушь это все!
If a fellow's going to trade on his disabilities, I might begin to say how lonely I am, and always have been, and all the rest of the my-ey e-Betty-Martin sob-stuff!	Если каждый начнет козырять своими невзгодами, я могу козырнуть своим одиночеством. Я всю жизнь одинок! Пожалейте меня, разнесчастного, ну, и далее в том же духе!
Damn it all, if a fellow's got nothing but disabilities to recommend him...' He turned aside, working his hands furiously in his trousers pockets.	Чушь! Если нечем больше похвастать, кроме увечий да невзгод... - он внезапно замолчал, отвернулся, видно было лишь, как сжимаются и разжимаются кулаки в карманах брюк.
That evening he said to her:	Вечером он спросил:
'You're coming round to my room tonight, aren't you?	- Ты придешь сегодня ко мне?
I don't darn know where your room is.'	Я ведь даже не знаю, где твоя спальня.
'All right!' she said.	- Приду! - ответила она.
He was a more excited lover that night, with his strange, small boy's frail nakedness.	В ту ночь этот странный мужчина с худеньким телом подростка ласкал Конни как никогда страстно.
Connie found it impossible to come to her crisis before he had really finished his.	И все же оргазма одновременно с ним она не достигла.
And he roused a certain craving passion in her, with his little boy's nakedness and softness; she had to go on after he had finished, in the wild tumult and heaving of her loins, while he heroically kept himself up, and present in her, with all his will and self-offering, till she brought about her own crisis, with weird little cries.	Только потом в ней вдруг разгорелось желание, ее так потянуло к этому детскому нежному телу. И неистово вверх-вниз заходили бедра, а Мик героически старался сохранить твердость не только духа, но и плоти, отдавшись порыву ее страсти. Наконец, полностью удовлетворившись, постанывая и вскрикивая, она затихла.
When at last he drew away from her, he said, in a bitter, almost sneering little voice:	Но вот тела их разъялись, Мик отстранился и обиженно, даже чуть насмешливо сказал:
You couldn't go off at the same time as a man, could you?	- Ты что же, не умеешь кончить одновременно с мужчиной?
You'd have to bring yourself off!	Придется научиться!
You'd have to run the show!'	Придется подчиниться!
This little speech, at the moment, was one of the shocks of her life.	Слова эти поразили Конни безмерно.
Because that passive sort of giving himself was so obviously his only real mode of intercourse.	Ведь совершенно очевидно, что в постели Мик может удовлетворить женщину, лишь уступив ей инициативу.
'What do you mean?' she said.	- Я тебя не понимаю, - пробормотала она.
'You know what I mean.	- Прекрасно ты все понимаешь!

You keep on for hours after I've gone off...and I have to hang on with my teeth till you bring yourself off by your own exertions.'	Мучаешь меня часами после того, как я уже кончил. Терплю, стиснув зубы, пока ты своими стараниями удовольствие получаешь.
She was stunned by this unexpected piece of brutality, at the moment when she was glowing with a sort of pleasure beyond words, and a sort of love for him.	Нежданно жестокие слова ударили больно. Ведь сейчас ей хорошо, ослепительно хорошо, сейчас она любит его - к чему же эти слова!
Because, after all, like so many modern men, he was finished almost before he had begun.	В конце концов, она не виновата: он, как почти все нынешние мужчины, кончал, не успев начать.
And that forced the woman to be active.	Оттого и приходится женщине брать инициативу.
'But you want me to go on, to get my own satisfaction?' she said.	- А разве тебе не хочется, чтобы и я получила удовольствие?- спросила она.
He laughed grimly: 'I want it!' he said. 'That's good!	Он мрачно усмехнулся. - Хочется? Вот это здорово!
I want to hang on with my teeth clenched, while you go for me!'	По-твоему, мне хочется смиренно лежать, стиснув зубы, и чтоб ты мной верховодила?!
'But don't you?' she insisted. He avoided the question. 'All the darned women are like that,' he said. 'Either they don't go off at all, as if they were dead in there...or else they wait till a chap's really done, and then they start in to bring themselves off, and a chap's got to hang on. I never had a woman yet who went off just at the same moment as I did.'	- Ну, а все-таки? - упорствовала Конни, но Мик не ответил. - Все вы, женщины, одинаковы. Либо лежите, не шелохнетесь, будто мертвые, либо, когда мужчина уже устал, вдруг разгораетесь и начинаете наяривать, а наш брат, знай, терпи.
Connie only half heard this piece of novel, masculine information.	Конни, однако, не вслушивалась, хотя точка зрения мужчины ей в новинку.
She was only stunned by his feeling against her...his incomprehensible brutality.	Ее ошеломило отношение Мика, его необъяснимая жестокость.
She felt so innocent.	Разве она в чем виновата?
'But you want me to have my satisfaction too, don't you?' she repeated.	- Но ведь ты же хочешь, чтобы и я получила удовольствие? - вновь спросила она.
'Oh, all right! I'm quite willing.	- Разумеется! О чем речь!
But I'm darned if hanging on waiting for a woman to go off is much of a game for a man...'	Но поверь, любому мужчине не очень-то по вкусу, сделав свое дело, еще ждать, пока женщина сама кончит...
This speech was one of the crucial blows of Connie's life. It killed something in her.	Нечасто доставались Конни в жизни столь сокрушительные удары - после таких слов ее чувству не суждено было оправиться.
She had not been so very keen on Michaelis; till he started it, she did not want him.	Нельзя сказать, что до этого она души не чаяла в Микаэлисе. Не разбуди он в ней женщину, она б обошлась без него.
It was as if she never positively wanted him.	И прекрасно бы обошлась!
But once he had started her, it seemed only natural for her to come to her own crisis with him.	Но коль скоро в ней все же проснулась женщина, стоит ли удивляться, что и она хочет получить свое в постели.

Almost she had loved him for it...almost that night she loved him, and wanted to marry him.	А получив, питает самые нежные чувства к мужчине (как в эту ночь), можно сказать, любит его, хочет выйти за него замуж.
Perhaps instinctively he knew it, and that was why he had to bring down the whole show with a smash; the house of cards.	Пожалуй, Микаэлис нутром почувствовал ее готовность и сам же безжалостно разрушил собственные планы - разом, словно карточный домик.
Her whole sexual feeling for him, or for any man, collapsed that night.	А Конни в ту ночь похоронила свое влечение к этому мужчине. Да и не только к этому, а, пожалуй, ко всякому.
Her life fell apart from his as completely as if he had never existed.	Жизни их разъялись, как и тела. Будто и не было никогда Микаэлиса.
And she went through the days drearily.	Безотрадной чередой потянулись дни. Все пусто и мертво.
There was nothing now but this empty treadmill of what Clifford called the integrated life, the long living together of two people, who are in the habit of being in the same house with one another.	Лишь однообразное бесцельное существование, в понятии Клиффорда это и есть "совместная жизнь": двое долго живут бок о бок в одном доме, и объединяет их привычка.
Nothingness!	Пустота!
To accept the great nothingness of life seemed to be the one end of living.	Смириться с тем, что жизнь - это великая пустыня, значит подойти к самому краю бытия.
All the many busy and important little things that make up the grand sum-total of nothingness!	Великое множество дел малых и важных составляет огромное число - но из одних только нулей.
Chapter 6	6
Why don't men and women really like one another nowadays?' Connie asked Tommy Dukes, who was more or less her oracle.	- Почему в наши дни мужчины и женщины по-настоящему не любят друг друга? - спросила Конни у Томми Дьюкса, он был для нее вроде прорицателя.
'Oh, but they do!	- Вы не правы!
I don't think since the human species was invented, there has ever been a time when men and women have liked one another as much as they do today.	С тех пор как придуман род людской, вряд ли мужчины и женщины любили друг друга крепче, чем сейчас.
Genuine liking!	И, добавлю, искреннее.
Take myself.	Вот я, к примеру...
I really like women better than men; they are braver, one can be more frank with them.'	Мне женщины нравятся куда больше мужчин. Они храбрее, им можно больше довериться.
Connie pondered this.	Конни призадумалась.
'Ah, yes, but you never have anything to do with them!' she said.	- Но вы, тем не менее, никаких отношений с ними не поддерживаете.
'I? What am I doing but talking perfectly sincerely to a woman at this moment?'	- Разве? А что я сейчас, по-вашему, делаю? Разговариваю с женщиной о самом сокровенном!
'Yes, talking...'	- Вот именно - разговариваете...

'And what more could I do if you were a man, than talk perfectly sincerely to you?'	- Ну, а будь вы мужчиной, удалось бы мне большее, нежели разговор по душам?
'Nothing perhaps. But a woman...'	- Нет, пожалуй, но ведь женщина...
'A woman wants you to like her and talk to her, and at the same time love her and desire her; and it seems to me the two things are mutually exclusive.'	- Женщина хочет, чтобы ее любили, чтобы с ней говорили и чтобы одновременно сгорали от страсти к ней. Сдается мне, что любовь и страсть понятия несовместимые.
'But they shouldn't be!'	- Но это же неправильно!
'No doubt water ought not to be so wet as it is; it overdoes it in wetness. But there it is! I like women and talk to them, and therefore I don't love them and desire them. The two things don't happen at the same time in me.'	- А вам не кажется, что вода чересчур мокра? Что б ей стать посуше, а? Но она с нашими желаниями не считается. Мне нравятся женщины, я с ними охотно беседую, но отнюдь не питаю к ним ни страсти, ни вожделения. Духовное и плотское во мне одновременно не уживутся.
'I think they ought to.'	- А по-моему, никакого противоречия не должно быть.
'All right. The fact that things ought to be something else than what they are, is not my department.	- Допустим, но зачастую в жизни все не так, как должно быть. Я в такие рассуждения не вдаюсь.
Connie considered this. 'It isn't true,' she said. 'Men can love women and talk to them. I don't see how they can love them without talking, and being friendly and intimate. How can they?'	Конни снова задумалась. - Но ведь мужчины умеют и пылко любить, и говорить с женщинами по душам. Не представляю, как можно пылко любить женщину и по-доброму, по-дружески не разговаривать с ней о сокровенном. Не представляю!
'Well,' he said, 'I don't know. What's the use of my generalizing? I only know my own case.	- Ну, знаете, - замялся он. - Впрочем, если я начну обобщать, толку будет немного. Я могу ссылаться лишь на собственный опыт.
I like women, but I don't desire them.	Я люблю женщин, но влечения не испытываю.
I like talking to them; but talking to them, though it makes me intimate in one direction, sets me poles apart from them as far as kissing is concerned.	Мне нравится разговаривать с ними. И в разговоре, с одной стороны - достигаю близости, с другой - отдаляюсь, меня совсем не тянет их целовать.
So there you are!	Вот вам и противоречие.
But don't take me as a general example, probably I'm just a special case: one of the men who like women, but don't love women, and even hate them if they force me into a pretence of love, or an entangled appearance.	Но я, возможно, пример не типичный, скорее, исключение из правил. Люблю женщин, но бесстрастно, а тех, кто требует от меня даже жалкого подобия страсти или пытается вовлечь в интрижку, тех ненавижу.
'But doesn't it make you sad?'	- И вы об этом не жалеете?
'Why should it? Not a bit!	- С чего бы?! Ничуть!
I look at Charlie May, and the rest of the men who have affairs...No, I don't envy them a bit!	Вон, у таких, как Чарли Мей, связей предостаточно. Но я не завидую.
If fate sent me a woman I wanted, well and good.	Пошлет мне Судьба желанную женщину -прекрасно!

Since I don't know any woman I want, and never see one... why, I presume I'm cold, and really like some women very much.'	Раз такой нет или, может, я ее пока не встретил, значит, говорю я себе: "Ты - рыбья кровь", - и довольствуюсь очень сильной симпатией к некоторым женщинам.
Do you like me?'	- А я вам симпатична?
'Very much!	- Весьма!
And you see there's no question of kissing between us, is there?'	Хотя, как видите, нам и в голову не приходит целоваться.
'None at all!' said Connie. 'But oughtn't there to be?'	- Воистину! Хотя что ж в самом желании противоестественного?
'Why, in God's name?	- Ну, при чем тут это!
I like Clifford, but what would you say if I went and kissed him?'	Я люблю Клиффорда, но что вы скажете, если я брошусь его целовать?
'But isn't there a difference?'	- А разницы вы не видите?
'Where does it lie, as far as we're concerned?	- Собственно, в чем эта разница, взять хотя бы наш пример.
We're all intelligent human beings, and the male and female business is in abeyance. Just in abeyance.	Мы люди цивилизованные, половое влечение научились держать в узде, и притом в строгой.
How would you like me to start acting up like a continental male at this moment, and parading the sex thing?'	Понравится ли вам, если я начну, подобно разнузданным европейцам, хвастать своими "достоинствами"?
I should hate it.'	- Мне бы стало противно.
'Well then! I tell you, if I'm really a male thing at all, I never run across the female of my species. And I don't miss her, I just like women.	- Вот именно! А я - если вообще меня можно отнести к роду мужскому - пока не вижу соответствующую мне женщину и не ахти как страдаю. Потому-то мне хватает просто добрых чувств к женщине.
Who's going to force me into loving or pretending to love them, working up the sex game?'	И никто никогда не заставит меня являть пылкую страсть или изображать ее в постели!
'No, I'm not. But isn't something wrong?'	- Что верно, то верно. Но нет ли в этом какой-то ущербности?
'You may feel it, I don't.'	- Вы ее чувствуете, я - нет.
'Yes, I feel something is wrong between men and women.	- Да, я чувствую, что между мужчинами и женщинами какой-то разлад.
A woman has no glamour for a man any more.'	Женщина в глазах мужчины потеряла очарование.
Has a man for a woman?' She pondered the other side of the question.	- А мужчина - в глазах женщины?
'Not much,' she said truthfully.	- Почти не потерял, - подумав, честно призналась Конни.
'Then let's leave it all alone, and just be decent and simple, like proper human beings with one another.	- Оставим всю эту заумь, вернемся к простому и естественному общению, как и подобает разумным существам.

Be damned to the artificial sex-compulsion! I refuse it!'	И к чертям собачьим всю эту надуманную постельную повинность! Я ее не признаю!
Connie knew he was right, really.	Конни понимала, что Томми Дьюкс прав.
Yet it left her feeling so forlorn, so forlorn and stray.	Но от его слов почувствовала себя еще более одинокой и беспризорной.
Like a chip on a dreary pond, she felt.	Как щепку, крутит и несет ее по каким-то сумрачным водам.
What was the point, of her or anything?	Для чего живет она и все вокруг?
It was her youth which rebelled.	То восставала ее молодость.
These men seemed so old and cold.	Черствы и мертвы сердца этих мужчин.
Everything seemed old and cold.	Все вокруг черство и мертво.
And Michaelis let one down so; he was no good.	Даже на Микаэлиса нет надежды: продаст и предаст женщину.
The men didn't want one; they just didn't really want a woman, even Michaelis didn't.	А этим женщина и вовсе не нужна. Никому из них не нужна женщина, даже Микаэлису.
And the bounders who pretended they did, and started working the sex game, they were worse than ever.	А подонки, которые притворно клянутся в любви, чтобы переспать с женщиной, и того хуже.
It was just dismal, and one had to put up with it.	Страшно. Но ничего не поделать.
It was quite true, men had no real glamour for a woman: if you could fool yourself into thinking they had, even as she had fooled herself over Michaelis, that was the best you could do.	Прав Томми: потерял мужчина очарование в глазах женщины. И остается обманывать себя, как обманывала она себя, увлекшись Микаэлисом.
Meanwhile you just lived on and there was nothing to it.	Все лучше, чем однообразная, унылая жизнь.
She understood perfectly well why people had cocktail parties, and jazzed, and Charlestoned till they were ready to drop.	Она отчетливо поняла, почему люди приглашают друг друга на вечеринки, почему до одури слушают джаз, почему до упаду танцуют чарльстон.
You had to take it out some way or other, your youth, or it ate you up.	Просто это молодость по-всякому напоминает о себе, а иначе не жизнь - тоска смертная!
But what a ghastly thing, this youth!	А вообще-то молодость - ужасная пора.
You felt as old as Methuselah, and yet the thing fizzed somehow, and didn't let you be comfortable.	Чувствуешь себя старой, как Мафусаил, но что-то внутри щекочет, лишает покоя.
A mean sort of life!	Что за жизнь ей выпала!
And no prospect!	И никаких надежд!
She almost wished she had gone off with Mick, and made her life one long cocktail party, and jazz evening.	Она почти жалела, что не уехала с Микаэлисом, тогда б вся ее жизнь потянулась нескончаемой вечеринкой или джазовым концертом.
Anyhow that was better than just mooning yourself into the grave.	И то лучше, чем маяться и тешить себя праздными мечтаниями, дожидаясь смерти.

On one of her bad days she went out alone to walk in the wood, ponderously, heeding nothing, not even noticing where she was.	Однажды, когда на душе было совсем худо, она отправилась одна в лес, ничего не слыша, не видя вокруг.
The report of a gun not far off startled and angered her.	Ахнул выстрел - она вздрогнула, досадливо поморщилась, но пошла дальше.
Then, as she went, she heard voices, and recoiled. People! She didn't want people.	Потом услышала голоса, и ее передернуло: люди сейчас совсем некстати.
But her quick ear caught another sound, and she roused; it was a child sobbing.	Но чуткое ухо поймало и другой звук - Конни насторожилась - плакал ребенок.
At once she attended; someone was ill-treating a child.	Она вслушалась: кто-то обижает малыша.
She strode swinging down the wet drive, her sullen resentment uppermost. She felt just prepared to make a scene.	Еще больше исполнившись мрачной злобой, она решительно зашагала вниз по скользкой тропе - сейчас обидчика в пух и прах разнесет.
Turning the corner, she saw two figures in the drive beyond her: the keeper, and a little girl in a purple coat and moleskin cap, crying.	Чуть поодаль, за поворотом она увидела двоих: егеря и маленькую девочку в бордовом пальто и кротовой шапочке, девочка плакала.
'Ah, shut it up, tha false little bitch!' came the man's angry voice, and the child sobbed louder.	- Ну-ка ты, рева-корова, замолчи сейчас же! -сердито прикрикнул мужчина, и девочка заплакала еще громче.
Constance strode nearer, with blazing eyes. The man turned and looked at her, saluting coolly, but he was pale with anger.	Завидев спешившую к ним разъяренную Констанцию, мужчина спокойно козырнул, лишь побледневшее лицо выдавало гнев.
'What's the matter? Why is she crying?' demanded Constance, peremptory but a little breathless.	- В чем дело, почему девочка плачет? -властно спросила Конни, запыхавшись от быстрого шага.
A faint smile like a sneer came on the man's face. 'Nay, yo mun ax 'er,' he replied callously, in broad vernacular.	На лице у егеря появилась едва заметная глумливая ухмылка. - А поди разбери! Спросите у нее сами! - жестко бросил он, нарочито растягивая слова, подражая местному говору.
Connie felt as if he had hit her in the face, and she changed colour. Then she gathered her defiance, and looked at him, her dark blue eyes blazing rather vaguely.	Конни побледнела - ей словно пощечину влепили! Ну, нет, она не уступит этому нахалу! И в упор взглянула на егеря - однако решимости в потемневших от гнева синих глазах поубавилось.
'I asked you,' she panted.	- Я спрашиваю у вас! - выпалила она.
He gave a queer little bow, lifting his hat. 'You did, your Ladyship,' he said; then, with a return to the vernacular: 'but I canna tell yer.'	Егерь приподнял шляпу, чуть наклонил голову -не то кивок, не то поклон. - Так никто и не спорит. Только чего мне говорить-то? - закончил он, опять произнося слова по-местному грубовато.
And he became a soldier, inscrutable, only pale with annoyance.	И вновь замкнулось солдатское его лицо, лишь побледнело с досады.
Connie turned to the child, a ruddy, black-haired thing of nine or ten. 'What is it, dear?	Конни повернулась к девочке. Была она румяна и черноволоса, лет десяти от роду. - Ну, что случилось, маленькая?

Tell me why you're crying!' she said, with the conventionalized sweetness suitable. More violent sobs, self-conscious.	Почему плачешь? - тоном "доброй тети" спросила Копни. Девочка испугалась и зарыдала еще пуще.
Still more sweetness on Connie's part.	Конни заговорила еще мягче.
'There, there, don't you cry!	- Ну, ну, не надо, не плачь!
Tell me what they've done to you!'...an intense tenderness of tone. At the same time she felt in the pocket of her knitted jacket, and luckily found a sixpence.	Скажи, кто тебя обидел, - как могла нежно проворковала она и, к счастью, нашарила в кармане вязаной кофты монетку.
'Don't you cry then!' she said, bending in front of the child. 'See what I've got for you!'	- Давай-ка вытрем слезы. - И она присела рядом с девочкой. - Посмотри-ка, что у меня есть, - это тебе!
Sobs, snuffles, a fist taken from a blubbered face, and a black shrewd eye cast for a second on the sixpence.	Девочка перестала всхлипывать, хлюпать носом, отняла кулачок от зареванного лица и смышленым черным глазом зыркнула на монетку.
Then more sobs, but subduing. 'There, tell me what's the matter, tell me!' said Connie, putting the coin into the child's chubby hand, which closed over it.	Потом раз-другой всхлипнула и примолкла. - Ну, а теперь расскажи, из-за чего такие слезы, -снова спросила Конни, положила монетку на пухлую ладошку, девочка сразу зажала ее в кулачок.
'It's the...it's the...pussy!'	- Из-за... из-за киски!
Shudders of subsiding sobs.	И всхлипнула еще раз, но уже тише.
'What pussy, dear?'	- Из-за какой киски, радость моя?
After a silence the shy fist, clenching on sixpence, pointed into the bramble brake.	После некоторой заминки кулачок с монеткой ткнул в сторону кустов куманики.
'There!'	- Вон той!
Connie looked, and there, sure enough, was a big black cat, stretched out grimly, with a bit of blood on it.	Конни пригляделась. Верно: большая черная окровавленная кошка безжизненно распласталась под кустом.
'Oh!' she said in repulsion.	- Ой! - в ужасе воскликнула она.
'A poacher, your Ladyship,' said the man satirically.	- Она, ваша милость, нарушительница границы,- язвительно произнес Меллорс.
She glanced at him angrily. 'No wonder the child cried,' she said, 'if you shot it when she was there. No wonder she cried!'	Конни сердито взглянула на него. - Если вы ее при ребенке пристрелили, неудивительно, что девочка плачет! Совсем неудивительно.
He looked into Connie's eyes, laconic, contemptuous, not hiding his feelings.	Он быстро, но не тая презрения, посмотрел на нее.
And again Connie flushed; she felt she had been making a scene, the man did not respect her.	И опять Конни стыдливо зарделась: никак она снова затеяла скандал, за что ж Меллорсу ее уважать?!
'What is your name?' she said playfully to the child. 'Won't you tell me your name?'	- Как тебя зовут? - игриво обратилась она к девочке. - Неужели не скажешь?
Sniffs; then very affectedly in a piping voice: 'Connie Mellors!'	Девочка засопела, потом жеманно пропищала: -Конни Меллорс!

'Connie Mellors!	- Конни Меллорс!
Well, that's a nice name!	Какое у тебя красивое имя!
And did you come out with your Daddy, and he shot a pussy?	Значит, ты вышла погулять с папой, а он возьми и застрели киску.
But it was a bad pussy!'	Но это нехорошая киска.
The child looked at her, with bold, dark eyes of scrutiny, sizing her up, and her condolence.	Девочка взглянула на нее смело и изучающе: что за тетя? Вправду ли такая добрая?
'I wanted to stop with my Gran,' said the little girl.	- Я к бабушке приехала.
'Did you?	- Что ты говоришь?!
But where is your Gran?'	А где же твоя бабушка живет?
The child lifted an arm, pointing down the drive. 'At th' cottidge.'	- В доме, вот где, - и девчушка махнула рукой в сторону аллеи.
'At the cottage!	- Вон оно что!
And would you like to go back to her?'	И не вернуться ли тебе сейчас к ней, а?
Sudden, shuddering quivers of reminiscent sobs. 'Yes!'	- Вернуться! - отголоски рыданий дрожью пробежали по детскому телу.
'Come then, shall I take you?	- Хочешь, я провожу тебя?
Shall I take you to your Gran?	До самого бабушкиного дома.
Then your Daddy can do what he has to do.' She turned to the man. 'It is your little girl, isn't it?'	А папе нужно работать, - и повернулась к Меллорсу. - Это ваша дочка?
He saluted, and made a slight movement of the head in affirmation.	Он чуть кивнул и снова взял под козырек.
'I suppose I can take her to the cottage?' asked Connie.	- Надеюсь, вы мне ее доверите?
'If your Ladyship wishes.'	- Как будет угодно вашей милости.
Again he looked into her eyes, with that calm, searching detached glance.	И снова он посмотрел ей в глаза.
A man very much alone, and on his own.	Спокойно, испытующе ив то же время независимо. Гордый и очень одинокий мужчина.
'Would you like to come with me to the cottage, to your Gran, dear?'	- Ты ведь хочешь пойти со мной к бабушке?
The child peeped up again. 'Yes!' she simpered.	- Ага, - девочка еще раз взглянула на Конни.
Connie disliked her; the spoilt, false little female.	Той маленькая тезка не понравилась: еще под стол пешком ходит, а уже набралась дурного: и притворства, и жеманства.
Nevertheless she wiped her face and took her hand.	Все же она утерла ей слезы и взяла за руку.
The keeper saluted in silence.	Меллорс молча козырнул на прощанье.
'Good morning!' said Connie.	- Всего доброго, - попрощалась и Конни.

It was nearly a mile to the cottage, and Connie senior was well red by Connie junior by the time the game-keeper's picturesque little home was in sight.	Путь оказался неблизкий; когда, наконец, они пришли к бабушкиному нарядному домику, Конни младшая изрядно надоела Конни старшей.
The child was already as full to the brim with tricks as a little monkey, and so self-assured.	Девочку, точно дрессированную обезьянку, обучили великому множеству мелких хитростей, и тем она изрядно гордилась.
At the cottage the door stood open, and there was a rattling heard inside.	Дверь в дом была распахнута, там что-то гремело и бряцало.
Connie lingered, the child slipped her hand, and ran indoors.	Конни приостановилась, а девочка отпустила ее руку и вбежала в дом.
'Gran! Gran!'	- Бабуля! Бабуля!
'Why, are yer back a'ready!'	- Никак уже возвернулась?
The grandmother had been blackleading the stove, it was Saturday morning.	Бабушка чистила плиту - обычное занятие субботним утром.
She came to the door in her sacking apron, a blacklead-brush in her hand, and a black smudge on her nose. She was a little, rather dry woman.	Она подошла к двери: маленькая сухонькая женщина в просторном фартуке, со щеткой в руке, на носу - сажа.
'Why, whatever?' she said, hastily wiping her arm across her face as she saw Connie standing outside.	- Батюшки, кто ж это к нам припожаловал! -ахнула она, увидев за порогом Конни, и поспешно отерла лицо рукой.
'Good morning!' said Connie. 'She was crying, so I just brought her home.'	- Доброе утро! Девочка плакала, вот я и привела ее домой, - объяснила Конни.
The grandmother looked around swiftly at the child:	Старушка проворно обернулась к внучке.
'Why, wheer was yer Dad?'	- А где ж папка-то твой?
The little girl clung to her grandmother's skirts and simpered.	Малышка вцепилась в бабушкину юбку и засопела.
'He was there,' said Connie, 'but he'd shot a poaching cat, and the child was upset.'	- Он тоже там был, - ответила вместо нее Конни. - Он пристрелил бездомную кошку, а девочка расстроилась.
'Oh, you'd no right t'ave bothered, Lady Chatterley, I'm sure!	- Да что же вам такие хлопоты, леди Чаттли!
I'm sure it was very good of you, but you shouldn't 'ave bothered.	Спасибо вам, конечно, за доброту, но, право, не стоило это ваших хлопот!
Why, did ever you see!'—and the old woman turned to the child: 'Fancy Lady Chatterley takin' all that trouble over yer!	Это ж надо! - и старушка снова обратилась к девочке. - Ты ж посмотри! Самой леди Чаттерли с тобой возиться пришлось!
Why, she shouldn't 'ave bothered!'	Ей-Богу, не стоило так хлопотать!
'It was no bother, just a walk,' said Connie smiling.	- Какие хлопоты? Просто я прогулялась, -улыбнулась Конни.
'Why, I'm sure 'twas very kind of you, I must say!	- Нет, конечно же. Бог воздаст вам за доброту!
So she was crying!	Это ж надо ж - плакала!
I knew there'd be something afore they got far.	Я так и знала: стоит им за порог выйти, что-нибудь да приключится.

She's frightened of 'im, that's wheer it is.	Малышка боится его, вот в чем беда-то.
Seems 'e's almost a stranger to 'er, fair a stranger, and I don't think they're two as'd hit it off very easy.	Он ей ровно чужой, ну, вот как есть - чужой; и, сдается мне, непросто им будет поладить, ох непросто.
He's got funny ways.'	Отец-то большой чудак.
Connie didn't know what to say.	Конни смешалась и промолчала.
'Look, Gran!' simpered the child.	- Ба, посмотри-ка, че у меня есть! - прошептала девочка.
The old woman looked down at the sixpence in the little girl's hand.	- Надо же, тебе еще и монетку дали!
'An' sixpence an' all!	Ой, ваша светлость, балуете вы ее. Ой, балуете!
Oh, your Ladyship, you shouldn't, you shouldn't.	Видишь, внученька, какая леди Чатли добрая!
Why, isn't Lady Chatterley good to yer!	Везет тебе сегодня!
My word, you're a lucky girl this morning!' She pronounced the name, as all the people did: Chat'ley.—Isn't Lady Chat'ley good to you!'—Connie couldn't help looking at the old woman's nose, and the latter again vaguely wiped her face with the back of her wrist, but missed the smudge.	Фамилию Чаттерли старуха выговаривала, как и все местные, проглатывая слог. - Ох, и добра леди Чатли к тебе. Неизвестно почему Конни засмотрелась на старухин испачканный нос, и та снова машинально провела по нему ладонью, однако сажу не вытерла.
Connie was moving away 'Well, thank you ever so much, Lady Chat'ley, I'm sure.	Пора уходить. - Уж не знаю, как вас и благодарить, леди Чатли! - все частила старуха.
Say thank you to Lady Chat'ley!'—this last to the child.	- Ну-ка, скажи спасибо леди Чатли! - это уже внучке.
'Thank you,' piped the child.	- Спасибо! - пропищала девочка.
'There's a dear!' laughed Connie, and she moved away, saying 'Good morning', heartily relieved to get away from the contact.	- Вот умница! - засмеялась Конни, попрощалась и пошла прочь, с облегчением расставшись с собеседницами.
Curious, she thought, that that thin, proud man should have that little, sharp woman for a mother!	Занятно, думала она: у такого стройного гордого мужчины - и такая мать, осколочек.
And the old woman, as soon as Connie had gone, rushed to the bit of mirror in the scullery, and looked at her face. Seeing it, she stamped her foot with impatience. 'Of course she had to catch me in my coarse apron, and a dirty face!	А старуха, лишь Конни вышла за порог, бросилась к зеркальцу на буфете, взглянула на свое лицо и даже ногой топнула с досады. - Ну, конечно ж! Вся в саже, в этом страшном фартуке!
Nice idea she'd get of me!'	Вот, скажет, неряха!
Connie went slowly home to Wragby. 'Home!'...it was a warm word to use for that great, weary warren.	Конни медленно возвращалась домой в Рагби. Домой... Не подходит это уютное слово к огромной и унылой усадьбе.
But then it was a word that had had its day. It was somehow cancelled. All the great words, it seemed to Connie, were cancelled for her generation: love, joy, happiness, home, mother, father, husband, all these great, dynamic words were half dead now, and dying from day to day.	Когда-то, может, и подходило, да изжило себя, равно измельчали и другие великие слова: любовь, радость, счастье, дом, мать, отец, муж. Поколение Конни просто отказалось от них, и теперь слова эти мертвы, и кладбище их полнится с каждым днем.

Home was a place you lived in, love was a thing you didn't fool yourself about, joy was a word you applied to a good Charleston, happiness was a term of hypocrisy used to bluff other people, a father was an individual who enjoyed his own existence, a husband was a man you lived with and kept going in spirits. As for sex, the last of the great words, it was just a cocktail term for an excitement that bucked you up for a while, then left you more raggy than ever. Frayed! It was as if the very material you were made of was cheap stuff, and was fraying out to nothing.	Ныне дом - это место, где живешь; любовь -сказка для дурачков; радость - лихо отплясанный чарльстон; счастье - слово, придуманное ханжами, чтобы дурачить других; отец - человек, который живет в свое удовольствие; муж - тот, с кем делишь быт и кого поддерживаешь морально; и, наконец, "секс", то бишь радости плоти, - последнее из великих слов - это пузырек в игристом коктейле: поначалу бодрит, а потом - раз! - от хорошего настроения - одни клочки. Сущие лохмотья! Превращаешься в ветхую тряпичную куклу.
All that really remained was a stubborn stoicism: and in that there was a certain pleasure. In the very experience of the nothingness of life, phase after phase, rtape after rtape, there was a certain grisly satisfaction. So that's that!	Оставалось только, упрямо стиснув зубы, терпеть. Даже в этом таилось некое удовольствие. Каждый день, прожитый в этом мертвящем мире, каждый шаг по этой человеческой пустыне приносил странное и страшное упоение. Чему быть, того не миновать!
Always this was the last utterance: home, love, marriage, Michaelis: So that's that!	Все и всегда завершается этими словами: в семейной ли жизни, в любви, замужестве, связи с Микаэлисом - чему быть, того не миновать.
And when one died, the last words to life would be: So that's that!	И умирая, человек произносит те же слова.
Money? Perhaps one couldn't say the same there.	Пожалуй, только с деньгами обстоит иначе.
Money one always wanted.	Тягу к ним не усмирить.
Money, Success, the bitch-goddess, as Tommy Dukes persisted in calling it, after Henry James, that was a permanent necessity.	Деньги, Слава (или Вертихвостка Удача, как ее величает Томми Дьюкс) нужны нам постоянно.
You couldn't spend your last sou, and say finally: So that's that!	Не прикажешь себе: "Смирись!"
No, if you lived even another ten minutes, you wanted a few more sous for something or other.	И десяти минут не проживешь, не имея гроша за душой, - то одно, то другое нужно купить.
Just to keep the business mechanically going, you needed money. You had to have it. Money you have to have.	Вложил деньги в дело - вкладывай еще, иначе дело остановится. Нет денег - шагу не ступишь!
You needn't really have anything else.	Есть деньги - все мечты сбудутся.
So that's that!	Чему быть - того не миновать.
Since, of course, it's not your own fault you are alive. Once you are alive, money is a necessity, and the only absolute necessity.	Конечно, не твоя вина, что живешь на белом свете. Но раз уж родился, привыкай, что самое насущное - это деньги.
All the rest you can get along without, at a pinch. But not money.	Без всего остального можно обойтись, ограничить себя. Но не без денег.
Emphatically, that's that!	Как ни крути, от этого никуда не уйдешь!
She thought of Michaelis, and the money she might have had with him; and even that she didn't want.	Она подумала о Микаэлисе. С ним бы она денег имела предостаточно. Но и это не привлекало.

She preferred the lesser amount which she helped Clifford to make by his writing.	Пусть она не так богата с Клиффордом, но она сама помогает ему зарабатывать деньги.
That she actually helped to make.— Clifford and I together, we make twelve hundred a year out of writing'; so she put it to herself.	Сама причастна к ним. "Мы с Клиффордом зарабатываем литературой тысячу двести фунтов в год", - прикинула она.
Make money!	Зарабатываем!
Make it!	А собственно, на чем?
Out of nowhere. Wring it out of the thin air!	Можно сказать, на ровном месте!
The last feat to be humanly proud of!	Не ахти какой подвиг, чтобы гордиться.
The rest all-my-eye-Betty-Martin.	А остальное - и вовсе суета.
So she plodded home to Clifford, to join forces with him again, to make another story out of nothingness: and a story meant money.	Она брела домой и думала, что вот сейчас она с Клиффордом засядет за новый рассказ. Создадут нечто из ничего. И заработают еще денег.
Clifford seemed to care very much whether his stories were considered first-class literature or not.	Клиффорд ревниво следил, ставятся ли его рассказы в разряд самых лучших.
Strictly, she didn't care.	А Копни было, собственно говоря, наплевать.
Nothing in it! said her father.	"Пустые они" - так оценил рассказы ее отец.
Twelve hundred pounds last year! was the retort simple and final.	"А тысячу фунтов дохода приносят!" - вот самое краткое и бесспорное возражение.
If you were young, you just set your teeth, and bit on and held on, till the money began to flow from the invisible; it was a question of power.	Когда молод, можно, стиснув зубы, терпеть и ждать, пока деньги начнут притекать из невидимых источников. Все зависит от того, насколько ты влиятелен, насколько сильна твоя воля.
It was a question of will; a subtle, subtle, powerful emanation of will out of yourself brought back to you the mysterious nothingness of money a word on a bit of paper.	Умело направишь мощное излучение своей воли, и к тебе приходят деньги - пустой фетиш, волшебно наделенный могуществом, слово, начертанное на клочке бумаги.
It was a sort of magic, certainly it was triumph.	Так ничто, пустота оборачивается успехом.
The bitch-goddess!	Ах, Слава!
Well, if one had to prostitute oneself, let it be to a bitch-goddess!	Уж если и продавать себя, то только ей!
One could always despise her even while one prostituted oneself to her, which was good.	Ее можно презирать, даже продаваясь, однако не так уж это и плохо!
Clifford, of course, had still many childish taboos and fetishes.	У Клиффорда, разумеется, много угнездившихся еще в детском подсознании представлений о "запретном" и о "ценном".
He wanted to be thought 'really good', which was all cock-a-hoopy nonsense.	Ему непременно хотелось прослыть "очень хорошим" писателем.
What was really good was what actually caught on.	А "очень хорош" тот, кто в моде.
It was no good being really good and getting left with it.	Мало быть просто очень хорошим и удовольствоваться этим.

It seemed as if most of the 'really good' men just missed the bus.	Ведь большинство "очень хороших" опоздало к автобусу Удачи.
After all you only lived one life, and if you missed the bus, you were just left on the pavement, along with the rest of the failures.	А ведь живешь, в конце концов, только раз, и уж если опоздал на свой автобус, место тебе на обочине, рядом с остальными неудачниками.
Connie was contemplating a winter in London with Clifford, next winter.	Конни хотелось провести грядущую зиму в Лондоне вместе с Клиффордом.
He and she had caught the bus all right, so they might as well ride on top for a bit, and show it.	Ведь они-то на свой автобус не опоздали, могут теперь и немного покрасоваться, прокатившись на империале.
The worst of it was, Clifford tended to become vague, absent, and to fall into fits of vacant depression.	Беда в том, что Клиффорда все больше и больше сковывал душевный паралич, все чаще он замыкался или впадал в безумную тоску.
It was the wound to his psyche coming out.	Так напоминала о себе в его сознании давняя боль.
But it made Connie want to scream.	Конни хотелось кричать от отчаяния.
Oh God, if the mechanism of the consciousness itself was going to go wrong, then what was one to do?	Что же делать человеку, если у него разлаживается что-то в механизме сознания?
Hang it all, one did one's bit!	Пропади все пропадом! Неужто так и нести свой крест!
Was one to be let down absolutely?	Но нельзя во всем бессовестно предавать!
Sometimes she wept bitterly, but even as she wept she was saying to herself: Silly fool, wetting hankies! As if that would get you anywhere!	Порой она сокрушенно плакала, но и в такие минуты говорила себе: дура, что толку слезы лить! Слезами горю не поможешь!
Since Michaelis, she had made up her mind she wanted nothing.	Расставшись с Микаэлисом, она твердо решила: в жизни ей ничего не нужно.
That seemed the simplest solution of the otherwise insoluble.	Вот самое простое решение неразрешимой, в принципе, задачи.
She wanted nothing more than what she'd got; only she wanted to get ahead with what she'd got: Clifford, the stories, Wragby, the Lady-Chatterley business, money and fame, such as it was... she wanted to go ahead with it all.	Что жизнь дает, то и ладно, только бы поскорее, поскорее бежала жизнь: и Клиффорд, и его рассказы, Рагби, дворянство, деньги, слава -пусть все промелькнет поскорее.
Love, sex, all that sort of stuff, just water-ices! Lick it up and forget it.	Любовь, связи, всякие там увлечения - чтоб как мороженое: лизнул раз, другой, и хватит!
If you don't hang on to it in your mind, it's nothing.	С глаз долой, из сердца вон. А раз из сердца вон, значит, все это ерунда.
Sex especially...nothing!	Половая жизнь в особенности. Ерунда!
Make up your mind to it, and you've solved the problem.	Заставишь себя так думать - вот и решена неразрешимая задача.
Sex and a cocktainame = "note" they both lasted about as long, had the same effect, and amounted to about the same thing.	И впрямь, секс - что бокал с коктейлем. И то, и другое, как ни смакуешь, а быстро кончается; и то, и другое одинаково возбуждает и пьянит.
But a child, a baby!	То ли дело ребенок!

That was still one of the sensations.	С ним связаны чувства куда более сильные.
She would venture very gingerly on that experiment.	Прежде чем решиться, она тщательно обдумает каждый шаг.
There was the man to consider, and it was curious, there wasn't a man in the world whose children you wanted.	Нужно выбрать мужчину. Удивительно! Но на свете нет мужчины, от кого б она хотела родить.
Mick's children!	От Микаэлиса? Бр-р!
Repulsive thought!	Подумать-то страшно.
As lief have a child to a rabbit!	Скорей она от кролика родит!
Tommy Dukes? he was very nice, but somehow you couldn't associate him with a baby, another generation.	От Томми Дьюкса? Он очень хорош собой, но трудно представить его отцом, продолжателем рода.
He ended in himself.	Томми - словно замкнутый сосуд.
And out of all the rest of Clifford's pretty wide acquaintance, there was not a man who did not rouse her contempt, when she thought of having a child by him.	А из остальных довольно многочисленных знакомцев Клиффорда всякий вызывал отвращение, стоило ей подумать об отцовстве.
There were several who would have been quite possible as lover, even Mick.	Кое-кого она, пожалуй, взяла бы в любовники, даже Мика.
But to let them breed a child on you! Ugh!	Но родить ребенка?! Ни за что!
Humiliation and abomination.	Унизительно и омерзительно!
So that was that!	И от этого никуда не уйдешь!
Nevertheless, Connie had the child at the back of her mind.	Все ж в уголке души Конни лелеяла мысль, о ребенке.
Wait! wait!	Терпение, терпение!
She would sift the generations of men through her sieve, and see if she couldn't find one who would do.—'Go ye into the streets and by ways of Jerusalem, and see if you can find a man.' It had been impossible to find a man in the Jerusalem of the prophet, though there were thousands of male humans. But a man! C'est une autre chose!	Как через сито просеет она мужчин, и старых, и молодых, пока, наконец, найдет подходящего. "Обыдите пути Иерусалимские и воззрите, и познайте, и поищите на стогнах его, аще обрящете мужа..." [Книга пророка Иеремии, 5:1] В Иерусалиме при Иисусе Христе невозможно было найти мужчину среди многих и многих тысяч. Но у нее-то запросы меньше. C'est une autre chose, совсем другое дело!
She had an idea that he would have to be a foreigner: not an Englishman, still less an Irishman. A real foreigner.	Ей подумалось даже, что он непременно будет иностранцем, не англичанином, и уж конечно не ирландцем. Настоящий иностранец!
But wait! wait!	Нужно терпение, и только терпение.
Next winter she would get Clifford to London; the following winter she would get him abroad to the South of France, Italy.	Будущей зимой она увезет Клиффорда в Лондон, а еще через год отправит его на юг Франции или Италии.
Wait!	Главное - терпение!
She was in no hurry about the child.	Торопиться с ребенком не следует.

That was her own private affair, and the one point on which, in her own queer, female way, she was serious to the bottom of her soul.	Дело это ее, и только ее, единственное, что в глубине своей причудливой женской души она считала важным.
She was not going to risk any chance comer, not she!	Уж она-то не польстится на случайного мужчину!
One might take a lover almost at any moment, but a man who should beget a child on one...wait! wait! it's a very different matter.—'Go ye into the streets and byways of Jerusalem...'	Любовника найти можно в любую минуту, а вот отца будущего ребенка... нет, тут нужно терпение и еще раз терпение! Цели столь разнятся! "Обыдите пути Иерусалимские"...
It was not a question of love; it was a question of a man.	Но она ищет не любовь, а всего лишь мужчину.
Why, one might even rather hate him, personally.	И относись она к нему хоть с неприязнью -неважно.
Yet if he was the man, what would one's personal hate matter?	Главное, чтоб это был мужчина, а отношение -дело десятое!
This business concerned another part of oneself.	Оно затрагивает совсем иные струнки души.
It had rained as usual, and the paths were too sodden for Clifford's chair, but Connie would go out.	Накануне прошел уже привычный дождь, и тропинки еще не подсохли - Клиффорду не проехать. А Конни все же пошла погулять.
She went out alone every day now, mostly in the wood, where she was really alone.	Она гуляла в одиночестве каждый день, больше любила лес, там-то ее никто не потревожит.
She saw nobody there.	Кругом - ни души.
This day, however, Clifford wanted to send a message to the keeper, and as the boy was laid up with influenza, somebody always seemed to have influenza at Wragby, Connie said she would call at the cottage.	Сегодня же Клиффорду вздумалось отправить егерю записку, а мальчонка-посыльный заболел гриппом и не вставал с постели - в Рагби вечно кто-нибудь да болел гриппом. Конни вызвалась отнести записку.
The air was soft and dead, as if all the world were slowly dying.	Воздух напоен влагой и мертвящей тишиной, будто все кругом умирает.
Grey and clammy and silent, even from the shuffling of the collieries, for the pits were working short time, and today they were stopped altogether.	Серо, стыло, тихо. Молчат и шахты: они работают неполную неделю, и сегодня -выходной.
The end of all things!	Кончилась жизнь.
In the wood all was utterly inert and motionless, only great drops fell from the bare boughs, with a hollow little crash.	Лес стоит молчаливо и недвижно, лишь редкие крупные капли, шурша, падают с голых ветвей.
For the rest, among the old trees was depth within depth of grey, hopeless inertia, silence, nothingness.	Затаилась в лесной чащобе меж вековых деревьев унылая, безнадежная, сковывающая пустота.
Connie walked dimly on.	Медленно, как во сне, брела Конни по лесу.
From the old wood came an ancient melancholy, somehow soothing to her, better than the harsh insentience of the outer world.	От него исходила старая-престарая грусть, и душа Конни умирялась, как никогда, - в жестоком и бездушном мире обыденности.

She liked the inwardness of the remnant of forest, the unspeaking reticence of the old trees.	Она любила самую суть старого леса, бессловесно донесенную до нее вековыми деревьями.
They seemed a very power of silence, and yet a vital presence.	И сколько силы, сколько жизни таилось в их молчании.
They, too, were waiting: obstinately, stoically waiting, and giving off a potency of silence.	Деревья тоже терпеливо выжидают: гордые, неукротимые, исполненные молчаливой силы.
Perhaps they were only waiting for the end; to be cut down, cleared away, the end of the forest, for them the end of all things.	Может, они просто ждут, когда наступит конец: их спилят, пни выкорчуют, конец лесу, конец их жизни.
But perhaps their strong and aristocratic silence, the silence of strong trees, meant something else.	А может, их гордое и благородное молчание -так молчат сильные духом - означает нечто иное.
As she came out of the wood on the north side, the keeper's cottage, a rather dark, brown stone cottage, with gables and a handsome chimney, looked uninhabited, it was so silent and alone. But a thread of smoke rose from the chimney, and the little railed-in garden in the front of the house was dug and kept very tidy. The door was shut.	Она вышла к северной оконечности леса, там стоял дом лесничего - мрачноватый, сложенный из темного песчаника - с фронтоном и затейливой печной трубой. В доме, казалось, никто не живет, кругом ни души, тихо, дверь заперта. Но из трубы тонкой струйкой бежал дымок, а палисадник под окнами ухожен, земля взрыхлена.
Now she was here she felt a little shy of the man, with his curious far-seeing eyes.	Оказавшись здесь, Конни слегла оробела, ей вспомнился взгляд егеря - пытливый и зоркий.
She did not like bringing him orders, and felt like going away again.	Захотелось вообще уйти - передавать хозяйское распоряжение - ох как неловко.
She knocked softly, no one came. She knocked again, but still not loudly. There was no answer.	Она тихо постучала. Никто не открыл.
She peeped through the window, and saw the dark little room, with its almost sinister privacy, not wanting to be invaded.	Заглянула в окно: маленькая угрюмая комнатка, стерегущая свое уединение - не подходи!
She stood and listened, and it seemed to her she heard sounds from the back of the cottage.	Конни прислушалась: из-за дома доносился не то шелест, не то плеск.
Having failed to make herself heard, her mettle was roused, she would not be defeated.	Не беда, что не открывают, она не отступится!
So she went round the side of the house. At the back of the cottage the land rose steeply, so the back yard was sunken, and enclosed by a low stone wall.	За домом земля поднималась крутым бугром, так что весь задний двор, окруженный низкой каменной стеной, оказывался как бы в низине.
She turned the corner of the house and stopped.	Завернув за угол, Конни остановилась.
In the little yard two paces beyond her, the man was washing himself, utterly unaware.	В двух шагах от нее мылся егерь, не замечая ничего вокруг.
He was naked to the hips, his velveteen breeches slipping down over his slender loins.	Он был по пояс гол, плисовые штаны чуть съехали, открыв крепкие, но сухие бедра.

And his white slim back was curved over a big bowl of soapy water, in which he ducked his head, shaking his head with a queer, quick little motion, lifting his slender white arms, and pressing the soapy water from his ears, quick, subtle as a weasel playing with water, and utterly alone.	Он нагнулся над бадьей с мыльной водой, окунул голову, мелко потряс ею, прочистил уши - каждое движение тонких белых рук скупо и точно, так моется бобер. Делал он все сосредоточенно, полностью отрешившись от окружающего.
Connie backed away round the corner of the house, and hurried away to the wood.	Конни отпрянула, отошла за угол, а потом и вовсе - в лес.
In spite of herself, she had had a shock.	Она сама не ждала, что увиденное так потрясет ее.
After all, merely a man washing himself, commonplace enough, Heaven knows!	Подумаешь, моется мужчина, какая невидаль!
Yet in some curious way it was a visionary experience: it had hit her in the middle of the body.	Но именно эта картина поразила ее, сотрясла нечто в самой сокровенной ее глубине.
She saw the clumsy breeches slipping down over the pure, delicate, white loins, the bones showing a little, and the sense of aloneness, of a creature purely alone, overwhelmed her.	Она увидела белые нежные ягодицы, полускрытые неуклюжими штанами, чуть очерченные ребра и позвонки; почуяла отрешенность и обособленность этого человека, полную обособленность, почуяла и содрогнулась.
Perfect, white, solitary nudity of a creature that lives alone, and inwardly alone.	Ее просто ослепила чистая нагота человека, замкнувшего и свой одинокий дом и свою одинокую душу.
And beyond that, a certain beauty of a pure creature.	Ошеломила ее и красота чистого существа.
Not the stuff of beauty, not even the body of beauty, but a lambency, the warm, white flame of a single life, revealing itself in contours that one might touch: a body!	Нет, не плотская красота привлекла ее, даже не собственно красота тела - прекрасного сосуда, а тот теплый белый свет жизни, горевший в нем. Он-то и выделял очертания сосуда, до которого можно дотронуться.
Connie had received the shock of vision in her womb, and she knew it; it lay inside her.	Да, увиденное потрясло Конни до самых сокровенных глубин и там запечатлелось.
But with her mind she was inclined to ridicule.	А разумом она пыталась отнестись ко всему иронично.
A man washing himself in a back yard!	Надо же, баню устроил во дворе!
No doubt with evil-smelling yellow soap!	И мыло, конечно, самое дешевое - желтое, пахучее.
She was rather annoyed; why should she be made to stumble on these vulgar privacies?	А за издевкой появилась досада: с какой стати должна она лицезреть чей-то немудреный туалет?
So she walked away from herself, but after a while she sat down on a stump.	Пройдя немного по лесу, она присела на пень.
She was too confused to think.	Мысли путались.
But in the coil of her confusion, she was determined to deliver her message to the fellow. She would not he balked.	Очевидно одно: распоряжение Клиффорда нужно передать, и ничто ее не остановит.

She must give him time to dress himself, but not time to go out. He was probably preparing to go out somewhere.	Подождет немного - пусть егерь оденется, только бы не ушел. Судя по всему, он куда-то собирался.
So she sauntered slowly back, listening.	И Конни побрела назад, чутко вслушиваясь.
As she came near, the cottage looked just the same.	Вот и дом, ничто не изменилось.
A dog barked, and she knocked at the door, her heart beating in spite of herself.	Залаяла собака. Конни постучала, сердце, вопреки воле, едва не выпрыгивало из груди.
She heard the man coming lightly downstairs.	Послышались легкие шаги. Очевидно, егерь спускался со второго этажа.
He opened the door quickly, and startled her.	Дверь распахнулась так неожиданно, что Конни вздрогнула.
He looked uneasy himself, but instantly a laugh came on his face.	Егерь и сам, видно, смутился, но тотчас же на губах заиграла усмешка.
'Lady Chatterley!' he said. 'Will you come in?'	- А, леди Чаттерли! Проходите, милости прошу!
His manner was so perfectly easy and good, she stepped over the threshold into the rather dreary little room.	Говорил и держался он естественно и просто. Конни переступила порог маленькой мрачноватой комнаты.
'I only called with a message from Sir Clifford,' she said in her soft, rather breathless voice.	- Мне всего лишь нужно передать вам поручение сэра Клиффорда, - проговорила она по обыкновению тихо, чуть с придыханием.
The man was looking at her with those blue, all-seeing eyes of his, which made her turn her face aside a little.	А мужчина стоял рядом и смотрел. Г олубые глаза его примечали все, Конни даже пришлось отвернуть лицо.
He thought her comely, almost beautiful, in her shyness, and he took command of the situation himself at once.	"Какая милая женщина, застенчивость красит ее еще больше", - подумал он и с ходу взял инициативу в свои руки.
'Would you care to sit down?' he asked, presuming she would not.	- Может, присядете? - спросил он, не надеясь на согласие.
The door stood open.	Дверь оставалась открытой.
'No thanks!	- Нет, спасибо.
Sir Clifford wondered if you would and she delivered her message, looking unconsciously into his eyes again.	Сэр Клиффорд просил... - и она передала мужнино поручение, безотчетно глядя ему прямо в глаза.
And now his eyes looked warm and kind, particularly to a woman, wonderfully warm, and kind, and at ease.	А в них столько тепла, столько доброты, чудесной, теплой доброты, обращенной к женщине просто и естественно.
'Very good, your Ladyship. I will see to it at once.'	- Понял, ваша милость, сейчас же займусь.
Taking an order, his whole self had changed, glazed over with a sort of hardness and distance.	И враз все в нем переменилось - он посуровел и отдалился, будто сокрылся за стеклянной стеной.
Connie hesitated, she ought to go.	Пора уходить, но Конни мешкала - беспокоен был ее дух.
But she looked round the clean, tidy, rather dreary little sitting-room with something like dismay.	Она оглядела чистую, уютную, хотя и мрачноватую маленькую гостиную.

'Do you live here quite alone?' she asked.	- Вы здесь совсем один живете? - спросила она.
'Quite alone, your Ladyship.'	- Совсем один, ваша милость.
'But your mother...?'	- А матушка...
'She lives in her own cottage in the village.'	- Она - в деревне, у нее там дом.
'With the child?' asked Connie.	- И девочка с ней?
'With the child!'	- И девочка.
And his plain, rather worn face took on an indefinable look of derision.	И простое усталое лицо тронула Непонятная усмешка.
It was a face that changed all the time, baking.	Переменчивое лицо, обманчивое лицо. Увидев, что Конни недоумевает, он пояснил.
'No,' he said, seeing Connie stand at a loss, 'my mother comes and cleans up for me on Saturdays; I do the rest myself.'	- Не думайте, по субботам мать приходит, прибирает в доме. Со всем остальным сам управляюсь.
Again Connie looked at him.	Еще раз Конни взглянула на него.
His eyes were smiling again, a little mockingly, but warm and blue, and somehow kind.	Он улыбался глазами, чуть насмешливо, но в голубых озерцах все же осталась теплая доброта.
She wondered at him.	Конни не переставала ему удивляться.
He was in trousers and flannel shirt and a grey tie, his hair soft and damp, his face rather pale and worn-looking.	Вот он стоит перед ней, в брюках, в шерстяной рубашке, при галстуке, мягкие волосы еще не высохли, лицо бледное и усталое.
When the eyes ceased to laugh they looked as if they had suffered a great deal, still without losing their warmth.	Угасла улыбка в глазах, но теплота осталась, и проглянуло за ней страдание - трудная, видно, выпала этому человеку доля.
But a pallor of isolation came over him, she was not really there for him.	Но вот взгляд подернулся дымкой отчуждения -словно и не беседовал он только что с милой и приятной женщиной.
She wanted to say so many things, and she said nothing.	А Конни хотелось так много ему сказать, но она сдержалась.
Only she looked up at him again, and remarked:	Лишь взглянула на него и обронила:
I hope I didn't disturb you?'	- Надеюсь, я не очень помешала вам?
The faint smile of mockery narrowed his eyes.	Чуть сощурились глаза в едва приметной усмешке.
'Only combing my hair, if you don't mind.	- Разве что причесываться.
I'm sorry I hadn't a coat on, but then I had no idea who was knocking.	Простите, я без пиджака, но я и не предполагал, кто ко мне постучит.
Nobody knocks here, and the unexpected sounds ominous.'	Никто никогда вообще не стучит, а любой непривычный звук пугает.
He went in front of her down the garden path to hold the gate.	Он пошел по тропинке впереди, чтобы открыть калитку.
In his shirt, without the clumsy velveteen coat, she saw again how slender he was, thin, stooping a little.	Без неуклюжей плисовой куртки, в одной рубашке, он, как и получасом раньше, со спины показался ей худым и чуть сутулым.

Yet, as she passed him, there was something young and bright in his fair hair, and his quick eyes.	Но поравнявшись с ним, она почуяла его молодость и задор - и в непокорных светлых вихрах, и в скором взгляде.
He would be a man about thirty-seven or eight.	Лет тридцать семь, тридцать восемь, не больше.
She plodded on into the wood, knowing he was looking after her; he upset her so much, in spite of herself.	Она зашагала к лесу, чувствуя, что он смотрит вслед. Растревожил он ей душу, против ее воли растревожил.
And he, as he went indoors, was thinking: ' She's nice, she's real!	А егерь, закрывая за собой дверь в доме, думал: "Как же она хороша, как безыскусна!
She's nicer than she knows.'	Ей это и самой невдомек".
She wondered very much about him; he seemed so unlike a game-keeper, so unlike a working-man anyhow; although he had something in common with the local people.	Конни надивиться не могла на этого человека: не похож он на егеря; вообще на обычного работягу не похож, хотя с местным людом что-то роднило его.
But also something very uncommon.	Но что-то и выделяло.
'The game-keeper, Mellors, is a curious kind of person,' she said to Clifford; 'he might almost be a gentleman.'	- Этот егерь, Меллорс, прелюбопытнейший тип, -сказала она Клиффорду, - прямо как настоящий джентльмен.
'Might he?' said Clifford. 'I hadn't noticed.'	- "Прямо как"? - усмехнулся Клиффорд. - Я до сих пор не замечал.
'But isn't there something special about him?' Connie insisted.	- Нет, что-то в нем есть, - не сдавалась Конни.
'I think he's quite a nice fellow, but I know very little about him.	- Он, конечно, славный малый, но я плохо его знаю.
He only came out of the army last year, less than a year ago.	Он год как из армии, да и года-то нет.
From India, I rather think.	В Индии служил, если не ошибаюсь.
He may have picked up certain tricks out there, perhaps he was an officer's servant, and improved on his position.	Может, там-то и поднабрался манер. Состоял небось при офицере, вот и пообтесался.
Some of the men were like that.	С солдатами такое случается.
But it does them no good, they have to fall back into their old places when they get home again.'	Но пользы никакой. Приезжают домой, и все возвращается на круги своя.
Connie gazed at Clifford contemplatively.	Конни пристально посмотрела на Клиффорда и задумалась.
She saw in him the peculiar tight rebuff against anyone of the lower classes who might be really climbing up, which she knew was characteristic of his breed.	Исконно мужнина черта: острое неприятие любого человека из низших сословий, кто пытается встать на ступеньку выше. Черта, присущая всей нынешней знати.
'But don't you think there is something special about him?' she asked.	- И все-таки что-то в нем есть, - настаивала Конни.
'Frankly, no!	- По правде говоря, не вижу!
Nothing I had noticed.'	Не замечал!

He looked at her curiously, uneasily, half-suspiciously.	- И Клиффорд взглянул на нее с любопытством, тревогой и даже подозрением.
And she felt he wasn't telling her the real truth; he wasn't telling himself the real truth, that was it.	И она почувствовала: нет, не скажет он ей всей правды. Как не скажет и себе.
He disliked any suggestion of a really exceptional human being.	Ненавистен ему даже намек на чью-то особенность, исключительность.
People must be more or less at his level, or below it.	Все должны быть либо на его уровне, либо ниже.
Connie felt again the tightness, niggardliness of the men of her generation.	Да, теперешние мужчины скупы на чувства и жалки.
They were so tight, so scared of life!	Боятся чувств, боятся жизни!
Chapter 7	7
When Connie went up to her bedroom she did what she had not done for a long time: took off all her clothes, and looked at herself naked in the huge mirror.	Конни вошла к себе в спальню, разделась и стала разглядывать себя в огромном зеркале - сколько лет не делала она подобного.
She did not know what she was looking for, or at, very definitely, yet she moved the lamp till it shone full on her.	Она и сама не знала, что пыталась найти или увидеть в своем отражении, только поставила лампу так, чтобы полностью оказаться на свету.
And she thought, as she had thought so often, what a frail, easily hurt, rather pathetic thing a human body is, naked; somehow a little unfinished, incomplete!	И ей подумалось - уже в который раз! - сколь хрупко, беззащитно и жалко нагое человеческое тело. Есть в нем какая-то незавершенность.
She had been supposed to have rather a good figure, but now she was out of fashion: a little too female, not enough like an adolescent boy.	Говорили, что у нее неплохая фигура, но не по теперешним меркам - слишком округло-женственная, а не новомодная угловато-мальчишечья.
She was not very tall, a bit Scottish and short; but she had a certain fluent, down-slipping grace that might have been beauty.	Невысокого роста, крепко сбитая, коренастая, как шотландка. Каждое движение исполнено неспешной грации и неги, что часто и принимают за красоту.
Her skin was faintly tawny, her limbs had a certain stillness, her body should have had a full, down-slipping richness; but it lacked something.	Кожа с приятной смуглинкой, плечи и бедра округлы и покойны. Наливаться бы этому телу, точно яблоку, ан нет!
Instead of ripening its firm, down-running curves, her body was flattening and going a little harsh.	Как переспелый плод, теряло оно упругость, кожа - шелковистость.
It was as if it had not had enough sun and warmth; it was a little greyish and sapless.	Недостало этому плоду солнца и тепла, оттого и цветом тускл, и соком скуден.
Disappointed of its real womanhood, it had not succeeded in becoming boyish, and unsubstantial, and transparent; instead it had gone opaque.	Женственность принесла этому телу лишь разочарование, а мальчишески угловатым, легким, почти прозрачным уже не стать. Вот и потускнело ее тело.
Her breasts were rather small, and dropping pear-shaped. But they were unripe, a little bitter, without meaning hanging there.	Маленькие неразвитые грудки печально понурились незрелыми грушами.

And her belly had lost the fresh, round gleam it had had when she was young, in the days of her German boy, who really loved her physically.	Живот утратил девичью упругую округлость и матовый отлив - с тех пор, как рассталась она со своим немецким другом - уж он-то давал ей любовь плотскую.
Then it was young and expectant, with a real look of its own.	В ту пору ее молодая плоть жила ожиданием, и неповторима была каждая черточка в облике.
Now it was going slack, and a little flat, thinner, but with a slack thinness.	Сейчас же живот сделался плоским, дряблым.
Her thighs, too, they used to look so quick and glimpsy in their female roundness, somehow they too were going flat, slack, meaningless.	Бедра, некогда верткие, отливавшие матовой белизной, тоже начали терять женственную округлость, пропала их крутизна: зачем же они ей? Зачем ей вообще тело?
Her body was going meaningless, going dull and opaque, so much insignificant substance.	И оно хирело, тускнело - ведь роль ему отводилась самая незначительная.
It made her feel immensely depressed and hopeless.	Как горевала, как отчаивалась Конни!
What hope was there? She was old, old at twenty-seven, with no gleam and sparkle in the flesh.	И было отчего: в двадцать семь лет она - старуха, и нет ни проблеска, ни лучика надежды.
Old through neglect and denial, yes, denial.	Плоть, ее женскую суть забыли, просто отвергли, да, отвергли. И она состарилась.
Fashionable women kept their bodies bright like delicate porcelain, by external attention.	Тела светских львиц были изящны и хрупки, словно фарфоровые статуэтки, благодаря вниманию мужчин.
There was nothing inside the porcelain; but she was not even as bright as that.	И неважно, что у этих статуэток пусто внутри. Но ей даже и с ними не сравниться.
The mental life!	"Жизнь разума" умертвила ее плоть!
Suddenly she hated it with a rushing fury, the swindle!	И в душе закипела ярость - ее попросту надули!
She looked in the other mirror's reflection at her back, her waist, her loins.	Она разглядывала в зеркале свою спину, талию, бедра.
She was getting thinner, but to her it was not becoming.	Да, похудела, и это ее не красит.
The crumple of her waist at the back, as she bent back to look, was a little weary; and it used to be so gay-looking.	На пояснице набежала складка, когда Конни выгнулась, чтобы увидеть себя со спины. Как от нудной тяжелой работы. А когда-то там играли веселые ямочки.
And the longish slope of her haunches and her buttocks had lost its gleam and its sense of richness.	Ягодицы и долгие выпуклые ляжки утратили шелковистость, отлив и вальяжность.
Gone!	Все в прошлом!
Only the German boy had loved it, and he was ten years dead, very nearly.	Лишь немецкий парень любил ее тело, да и того уж десять лет нет в живых.
How time went by!	Да, летит время!
Ten years dead, and she was only twenty-seven.	Целых десять лет, как его нет, а ей еще всего двадцать семь.

The healthy boy with his fresh, clumsy sensuality that she had then been so scornful of!	Тогда она даже презирала пробуждающуюся грубоватую чувственность здорового мальчишки.
Where would she find it now? It was gone out of men. They had their pathetic, two-seconds spasms like Michaelis; but no healthy human sensuality, that warms the blood and freshens the whole being.	А теперь такой не найти. Нынешние мужчины -как Микаэлис: ласки жалкие, скорые, раз-два, и все. Нет у них здоровой человеческой плоти, что зажигает кровь и молодит душу.
Still she thought the most beautiful part of her was the long-sloping fall of the haunches from the socket of the back, and the slumberous, round stillness of the buttocks.	Все ж она решила, что самое красивое у нее -бедра: от долгих ляжек до округлых, недвижно-спокойных ягодиц.
Like hillocks of sand, the Arabs say, soft and downward-slipping with a long slope.	Как песчаные дюны: зыбко-податливые, круто заворачивающие вниз.
Here the life still lingered hoping.	Меж ними еще теплилась жизнь, надежда.
But here too she was thinner, and going unripe, astringent.	Но и сама плоть ее, казалось, стала гаснуть, увядать, так и не распустившись.
But the front of her body made her miserable.	Зато спереди жалко на себя смотреть.
It was already beginning to slacken, with a slack sort of thinness, almost withered, going old before it had ever really lived.	Грудь и живот начали немного обвисать, так она похудела, усохла телом, состарилась, толком и не пожив.
She thought of the child she might somehow bear.	Она подумала о ребенке, которого ей, быть может, придется выносить.
Was she fit, anyhow?	А может, она уже и для этого не годится.
She slipped into her nightdress, and went to bed, where she sobbed bitterly.	Она накинула ночную рубашку, юркнула в постель и горько расплакалась.
And in her bitterness burned a cold indignation against Clifford, and his writings and his talk: against all the men of his sort who defrauded a woman even of her own body.	Г орючими слезами изошла досада на Клиффорда, на его тщеславное писательство, на его чванливые разговоры. Досадовала и на других мужчин, подобных ему, кто обманом отобрал у женщины плотские радости.
Unjust! Unjust!	Это нечестно! Нечестно!
The sense of deep physical injustice burned to her very soul.	Зов обманутой плоти занимался огнем в сердце.
But in the morning, all the same, she was up at seven, and going downstairs to Clifford. She had to help him in all the intimate things, for he had no man, and refused a woman-servant.	А утром... утром все как и прежде: встала в семь часов, спустилась к Клиффорду - ему нужно помочь во всех интимных отправлениях. Мужчины-слуги в доме не было, а от служанки он отказывался.
The housekeeper's husband, who had known him as a boy, helped him, and did any heavy lifting; but Connie did the personal things, and she did them willingly.	Муж экономки, знавший Клиффорда еще ребенком, помогал поднимать и переносить его, все остальное делала Копни, причем делала охотно.
It was a demand on her, but she had wanted to do what she could.	Хоть это и вменялось ей в обязанность, она рада была помочь всем, что в ее силах.

So she hardly ever went away from Wragby, and never for more than a day or two; when Mrs Betts, the housekeeper, attended to Clifford.	Если она и отлучалась из Рагби, то на день - на два. Ее подменяла экономка миссис Беттс.
He, as was inevitable in the course of time, took all the service for granted. It was natural he should.	С течением времени он всякую помощь стал принимать как должное - следствие сколь неизбежное, столь и естественное.
And yet, deep inside herself, a sense of injustice, of being defrauded, had begun to burn in Connie.	И все же глубоко в душе у Копни все ярче разгоралась обида: с ней поступили нечестно, ее обманули!
The physical sense of injustice is a dangerous feeling, once it is awakened.	Обида за свое тело, свою плоть - чувство опасное.
It must have outlet, or it eats away the one in whom it is aroused.	Коль скоро оно пробудилось - ему нужен выход, иначе оно жадным пламенем сожрет душу.
Poor Clifford, he was not to blame.	Бедняга Клиффорд! Он-то ни в чем не виноват.
His was the greater misfortune.	Ему еще горше пришлось в жизни.
It was all part of the general catastrophe.	Участь обоих - лишь частичка всеобщего губительного разлада.
And yet was he not in a way to blame?	Впрочем, так ли уж он ни в чем не виноват?
This lack of warmth, this lack of the simple, warm, physical contact, was he not to blame for that?	Он не давал тепла, не давал простого, душевного человеческого общения. Разве нет и этом его вины?
He was never really warm, nor even kind, only thoughtful, considerate, in a well-bred, cold sort of way!	Теплоты и задушевности в нем не сыскать, лишь холодная, расчетливая и благовоспитанная рассудочность.
But never warm as a man can be warm to a woman, as even Connie's father could be warm to her, with the warmth of a man who did himself well, and intended to, but who still could comfort it woman with a bit of his masculine glow.	Но ведь может мужчина приласкать женщину, даже в родном отце чувствовала Копни мужчину; пусть он эгоист, причем вполне сознательный, по даже он способен утешить женщину, согреть мужским теплом.
But Clifford was not like that.	Нет, Клиффорд не из таких.
His whole race was not like that. They were all inwardly hard and separate, and warmth to them was just bad taste.	Равно и все его друзья - внутренне холодные, каждый сам по себе. Душевное тепло для них признак дурного тона.
You had to get on without it, and hold your own; which was all very well if you were of the same class and race.	Нужно научиться обходиться без этого, главное -держаться на высоте. И все пойдет как по маслу, если жить среди тебе подобных.
Then you could keep yourself cold and be very estimable, and hold your own, and enjoy the satisfaction of holding it.	И можно вести себя холодно и обособленно -вас все равно будут ценить и уважать, и притом держаться на высоте - до чего ж приятно это сознавать!
But if you were of another class and another race it wouldn't do; there was no fun merely holding your own, and feeling you belonged to the ruling class.	Но если вы общественной ступенькой выше или ниже - дело совсем иное. Какой смысл держаться на высоте, зная, что вы принадлежите высшему обществу.

What was the point, when even the smartest aristocrats had really nothing positive of their own to hold, and their rule was really a farce, not rule at all?	Да и есть ли у самых высокородных аристократов эта "высота", и не глупый ли фарс само их кичливое поведение?
What was the point?	Какой в этом смысл?
It was all cold nonsense.	Все это - бездушная чепуха.
A sense of rebellion smouldered in Connie.	В душе у Конни вызревал протест.
What was the good of it all?	Какая польза от ее жизни?
What was the good of her sacrifice, her devoting her life to Clifford?	Какая польза от ее жертвенного служения Клиффорду?
What was she serving, after all?	И чему, собственно, она служит?
A cold spirit of vanity, that had no warm human contacts, and that was as corrupt as any low-born Jew, in craving for prostitution to the bitch-goddess, Success.	Холодной мужниной гордыне, не ведающей теплоты человеческих отношений. Клиффорд не менее алчен, чем самый низкопородный ростовщик-еврей, только жаждет он Удачи, мечтает о том, как бы завлечь ее, эту Вертихвостку.
Even Clifford's cool and contactless assurance that he belonged to the ruling class didn't prevent his tongue lolling out of his mouth, as he panted after the bitch-goddess.	Готов, как гончая, высунув язык, мчаться по пятам Удачи, нимало не смущаясь, что самоуверенно, лишь по рассудку, причислил себя к высшему обществу.
After all, Michaelis was really more dignified in the matter, and far, far more successful.	Право же, у Микаэлиса больше достоинства и он куда более удачлив.
Really, if you looked closely at Clifford, he was a buffoon, and a buffoon is more humiliating than a bounder.	Если присмотреться, Клиффорд - настоящий шут гороховый, а это унизительнее, чем нахал и наглец.
As between the two men, Michaelis really had far more use for her than Clifford had.	Уж если выбирать меж Клиффордом и Микаэлисом, от последнего куда больше пользы.
He had even more need of her.	Да и она, Конни, нужна ему больше, чем Клиффорду.
Any good nurse can attend to crippled legs!	За обезножевшим калекой любая сиделка сможет присмотреть!
And as for the heroic effort, Michaelis was a heroic rat, and Clifford was very much of a poodle showing off.	Пусть Микаэлис - крыса, но крыса, способная на самоотверженность. Клиффорд же - глупый, кичливый пудель.
There were people staying in the house, among them Clifford's Aunt Eva, Lady Bennerley.	В Рагби порой наведывались гости, и среди них тетка Клиффорда, Ева - леди Беннерли.
She was a thin woman of sixty, with a red nose, a widow, and still something of a grande dame.	Худенькая вдовица лет шестидесяти, с красным носом и повадками светской львицы.
She belonged to one of the best families, and had the character to carry it off.	Она происходила из знатнейшего рода, но держалась скромно.
Connie liked her, she was so perfectly simple and [rank, as far as she intended to be frank, and superficially kind.	Конни полюбила старушку. Та бывала предельно проста, открыта, когда это не противоречило ее намерениям, и внешне добра.

Inside herself she was a past-mistress in holding her own, and holding other people a little lower.	Притом она, как, пожалуй, никто, умела держаться на высоте, да так, что всякий в ее присутствии чувствовал себя чуть ниже.
She was not at all a snob: far too sure of herself.	Но ни малейшего снобизма в ее поведении не было, лишь безграничная уверенность в себе.
She was perfect at the social sport of coolly holding her own, and making other people defer to her.	Она преуспела в светской забаве: держалась спокойно и с достоинством, незаметно подчиняя остальных своей воле.
She was kind to Connie, and tried to worm into her woman's soul with the sharp gimlet of her well-born observations.	К Конни она благоволила и пыталась отомкнуть тайники молодой женской души своим острым, проницательным великосветским умом.
'You're quite wonderful, in my opinion,' she said to Connie. 'You've done wonders for Clifford.	- По-моему, вы просто кудесница, - восхищенно говорила она Конни. - С Клиффордом вы творите чудеса!
I never saw any budding genius myself, and there he is, all the rage.'	На моих глазах распускается, расцветает его великий талант!
Aunt Eva was quite complacently proud of Clifford's success.	Тетушка, будто своим, гордилась успехом Клиффорда.
Another feather in the family cap!	Еще одна славная строка в летописи рода!
She didn't care a straw about his books, but why should she?	Сами книги ее совершенно не интересовали. К чему они ей?
'Oh, I don't think it's my doing,' said Connie.	- Моей заслуги в этом нет, - ответила Конни.
'It must be! Can't be anybody else's.	- А чья ж еще? Ваша, и только ваша.
And it seems to me you don't get enough out of it.'	Только, сдается мне, вам-то от этого проку мало.
'How?'	- То есть?
'Look at the way you are shut up here.	- Ну, посмотрите, вы живете как затворница.
I said to Clifford: If that child rebels one day you'll have yourself to thank!'	Я Клиффорду говорю: "Если в один прекрасный день девочка взропщет, вини только себя".
'But Clifford never denies me anything,' said Connie.	- Но Клиффорд никогда мне ни в чем не отказывает.
'Look here, my dear child'—and Lady Bennerley laid her thin hand on Connie's arm. 'A woman has to live her life, or live to repent not having lived it. Believe me!'	- Вот что, девочка моя милая, - и леди Беннерли положила тонкую руку на плечо Конни. - Либо женщина получает от жизни то, что ей положено, либо - запоздалые сожаления об упущенном, поверьте мне!
And she took another sip of brandy, which maybe was her form of repentance.	- И она в очередной раз приложилась к бокалу с вином. Возможно, именно так она выражала свое раскаяние.
'But I do live my life, don't I?'	- Но разве я мало получаю от жизни?
'Not in my idea!	- По-моему, очень!
Clifford should bring you to London, and let you go about.	Клиффорду свозить бы вас в Лондон, развеетесь.

His sort of friends are all right for him, but what are they for you?	Его круг хорош для него, а вам-то что дают его друзья?
If I were you I should think it wasn't good enough.	Я б на вашем месте с такой жизнью не смирилась.
You'll let your youth slip by, and you'll spend your old age, and your middle age too, repenting it.'	Пройдет молодость, наступит зрелость, потом старость, и ничего кроме запоздалых сожалений у вас не останется.
Her ladyship lapsed into contemplative silence, soothed by the brandy.	- И ее изрядно выпившая милость замолчала, углубившись в размышления.
But Connie was not keen on going to London, and being steered into the smart world by Lady Bennerley.	Но Конни не хотелось ехать в Лондон, не хотелось, чтобы леди Беннерли выводила ее в свет.
She didn't feel really smart, it wasn't interesting.	Какая она светская дама! Да и скучно все это!
And she did feel the peculiar, withering coldness under it all; like the soil of Labrador, which his gay little flowers on its surface, and a foot down is frozen.	А еще чуяла она за добрыми словами мертвящий холодок. Как на полуострове Лабрадор: на земле яркие цветы, а копнешь -вечная мерзлота.
Tommy Dukes was at Wragby, and another man, Harry Winterslow, and Jack Strange ways with his wife Olive.	В Рагби приехали Томми Дьюкс и еще один их приятель, Гарри Уинтерслоу, и Джек Стрейнджуэйз с женой Оливией.
The talk was much more desultory than when only the cronies were there, and everybody was a bit bored, for the weather was bad, and there was only billiards, and the pianola to dance to.	Болтали о пустяках (ведь только в кругу "закадычных" шел серьезный разговор), плохая погода лишь усугубляла скуку. Можно было лишь поиграть на бильярде, да потанцевать под механическое пианино.
Olive was reading a book about the future, when babies would be bred in bottles, and women would be immunized'.	Оливия стала рассказывать о книге про будущее, которую читала. Детей будут выращивать в колбах, и женщин "обезопасят" от беременности.
'Jolly good thing too!' she said. 'Then a woman can live her own life.'	- Как это замечательно! - восторгалась она. -Женщина, наконец, сможет жить независимо.
Strangeways wanted children, and she didn't.	Ее муж хотел детей, она же была против.
'How'd you like to be immunized?' Winterslow asked her, with an ugly smile.	- И вы бы захотели "обезопаситься"? - неприятно усмехнувшись, спросил Уинтерслоу.
'I hope I am; naturally,' she said. 'Anyhow the future's going to have more sense, and a woman needn't be dragged down by her functions.'	- Меня, судя по всему, и так природа обезопасила,- ответила Оливия. - Во всяком случае, у грядущих поколений будет побольше здравого смысла и женщине не придется опускаться до своего "природного предназначения".
'Perhaps she'll float off into space altogether,' said Dukes.	- Тогда, может, стоит их всех вообще поднять за облака, пусть себе летят подальше, - предложил Дьюкс.
I do think sufficient civilization ought to eliminate a lot of the physical disabilities,' said Clifford. 'All the love-business for example, it might just as well g°-	- Думается, достаточно развитая цивилизация упразднит многие несовершенства наших организмов, - заговорил Клиффорд. - Взять, к примеру, любовь, это лишь помеха.
I suppose it would if we could breed babies in bottles.'	Думаю, что она отомрет, раз детей в пробирках будут выращивать.